Разбить ледяное сердце

Тёплые солнечные лучи играли в золотистых волосах девушки, склонившей голову на кухонный стол. Разложенные там же бумаги чуть заметно трепетали под её дыханием. Она спала, уронив голову на папку с ценными бумагами и оставив на краю стола чашку недопитого кофе, пахнущего ванилью и кориандром. Настолько сильно, что любого аллергика уже выносили бы из квартиры вперёд ногами. Но, к счастью, в этом доме подобными проблемами никто не страдал. Были лишь уснувший под утро трудоголик и пропахшая специями кухня. Казалось бы — идиллия, что может быть лучше. Но на поверку оказывалось, что лучше было буквально всё. Дверь маленького помещения приоткрылась, пропуская вездесущую кошку и молчаливого человека, который так и не получил ни одного ответа на волнующие его вопросы. Что случилось с хитрой весёлой девушкой, раз вместо маленького ураганчика эмоций домой вернулась её бледная тень? Почему она избегала его — не отвечала на вопросы и за целый вечер сказала лишь одну фразу «Я устала. Оставь меня в покое». И почему выглядела измученной и несчастной? Даже сейчас, когда забылась коротким сном, морщилась и дышала тяжело, как будто убегала от кого-то. Алхимик плотно сжал губы, нерешительно остановившись над девушкой. Возможно, стоило бы поднять её на руки, отнести в нормальную, человеческую кровать, но злодея удерживало воспоминание об отношении Тихомировой к подобной «помощи». Екатерина не раз твёрдо давала понять, что не приемлет всяких поползновений на собственную личность. Слишком гордая. Слишком… Слишком много на неё свалилось, по видимому. Мужчина невесомым движением коснулся волос девушки, рассыпавшихся по плечам и широкому столу. Что-то случилось с его солнцем, которое могло легко обжечь или приласкать любого. Видимо, Катерина не хотела делиться чем-то тяжёлым для неё. Тихомирова вздрогнула, почувствовав прикосновение, и подняла голову. Ходорковский отдёрнул ладонь, мысленно кляня себя за дурацкий порыв. Не стоило вообще приходить — разбудил девушку и поставил самого себя в дурацкое положение. Екатерина вздёрнула нос, сдувая с лица непослушную прядь. Повела плечами, со стоном распрямляясь, и остановила взгляд на отпрянувшем от неё человеке. Спустя секунду зрачки девушки расширились от еле сдерживаемого страха. Она дёрнулась в сторону, отодвигаясь на стуле в сторону. Алхимик пристально следил, как Тихомирова опускает взгляд, силясь побороть тревогу, граничащую со странной неприязнью. Как будто он вдруг стал тем же злодеем в лаборатории, который хотел превратить её в живой лёд. — Доброе утро, — голос Кати звучал мрачно и беспокойно, как на допросе. — И тебе, — Михаил Борисович склонил голову на бок, не зная, как начать разговор. В груди стало тесно и больно, как будто ударили в солнечное сплетение, выбив весь воздух из лёгких. Что же с ней случилось? Чего она боится? И почему молчит, смотрит затравленным взглядом и в глазах отчётливо читается «уходи»? — Ты вчера очень… Мрачная пришла. — Слова давались с трудом, не в силах выразить все чувства человека с тёмным холодным сердцем. И для него, привыкшего к этому лёгкому теплу, очень остро ощущалось любое изменение, связанное с её состоянием. Почти физический холод ощущался в комнате несмотря на слепящее глаза солнце за окном. — Всё в порядке, — выдохнула Катя, поджав губы и не глядя на «своего» человека. И повторила с какой-то затаённой тоской: — Всё в порядке… — Уверена? — Ходорковский протянул руку, желая прикоснуться к ней. Положить ладонь на плечо, установить зрительный контакт. Сердце мужчины билось быстрее, нежели раньше, отдаваясь в висках. Девушка отпрянула от его руки — скорее инстинктивно, чем намеренно, но это послужило последней каплей. Алхимик рыкнул, выдавая дрогнувшим голосом растерянность и раздражение: — Да что случилось, Катя?! Тихомирова дёрганно махнула рукой, явно не ожидая такой резкости. Оскалилась, сдвигая брови на переносице в своей обычной манере: — Я же сказала — ничего! Какое тебе вообще дело? Мужчина дёрнулся, как будто порезался обо что-то острое. И правда — слова царапали больно, задевая самую душу. -… Такое, что я волнуюсь за тебя, — тихо сообщил он, помедлив, — Я вижу, что что-то не так. — Не важно, — буркнула адвокат, избегая разговора. Она не была готова говорить на эту тему. Не была готова услышать правду. Она вообще ни к чему в этой чёртовой жизни не была готова. В уголках глаз выступили слёзы — злые и горькие. Как понимание, что ничто уже не будет прежним. Ходорковский мрачно скривился, одёргивая самого себя. Хотелось схватить девушку за руку, заставить посмотреть в глаза. Ледяной король сжал руку в кулак, царапая собственную ладонь. Так нельзя было. Нельзя было давить и заставлять. Кого угодно — политических соперников, конкурентов, но не её. Только не эту, в какой-то мере высокомерную, уверенную в себе девушку, больше похожую на дикую кошку. Жестокому, заточенному под подчинение и мрак разуму сложно было усмирить свои желания. Оба гордые. Оба ни перед чем не отступят. И сейчас именно Алхимику приходилось идти на компромисс. Помедлив, он примирительно поднял руку, как бы демонстрируя нежелание конфликта: — Как скажешь, оставлю тебя в покое. Если что, — он улыбнулся уголком губ, — Я всегда рад поговорить. -… Любые вопросы задавайте, миледи, — мужчина усмехнулся, — отвечу честно. Видимо, кривоватая шутка на старинный манер должна была сгладить острые углы, разбавить повисшее в воздухе тяжёлое молчание. Но, как завещал дедушка Мёрфи, «всё, что может пойти не так, обязательно пойдёт не так». Чашка с недопитым кофе была с грохотом поставлена обратно на стол. Сверкнув глазами, девушка яростно выдохнула, скривив верхнюю губу: — Хорош. На удивлённый взгляд, который был ей ответом, процедила: — Хорош врать, говорю. Предугадывая масштабы предстоящей ссоры, кошка незаметно проскользнула к окну. Запрыгнула на подоконник и спряталась за занавески — от греха подальше; только яркие зелёные глазищи блестели на солнце. Зверь следил взглядом за девушкой, которая теперь сжала скулы, обходя кухонный стол по периметру, и говорила тихо, со скрытой угрозой в голосе: — Любые вопросы, да? — она с трудом удержалась от издевательского «милорд», — Тогда ответь на один. Всего один вопрос, Ходорковский, это ведь так мало. Она вгляделась в недоумевающее лицо любимого человека и выпалила: — Ты виноват в том, что случилось с президентом? ***** На острых скулах ютились розоватые солнечные блики. Они же, будто играюче, заползали за воротник пальто. Обнажали поселившееся на бледной шее тёмное пятно — след от укуса — и оттеняли отточенный подбородок девушки. … Больше всего ей сейчас хотелось стереть с себя эту чёртову «метку» чужого укуса-поцелуя — вместе с кожей содрать, оттереть мочалкой и горячей водой, царапая самоё себя. Так, чтобы ничто не напоминало этого человека. И, главное — Екатерина зажмурилась, дожидаясь зелёного света на пешеходном переходе — с какой наглостью он ей заявлял, что это было в прошлом? Как будто это давало ему индульгенцию на все грехи. Чёртов Кардинал. Чёртова спокойная жизнь. Тихомирова услышала писк автомата, оповещающего о начале отсчёта секунд, и, открыв глаза, ступила на первую полоску «зебры». Всего через пару домов можно было получить некий совет и поддержку — да, всё от того же, порой приставучего дядюшки-сводника. Тяжело было это признавать, но никто, кроме Соловьёва, не мог бы ей помочь в её жизненной дилемме. Несмотря на всю вредность характера Владимира Рудольфовича, несмотря на несогласие с его пропагандистскими идеями, ближе у девушки никого не было. И невольно так выходило — задумавшись, Екатерина чуть не налетела на идущего перед ней мужчину — что саркастичный журналист предугадал развитие событий, которые сейчас привели к таким печальным последствиям. Девушка невольно призадумалась, поднимаясь по ступенькам, нужно ли вообще пересказывать дядюшке разговор — а умение Соловьёва приплетать в свои интервью самые разные факты было известно всем — или можно просто рассказать суть. А разговор у двоих напарников-тире-любовников вышел весьма непростым. … Свежий ветер покачивал шторку и