Разбить ледяное сердце

Холодный ветер ударил в окно, беспощадный и злой. На землю постепенно опускались сумерки — световой день был ещё, разумеется, не сравним с летним. В воздухе отчётливо ощущался страх неизвестности. Ходорковский замер посреди комнаты, прислушиваясь к звукам извне. Он как бы пытался угадать, проникли ли уже в здание отправленные на их поимку силовики, или нет. Тихомирова следила глазами за мелькающими за стеклом окошка тенями. Виднелись слабые красно-синие всполохи света, указывавшие на близость полицейских машин. Видимо, рассчитав что-то в уме, Алхимик развернулся и дал знак своему сообщнику. Тот кивнул и выскочил за дверь. Ходорковский схватил Екатерину за руку, грубо сжав у самого локтя: — Пошли. Девушка пискнуть не успела, как её потащили к выходу. Только у самой двери Михаил скептически оглядел её с ног до головы и удивлённо поднял брови: — Кошку-то оставь. — Не оставлю! — неожиданно громко и почти истерично выкрикнула девушка, прижимая к себе перепуганное создание, которое вцепилось мёртвой хваткой в её одежду. Алхимик удивлённо сдвинул брови, с неприязнью глядя на пленницу: — Не дури. Оставь кошку. Я не возьму её с собой. — Значит, и меня не возьмёшь, — прорычала ему в лицо Тихомирова, почти прижатая к груди мужчины. Тот сглотнул, глядя в ошалелые яростные глаза. Живой огонь. Уничтожит, сожжёт весь земной шар дотла, но не сдастся. … И в который раз, кляня нехваток времени и эту живую страсть к победе в глазах соперницы, нехотя подчинился. Вздохнул, успокаивась, и закатил глаза: — Хорошо. Так они и вышли из лаборатории, почти бегом по мрачному коридору — Ходорковский и светловолосая девушка с чёрной кошкой на руках. В другом конце здания что-то гулко грохнуло. Вероятно, пытались сломать запертую на несколько замков дверь. Екатерина вздрогнула, пытаясь поспеть за широким шагом мужчины. Кошачья тушка на руках сидела тихо, как бы понимая, насколько зол на неё Алхимик. Мужчина рывком распахнул дверь служебного входа. Спрятанная между дворами, она не обозначалась на официальном плане здания и была известна только самым надёжным сотрудникам. А сотрудников Ходорковский подбирал сам, не допуская даже мысли о предательстве. Просматривал резюме, разговаривал с людьми и никогда не ошибался. Снаружи беглецов ждал бугай, который с трудом подогнал машину поближе к переулку. — Пусти, — вырвалась, наконец, Катя и решительно пояснила под строгим взглядом светло-карих глаз: — Сама пойду. Что-то соотнеся в уме, Ходорковский кивнул и как бы нехотя разжал ладонь. На улице было мокро, скользко и довольно холодно — пальто осталось в машине у больницы. Когда Алхимик протянул ей свою куртку, девушка шарахнулась от протянутой одежды, как от ядовитой змеи. Однако рассуждать было некогда и куртку пришлось взять, завернувшись в неё с головой и прыгая по островкам снега между луж. Тихомирова прекрасно понимала, что убежать от двоих мужчин, один из которых явно раньше служил в силовых структурах, у неё не получится. Пришлось идти смирно, рядом с похитителем, бросая на него косые взгляды. Кошка под курткой царапнулась и высунула голову. Со стороны все трое, запрыгивающие в машину, выглядели как странная семья, или по крайней мере близкие родственники. Поневоле пришла на ум мысль, что Ходорковский больше подходит для неё в этой «семье» на роль отца, чем… Чем кого? На этот вопрос не было ответа. Можно было только захлопнуть за собой дверцу машины и отвернуться к окну, прижимая к себе согревшуюся под плотной тканью кошку Катю. Слышать за спиной ставшие отчётливее на улице завывания сирены и неожиданно для самой себя принюхиваться к пропахшему чем-то