заставлял человека, неловко опустившегося на колени, чуточку морщиться от холода. Девушка, которая застыла, как изваяние, оперевшись спиной о подоконник, смотрела на него с неприкрытой злобой и горечью. Так вот он какой — бывший Серый Кардинал. Ходорковский всё бы отдал, лишь бы всё это закончилось. Так унизительно было — стоять на коленях, опустив голову, — унизительно и стыдно. Никто ещё не ударял так сильно по самолюбию Ледяного короля. Никто ещё не заставлял своим недоверием, как верной собаке просить выслушать. Гадкая, дрянная девчонка! Что же она с ним сделала… Сейчас он действительно тихо просил её не уходить. Поверить — в который уже раз, — что он не причинит ей зла. Но разум упрямо твердил, что Катерина права. Как она могла верить ему? Убийце — пусть убийце ради исцеления человечества, но убийце. Манипулятору, действовавшему только в своих целях. И ради этих целей готовому убивать и мучить людей. И ведь осознание своего поступка пришло к нему много позже — когда прокручивал в голове диалог с Медведевым, вспоминая фразу, сказанную несчастному изгою из общества. «Надеюсь, со мной такого никогда не случится». Случилось. И заставило понять, в полной мере осознать, как жестоко он поступил с Алексеем. Сердце даже под толстым слоем брони замирало от одной мысли о подобном поступке. А если бы подобное случилось с ней? Той, которая с таким отвращением смотрела на него? И пусть бы тысячу раз прокляла его, невольной жертвы чувства, которого клялся избегать. Главное — чтобы она была в порядке. Самое страшное осознание, испытанное в жизни — кроме того, что приключилось в далёком 2003 — осознание того, насколько мерзок был его поступок. О да. Даже самым чёрствым сердцам подчас дано раскаяние. И не менее страшно было понимание того, отчего боится его Тихомирова. Как можно верить убийце? Косвенному виновнику насилия над человеком? Тому, кто хладнокровно пытался потом этого человека убить — пусть и чужими руками? Алхимик скрипнул зубами, пытаясь справиться с собой. Он даже знал, кто именно поделился с Екатериной этой страшной правдой. И что пугало его в самом себе — так это то, что он не мог злиться на Алексея. Что-то в нём надломилось, не давая ненависти мыслить за него. Когда это вообще произошло — он не знал. Михаил мог лишь догадываться о том, что было тому причиной. Вернее кто. Та самая весёлая, невыносимо правдолюбивая злюка, которую невозможно было не любить. Ходорковский проследил глазами за тем, как девушка, обречённо нахмурившись, обогнула стол и вышла из комнаты. Тяжело поднялся, понимая, что идти за ней бессмысленно. Не вняла его словам сейчас — и врят ли изменит своё мнение. Она имела на это право. … Равно как и Навальный имел право рассказать ей всю правду. Пытался ли мужчина тем самым предостеречь девушку от общения со злодеем, или даже преследовал некие мстительные мотивы — а полностью поверить в бескорыстие оппозиционера Алхимик пытался, но в силу привычки до конца так и не смог — он точно также не знал. В любом случае было ясно одно: Алексей Анатольевич не совершил никакого преступления. Не пытался намеренно разлучить их, не исказил информацию — как позже понял, в одиночестве анализируя этот утренний скандал, Ходорковский, — рубил правду-матку. Боль, причинённая этой правдой, не была его виной. Он, Ледяной король, сам всё это совершил. Сам. В случившемся была лишь его вина. Как говорила старая-старая пословица, «всё тайное всегда становится явным» Так оно и вышло. — Мне очень хочется сказать, что я тебя предупреждал. Чуть хрипловатый спросонья голос Соловьёва действовал на племянницу успокаивающе. Девушка сжимала в руках чашку с горячим напитком, стараясь унять дрожь — на улице, в тени многоэтажек, оказалось на удивление холодно. Тихомирова порядком продрогла, так, что зубы стучали, и потому почти всё время молчала. Владимир с ласковым укором покосился на неё. На воробушка похожа. Встрёпанные ещё сильнее обычного волосы топорщились во все стороны, глаза потухли, излучая только усталость и некую грусть. Солнечно-жёлтая полоска вокруг зрачка