неуловимым воздуху. Куртка пахла нотками пряностей, сладковатыми духами, которые ещё не успели выветриться. А ещё — сыростью камеры, человеческо-кошачьим теплом и ИМ. Да, верно говорят, что у каждого человека от природы свой, особенный запах. И этот запах одурманивал, кружил голову. Девушка подобрала под себя ноги, стараясь не запачкать сиденье — получить от того же сурового водителя ой как не хотелось — и оперлась головой об изгиб автомобильного кресла. В ситуации постоянного нервного напряжения организм как бы вычеркнул ситуацию, в которой она находилась, и оставил только свой, тихий манямирок, где была тёплая кошка, любезно отданная этим загадочным человеком куртка и бесконечная поездка вникуда. Выехав дворами из бесконечной вереницы однотипных домов и миновав пронёсшиеся по направлению к лаборатории — видимо, все пришли к выводу, что здание уже не играет роли — ещё две патрульные машины, автомобиль свернул к МКАДу, следуя велению навигатора. Ходорковский тоже смотрел в окно и повернулся только когда заметил в отражении стекла, что девушка спит, уронив голову на руки. Взгляд Михаила задержался на кошачьем ухе, торчащем среди складок одежды, а затем скользнул по светлым волосам девушки. В груди шевельнулось разочарование. Отчего-то захотелось ощутить её волосы под руками, коснуться узких плеч. На лице мужчины на секунду мелькнула короткая, но искренняя улыбка, и тут же пропала под давлением привычки. Не показывай никому своих чувств. Молчи, закройся навсегда и демонстрируй только то, что принесёт тебе выгоду. Как там у Бродского? «Не совершай ошибку?..» ***** Миновав последний пост ДПС, машина понеслась быстрее, стремительно набирая скорость и плавно снижая перед дорожными камерами наблюдения. Да, их очень скоро вычислят, но к тому моменту и Алхимик, и его юная спутница уже будут в аэропорту а, может, и в небе. Приказ, отданный дистанционно пилоту личного самолёта, вступил в силу и теперь их вылет из страны был вопросом времени. Мигнув фарами, пронёсся по встречной полосе грузовик какой-то строительной компании. Машина подъезжала к аэропорту. Тёмная грозовая туча зависла над дорогой. Остаётся только надеяться, что до самой взлётной полосы она не дойдёт. Не хотелось бы лететь в подобную погоду или ждать как на иголках, что их найдут. Алхимик и без того несколько раз видел очень похожие машины, мелькавшие в зеркале заднего вида за очередным поворотом, но пока что они на поверку оказывались просто похожими друг на друга тачками. Ему определённо стоило что-то подлечить. Либо зрение, либо нервы. Автомобиль плавно свернул с трассы и прокатился вдоль обнесённого железными листами забора к стоянке у третьего терминала. Ходорковский поморщился, когда машину тряхнуло, и, собравшись с духом — боже, почему обычные действия в обществе этой девушки кажутся такими сложными? — прикоснулся к плечу спящей. Та промычала что-то и завернулась поплотнее в ту самую, отданную ей куртку. Сердце подо льдом обожгло странной, непривычной радостью. Его жест великодушия — какая к чёрту забота, Ходор, она тебе никто! Забудь об этом! — оценили и приняли с благодарностью… В этом определённо что-то было. Екатерина проснулась далеко не сразу. Как будто сквозь толщу воды чувствовала, как её потрясли за плечо, как мяукнула кошка. Глаза удалось открыть только спустя время, а потом она с трудом сдержала вздох удивления, увидев склонившегося над ней человека. Мягкие, как топлёный шоколад, глаза оказались слишком близко от её лица. Обладатель этих глаз несколько секунд не отводил взгляд а после отстранился — нехотя, со скрытым сожалением. Такой… Пронзительный, необычный и яркий, несмотря на свою холодность. Искренне хотелось узнать его ближе, разгадать сущность Ледяного короля. Такая гордая, держится уверенно, хотя и напугана. Михаил Борисович некоторое время следил за выражением её лица, постепенно скользнув в своём созерцании на губы и подбородок девушки. Такая храбрая, честная, сильная… И таким же сильным было желание прикоснуться к обжигающему, опасному пламени. Будет больно? Пусть. Главное — попробовать… И, если можно, на вкус. Дверца машины распахнулась, выпустив пассажиров из закрытого пространства, где стало откровенно жарко. Кошка была спрятана поглубже под пальто — на удивление смирная, только иногда тихо мяукала от страха — а автомобиль передан под покровительство парня-бугая, имени которого Тихомирова не узнала. На этом их пути расходились: она оставалась пленницей при своём похитителе, а его сообщник отправлялся заметать их следы. Блондинка уже не сопротивлялась, когда её подхватили под руку — хотя, справедливости ради, уже не так грубо, а скорее просто для вида. В толпе снующих туда-сюда людей было довольно просто добраться до терминала и узнать, где находится реактивная машина. Honda Jet поблёскивал белым огоньком за стеклом, отделяющим здание от посадочной полосы. Девушка со страхом жалась к Ходорковскому, невольно начиная бояться редких людей в форме, попадающихся им на пути. Срабатывал тот самый, жуткий страх детства — дядька-полицейский, который, не разбираясь, запихнёт в тюрьму. В современной России это было уже даже не смешно. Алхимик с интересом наблюдал за ней, облизывая губы, жмурясь от колючего тепла, иголочками проникавшего под кожу. С другого конца заполненного людьми зала им помахал кто-то в синей форме работника аэропорта. Котейка вцепилась когтями в плечо Тихомировой и пришлось сменить руку, подхватывая тельце под хребет и плотнее закутывая в ткань. Екатерина пошла следом за мужчиной, который молча потянул её за рукав к тому самому человеку. Да, она, конечно, слышала, что у Алхимика везде были свои люди, но чтобы настолько… Видимо, она очень недооценила своего… Врага… Пробираясь сквозь толпу, они услышали громкий голос, неожиданно долетевший из-под потолка и перекрывший объявления о вылете-прибытии самолётов. Их имена прозвучали чётко, в наступившей почти полной тишине. Люди вокруг стали оглядываться, ища тех, о ком шла речь в строгом, отданном тревожным голосом сообщении. Ходорковский скрипнул зубами и подтащил к себе блондинку, которая всё так же молча взирала на него. — Идёмте со мной, — тот самый парень в спецодежде, показывающей его принадлежность к служащим аэропорта, помахал рукой, подзывая их. Михаил Борисович поднял воротник рубашки — попытка слабая, но всё же скрывала часть лица, — и взглянул на свою спутницу, мысленно гадая: почему не убежала? Ведь лучше момента не придумаешь. Вокруг — шумная толпа, и даже сюда добрались сыскные президента. А в том, что это был именно путинский приказ, сомневаться не приходилось. Так почему? На душе скребли кошки. Вернее, одна. Та, которая Катя. А девушка и сама бы не смогла ответить на этот вопрос. Вывернуться из ослабшей хватки несложно, труднее — заставить себя уйти. Неправильное, треклятое желание остаться после спектакля в пустом зале, узнать — а что оно дальше? Каков он, тот самый знаменитый актёр, вне сцены? О чём думает, отложив маску? И потому всё нутро требовало — останься. Они дошли следом за провожатым до очередной невзрачной двери — да будет ли им когда-нибудь конец? Этим серым дверям подсобок, служебных входов, мест, где приходилось прятаться, подобно крысам. Остановившись, заметно нервничавший юноша, впервые узревший не только