поблекла. Деловой пиджак явно был не выглажен вчера, и висел мешком, только подчёркивая граничащую с болезненной худобу племянницы. Вообще девушка выглядела сломленной, уставшей. Хотелось как в детстве посадить к себе на колени, приласкать, рассказать, как гордились бы ей папа и мама, если бы были с ней. Журналист склонил голову на бок. Вот так оно. Выросла его революционерка. От этого становилось и грустно, и тепло на душе. Пусть они не сходились во взглядах на действующую власть, мужчина не мог не гордиться Катей. Вон какая. Умная, красивая… Только жаль — наивная, верит в чудеса, в то, что люди меняются. Вот и теперь связалась с плохим человеком в попытке привнести в этот мир справедливость. И главное — ей ведь ничего не скажешь против! Вспыхнет, как сухой порох, а отходить будет долго. Ссориться не хотелось, и потому Владимир примирительно пояснил свою реплику: — Я о том, что лучше бы вам кроме работы не общаться. К удивлению журналиста Тихомирова склонила голову, как бы кивая. Соловьёв тревожно поморщился — ни слова возражения. Видимо, и правда случилось что-то серьёзное, раз этот живой солнечный зайчик сидит присмирев, приходя в себя. — Если ты не хочешь говорить, что случилось, — сделал пожилой мужчина очередную попытку разговорить девушку, — может, хотя бы скажешь, чем я могу помочь? Екатерина подняла на него глаза, в глубине которых поблёскивали непролитые слёзы. — Та-ак, не реветь! — Шутливо прикрикнул Соловьёв и ловко отобрал у племянницы чашку, подливая свежий чай. От кофе та категорически отказалась, пробормотав что-то невнятное про «не тот вкус». — Наверное, — спустя минуту выдавила из себя Катя, отпивая несколько глотков, — нужен совет. — Я слушаю. — Если бы тебе нужно было отдохнуть от человека… — адвокат помолчала, подбирая слова, — В котором ты сомневаешься и который предал твои ожидания. Как бы ты в таком случае поступил? Владимир Рудольфович поднял брови, анализируя сказанное. Вот это ситуация, кто бы мог подумать. -… Возможно, прервал бы общение с человеком, — многозначительно пожал он плечами спустя некоторое время, — Или взял бы паузу. Если человек разочаровал тебя, заставил в нём усомниться, то зачем он нужен? Девушка вспыхнула, но тут же опустила глаза, покорно принимая совет. Дядюшка во многом был прав — если не брать в расчёт ту глубокую связь, которая успела пролечь между ней и Ледяным королём. — Полностью не выйдет. — Значит, как я уже сказал, возьми паузу. Посвяти себя работе, вспомни старые увлечения. — Соловьёв доверительно подмигнул девушке, пытаясь развеселить этого взрослого ребёнка, — О твоём присутствии в Питере никто не знает и не узнает, я об этом позабочусь. Почему бы тебе не вспомнить старые увлечения? — Прямо тут? — Тихомирова, видимо, не верила своим ушам. — Почему нет? — Ответил вопросом на вопрос дядя и подытожил: — Ты, главное, не будь мышкой, которая плачет и жрёт кактус. Если тебе эта эмоциональная разрядка не поможет — бросай своего «загадочного», поняла? Мужчина потрепал племяшку по плечу, удостоверяясь, что его слова дошли до мечтательной головы: — Я всегда готов тебе помочь. Екатерина грустно улыбнулась, кладя ладонь поверх руки дяди. Сколько бы она ни злилась, сколько бы ни было разногласий у этих очень разных людей — они трепетно любили друг друга, связанные, помимо родства, тысячей весёлых и грустных историй. Выходя из офиса, чуть повеселевшая девушка помахала Владимиру рукой, получила ответный жест из окна и, довольная, зашагала в противоположную от дома сторону. Взять отгул на новой работе было не сложно, сложнее было решить, что делать дальше. Впрочем, идея пришла довольно скоро. Отключенный телефон полетел на дно сумки, а волосы собраны вечно сдавливающей запястье резинкой. Было у девушки одно хобби, которое помогло бы ей отвлечься, обдумать своё отношение к Ходорковскому и решить, заслуживает ли этот человек веры. Пока что его присутствие ощущалось лишь тупой болью в груди, напоминая о проведённых вместе часах и днях. А ещё подсознание глодала одна нехорошая, гадкая, жуткая в своей