власть своего работодателя, но и масштаб проблем, с которыми этот работодатель был связан, по-солдатски отдал честь: — Сюда и до конца. — Спасибо. — Ходорковский и сам не ожидал от себя неожиданное слово благодарности, а потому будто бы смутился, нахмурился и показал парнишке на коридор: — Иди. Тот не преминул воспользоваться предложением и почти бегом убежал от страшного человека со странной девушкой и кошкой. А тем временем Алхимик отпустил руку Тихомировой и мрачно уставился на неё, пытаясь совладать с собой. Вдалеке послышались ещё одно объявление, аналогичное первому. За поворотом коридора затопали чьи-то многочисленные шаги. Ходорковский сделал шаг назад и неожиданно оттолкнул от себя девушку. Во взгляде Ледяного короля промелькнула горечь и злость: — Уходи. — Что? — Екатерина заморгала, не веря своим ушам. — Беги же, ну, — губы её похитителя скривились в усмешке, и он махнул рукой в сторону приближающегося звука, — ты моя заложница, я тебя отпускаю. Беги к ним. К дяде. Ну? Но девушка не уходила. Остановилась, как вкопанная, смотрела в злые карие глаза без тени страха. Скорее с грустью и раздумьем. Что творилось у неё на душе — сложно было передать словами. Да, ей бы очень хотелось бросить всё сейчас, выбежать навстречу людям в форме. Чтобы вытащили, привезли к дяде и закончился этот круговорот событий. Только вот жизнь её… А не дядина. И решать предстояло ей. И она не смогла. Не смогла бросить всё. Бросить ставшего отчего-то нужным человека. А потому, отвернувшись откоридора, где мелькали тени людей, проверявших подсобные помещения, и не давая себе шанса передумать, подступила на шаг к Алхимику и твёрдо ответила: — Не пойду. Не пойду, — предупреждающе повторила, реагируя на его дёрганный жест, выражавший немой протест. Поднялась на цыпочки и, оказавшись почти одного роста с Ходорковским, сверкнула голубым огоньком глаз. В них блестнуло что-то страстное, дикое, этакое «люблю-ненавижу», что заставило мужчину забыть о возражениях и послушно толкнуть дверь, пропуская спутницу. Они выбежал из ещё одной двери, в конце нового коридора, на посадочную полосу. В сумерках маленький рядом с гигантскими «боингами» самолётик казался замысловатой белой игрушкой, пятнышком на сером асфальте. Перепуганная кошка высунулась из-за пазухи Тихомировой, но тут же прижала уши и спряталась обратно. «Да ну вас к чёрту» — говорили ошалелые кошачьи глаза. — Давай руку, — Ходорковский взбежал по трапу и помог подняться блондинке. Холод и начинающие своё вращение турбины создавали ощущение северного полюса — ветер, поднятый крылатыми машинами, пронизывал до костей. Девушка опустилась в удобное, отделанное светлой кожей кресло и перевела сбившееся дыхание. Она никогда не была в подобных ситуациях. Никогда. И на частном самолёте лететь ей приходилось впервые. — Видишь, и животное сюда можно, — Попытался разрядить обстановку Алхимик, натянув на лицо нервную улыбку. — Пристегнись, — велел он, когда самолёт качнулся вперёд и плавно поехал по взлётной полосе. — Летать не боишься? — пришлось кричать, потому что рычание мотора перекрывало все остальные звуки. Девушка покачала головой. Страх от возможности быть пойманной исчез, и на смену ему пришёл азарт. Всё. Пути назад не было. Она стала сообщницей Ледяного короля. — Куда мы летим? Ходорковский понял вопрос и, достав из кармана мобильный, нашёл в закладках карту, ткнув на цветное пятнышко Иберийского полуострова. Екатерина демонстративно подняла брови: — Испания? Серьёзно? Видимо, серьёзно. Мужчина кивнул ей и откинулся головой на мягкое кресло, поручая пилоту заботу об их безопасности. Тихомирова долго смотрела на прикрытые веки, на острые черты лица, и прекрасно знала, что притворяющийся спящим человек чувствует её взгляд. А потом, не выпуская порядком замученную кошку из рук, решилась на ещё одну провокацию. Тоже откинулась, закрыв глаза, и как бы случайно, скользнула головой на плечо спутника. Тепло. Сильное плечо с напрягшимися мышцами. Гулкое биение чужого сердца — чаще, чем полагалось. И так… Уютно. До сердечного ёканья уютно. Раствориться в ощущениях и остаться так навсегда. И плевать, что в этой стране они уже преступники. Пытаться замедлить дыхание. Господи, опять эта девчонка с треском рушит все его планы. Ходорковский смог немного расслабиться только тогда, когда девушка уже точно уснула. Белокурая головка на его плече, прядь волос, забавно загнувшись, щекочет подбородок. За что ему всё это? Болезненно и в то же время приторно-сладко. Как разгибать замёрзшие после холодной улицы пальцы. Больно, руки начинают гореть огнём, и при этом так приятно. Что же с ним творится? Реактивный, самый быстрый не-военный самолёт давно поднялся в воздух, а его хозяин молчал, подняв глаза к потолку и не мог понять, чего хочет больше — чтобы этот полёт закончился побыстрее или чтобы не кончался никогда. ***** Крылатую махину здорово тряхнуло, когда она коснулась шасси асфальта. Жаркая, огненная колыбель Колумба, страна, чьи короли когда-то, сами того не ведая, подарили миру новый континент, встретила их нестерпимым солнечным светом. Разница в 2 часа очень много значила. В Испании ещё не зашло солнце, чьи лучи красным заревом ложились на раскалённый асфальт. По сравнению с холодом русской столицы, пятнадцать градусов выше нуля ощущались как невыносимая жара. Михаилу ну очень не хотелось будить задремавшую Тихомирову. В каждой шутке есть доля правды, в каждой провокации было неосознанное желание быть ближе. Но всё же блаженное уединение — на этот раз несравнимо более близкое, чем по пути в аэропорт, — пришлось прервать. Кошку, вылезшую из складок куртки, искать под сиденьями, не глядя друг на друга и стараясь не касаться друг друга, даже случайно. А потом, так же не глядя друг на друга, ждать, пока отъедет в сторону люк, отделяющий пространство в самолёте от внешнего мира. — Не думал о том, как мы будем на испанском объясняться? — ехидно поинтересовалась девушка, завернув безобразницу-Катю в пальто и не обращая внимания на обиженные кошачьи глаза, взиравшие на них из этого свёртка. — Я немного знаю этот язык, — совершенно серьёзно ответил ей Ходорковский. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но из-за скрываемого волнения он даже не понял ироничности вопроса. Они стояли близко друг к другу, чуть соприкасаясь пальцами — конечно, не нарочно, боже упаси, нет, нет,… Да, чёрт побери, нарочно. Смотрели на расширяющуюся полосу света, ожидая, когда смогут, наконец, вступить на горячую землю южной страны и забыть о преследовании. Может быть, они должны были что-то сказать друг другу. Что-то важное. Именно сейчас, в полутёмном частном самолёте, после того, как проспали всю дорогу, в душе наслаждаясь теплом друг друга. Должны были. Только не успели. Когда вышли, щурясь на закатном солнце, светившем прямо в глаза, замерли оба на верхней ступени трапа. С десяток чёрных автоматных стволов взметнулись вверх, нацеливаясь на мужчину и молодую девушку. Ходорковский невольно ступил вперёд, закрывая плечом спутницу. Неосозанный жест, но такой значимый. Прикрываемый всё теми же автоматами, вперёд протиснулся загорелый мужчина с рупором и прокричал на ломанном английском: — Не двигаться! Руки за голову! Вы задержаны как иностранные преступники, незаконно пересёкшие границу.