прозаичности мысль — если ради власти он предавал, толкал людей на самые отвратительные поступки — что мешает ему поступить с ней так же? Алхимик клялся, что «это другое», что никогда не причинит ей зла и не притронется без её разрешения. Могла ли она ему верить? Быть, чёрт возьми, или не быть? Вот в чём вопрос. ***** — Знаешь же, что я должен к ней пойти. Кошка не ответила, только пристально взглянула на человека, бродившего кругами по комнате, которая казалась сейчас невероятно узкой. Хитрый зелёноглазый зверь молчал, выжидая окончательного решения хозяина — хотя и заранее будучи уверенным, что оно будет правильным. Кошки — умные существа. И если бы они умели говорить — всё равно никогда не стали бы. А может, и сейчас молчат из истинно кошачьей вредности. Кто знает. Катя, сощурившись, сидела на одной из кроватей, подминая когтями одеяло. Таинственную кошачью душу приятно грело увиденное. Она уже около получаса выслушивала пространные лекции, обращённые к ней в качестве слушательницы. О том, какой плохой её человек, как он плохо обошёлся, не рассказав правду другому её человеку… Сложно это всё было. Зверушка потянулась, выгибая спинку, и поймала на себе задумчивый взгляд. Мяукнула, наконец, в ответ, как бы предлагая прийти уже к какому-то выводу. Ходорковский отмахнулся от протяжного «мяу» и воздел руки к потолку: — Господи боже. Боже, разумеется, тоже не ответил, решив остаться солидарным с чёрной кошкой. Алхимик пристально вгляделся в окно, где мало-помалу собирались на небе тучки, и подцепил со стула куртку. Пусть он потом получит от Кати такой поступок, но всё нутро требовало найти её. Немедленно. Эксцентричная девушка могла натворить дел. Какое-то шестое чувство, которому Ледяной король всегда следовал, требовало удостовериться, что всё в порядке. Кошка Катя без зазрения совести запрыгнула к нему на плечо, не интересуясь такими формальностями, как мнение самого Ходорковского. Михаил только рукой махнул, закрывая квартиру. Маленькая путешественница успела ему полюбиться, и против такой компании он, если честно, не возражал. … Дьявольски привлекательный злодей в своём амплуа и с кошкой на плече вызвал перешёптывания в коридорах адвокатской конторы. Врят ли кто-то был в состоянии узнать в нём бывшего владельца «ЮКОСА» и ныне разыскиваемого политического преступника, уклоняющегося от судебного процесса. Мужчина в широком, слишком тёплом для весны пальто нараспашку, который цепким взглядом окидывал каждого встречного, пока не нашёл нужного человека. Юноша даже не понял, каким таким манером его умудрился прижать к стенке человек, который поинтересовался, напряжённо сцепив зубы: — Евгений, правильно? И, дождавшись чуточку нервного кивка с его стороны, заключил: — А я-то думал, человек, работающий с юридическими делами не будет сам выглядеть как нераскрытое дело. Молодой человек, поняв, что его только что назвали тёмным пятном на репутации юридической конторы, густо покраснел. Но не успел несчастный открыть рот и что-либо высказать на такую реплику, как его пронзили колючим взглядом шоколадных глаз. Сам незнакомец холодно уронил, смотря свысока: — Где Катя? — Екатерина Константиновна? Она в… — юноша в страхе земер, увидев, как часть чёрного пальто таинственного гостя поднимается, открывая огромные зелёные глазищи, — она в отпуске на сегодня. Только спустя несколько секунд адвокат рассмотрел сполна незнакомца, поняв, что нечто на его плечах является домашней кошкой. Каким образом животное там оказалось — был вопрос уже второстепенный, особенно если учесть, что эти самые вопросы задавал не он. Ходорковский мрачно кивнул, усмиряя тревогу, и хмыкнул: — Куда она ушла? — Откуда я. — Куда? Было в словах Ледяного короля что-то гипнотическое, жуткое. Подавляющее волю. Что-то, что заставило Евгения покорно пробормотать: — Что-то связанное с мотоциклами… Соловьёв говорил. Михаил с плохо скрываемой неприязнью рассматривал молодого парня. «Так вот, значит, кого ты ей в мужья пророчил, пропагандист старый» — мысленно скривился Алхимик, — «Дрожит, даже кошки испугался. Трус.» Юноша был выше него, но из-за страха перед магнетическим влиянием Ходорковского казался зажавшимся и жалким. Куда ему было до Катерины — дикой, бесконтрольной огненной стихии? Гордость за своё влияние приятно кольнула душу Кардинала. Однако времени было терять нельзя. Не утруждая себя объяснениями и уж тем более — извинениями перед раздражавшим его человеком Ходорковский тряхнул плечом, заставив кошку сильнее вцепиться когтями, и стремительно покинул коридор. Слова про загадочные мотоциклы всколыхнули в памяти рассказ девушки о её подростковых годах. … Катя была гонщицей лет так до двадцати, несмотря на все запреты дядюшкек-тётушек сидеть дома и не маяться ерундой. Упрямая вспыльчивая девушка всей душой полюбила мотоспорт когда в четырнадцать посмотрела второго «Терминатора», искренне влюбившись в образ сурового киборга на украденном байке. Влюблённость в персонажа, которую категорически не одобрил Соловьёв, перетекла в желание быть похожей на него. Были обрезаны под корень светлые волосы, найдена незнамо где кожаная куртка и девушка буквально днями напролёт умоляла дядю подарить ей байк. У всех, что называется, подростковый бунт выражается по-разному. Немного подумав, Владимир Рудольфович всё же пришёл к выводу, что лучше своеобразный, но спорт, чем алкоголь и наркотики. Начало 2010-х могло задеть взрослеющую девушку гораздо сильнее, и потому решено было пойти по пути наименьшего сопротивления. Так Екатерина Тихомирова получила в собственное владение мотоцикл — не «Харли Дейвисон», но добротный, безопасный вариант тяжёлой техники. Собственно, не бросила своё увлечение адвокат и в институте. Просто перестало хватать времени, и водительские права, переведённые в электронный вид, были затеряны в памяти смартфона. Странная у неё была история. Долгая. Весёлая. И сейчас Ходорковский мучительно переживал о том, как бы чего не случилось с юной гонщицей, решившей вернуться в прошлое и проверить свои силы спустя несколько лет. Расхаживал перед офисом, каждый раз при повороте в обратную сторону слушая недовольный кошачий мявк. Ждал запроса от собственных агентов, которым было приказано залечь на дно до его личного появления. На телефон, ясное дело, упрямая адвокат не отвечала. Оставалось только запросить отслеживание сим-карты по номеру, чтобы найти дикарку. Над головой раздался отчётливо различимый раскат грома. Михаил Борисович поднял голову вверх, остановившись, и вдохнул полной грудью наэлектризовавшийся воздух. Небо затянули тяжёлые грозовые тучи. Запах свежей земли и озона показывал лёгкие, подхлёстывая нервное возбуждение. Грозы было не миновать. Ходорковский стиснул руку в кулаке настолько сильно, что почти сразу почувствовал острую боль в ладони — неизвестно как тут появившиеся ключи впились в пальцы. Мокрая дорога могла быть очень опасной для мотоциклистки после столь долгого перерыва. Шестое чувство в который раз безошибочно подсказало Кардиналу опасность и всё, что он мог — это мысленно просить, чтобы на этом его удача не закончилась. Ему нужна была она. Ему нужна была Катя. ***** Твёрдый асфальт под колёсами приятно пружинил, возвращая в основательно подзабытые мгновения из школьно-институтских времён. Ребристая резина под руками потеплела от того, как судорожно сжимали её женские пальцы. С непривычки девушка особенно сильно вцеплялась в ручки техники, боясь ошибиться и потерять управление. О том, чтобы в первый же день гонять на больших скоростях, конечно, речи не шло. И всё же — как приятно, как упоительно прекрасно было нестись со скоростью под пятьдесят-шестьдесят километров в час по полупустому шоссе! Рабочий день был самом разгаре, и потому при выезде из города Тихомировой повстречались только несколько шофёров-дальнобойщиков в их огромных, некомпактных машинах, которые лёгкий байк без труда обогнул. Кончик «хвоста'', спрятанного под шлем, трепал встречный ветер. Радость, восторг, чувство полной и безграничной свободы — от проблем и обязательств, решений и их последствий. Верно говорят, что всё новое — это хорошо забытое старое. Екатерина обозревала проносившиеся мимо окрестности, чуть повернув голову. Мысли о сегодняшнем разговоре стремительно покидали разгорячённую голову, уступая место чисто детской вере в лучшее. Съезжая с эстакады, девушка пропустила поворот, ведущий обратно на верхнюю дорогу, и направила тихо урчащую машину вдоль основной автотрассы. Здесь было тише, пейзажи становились особенно близки, и оттого поездка казалась только более чарующей. Сумка с закинутым на самое дно телефоном была отправлена в мини-багажник, дабы не мешалась, а девушка гнала мотоцикл всё дальше и дальше от города. В этом месте дорога сменялась на более светлую и проходила чуть выше той, что шла на одном уровне с окружающей средой. То ли решено было самую нижнюю дорогу забросить, прекратив строительство, то ли она просто была временно перекрыта, но машин внизу не наблюдалось. Вверху дорога, внизу, и впереди — снова асфальт, который понемногу начинал темнеть под падающими с неба крупными каплями. Только теперь Тихомирова обратила внимание на накрапывающий с неба дождь, грозящий перейти в самый настоящий ливень. Девушка тревожно повела плечами, снижая скорость и подумывая поворачивать назад. Эта прогулка помогла ей отвлечься, мысленно набросать некие заметки для предстоящего разговора и даже затронуть внутри себя отношение к «своему» злодею. Ходорковский. Она поморщилась, ища глазами возможный выезд на располагающуюся выше автостраду. Этот человек вызывал так много противоречивых чувств, которые было так нелегко осмыслить и принять. Был ли он преступником? Разумеется, был. И впервые для девушки сталкивались такие важные и сложные понятия — долг хранительницы правосудия и живого человека. Дождь уже разлился густой пеленой, скрыв всё в радиусе десятка метров вокруг. Девушка промокла до нитки, и уже трижды успела обругать про себя непечатными словами себя, дядю, и треклятый дощщ. Сгустившаяся вместе с тучами темнота мешает рассмотреть дорогу впереди, и Катя пытается включить фары для собственной безопасности. Почему-то долго не получается — не вспыхивают спасительные огни. Тихомирова злится и опускает голову ниже, и без того с трудом различая возможные неполадки из-за шлема с плотным передним стеклом. Темень вокруг стояла непроглядная, и когда впереди показался некий свет, девушка на секунду даже выдохнула — неужели заработало? — но после всё же подняла глаза наверх. От прямого столкновения с мчавшегося по встречной полосе грузовиком юную гонщицу спас только случай и щепотка наработанного годами навыка. Мотоцикл взвизгнул тормозами, развораиваясь, и тяжёлая «морда» машины одним ударом отбросила не слишком тяжёлую технику. Удар пришёлся на заднее колесо байка, и тот, проломив дорожное ограждение, слетел с эстакады. Водительницу выбросило из кресла, швырнув о мокрый асфальт. Темно стало. Пусто. Больно. Мир стремительно потерял очертания, сократившись до размеров крохотной точки, а затем угасла и она. … Прожигающую рёбра боль можно было почувствовать, но никак не представить. Воздух из груди вышибло ударом о землю — одно чуть-чуть радовало: не смертельно. Маленькая скорость и своевременный манёвр сохранили ей жизнь. Тихомирова закашлялась, приподнимая голову и пытаясь вдохнуть хоть чуточку воздуха. Невыносимо жгло грудную клетку, как будто она переломала себе разом все рёбра, и ощутимо ныло бедро. Встать получилось далеко не сразу, а когда всё же удалось, девушка отступила назад, опираясь спиной о заграждение. Боль была слишком сильной, чтобы нормально соображать, но что-то подсказало адвокату стянуть с головы бесполезный сейчас шлем. На голову тут же обрушились водяные потоки, смывая выступившие на глазах слёзы. Тихомирова прислонилась к треклятому заграждению — мокрая насквозь, с красными от ссадин руками и ноющим тупой болью телом. Как тут оказался незамеченный грузовик? Как не заметил едущего навстречу мотоцикла? Вероятно, причиной всему была темнота и дождевая завеса, что не позволила водителю вовремя разглядеть нужную полосу и крохотный лёгкий байк. Она была жива — и это главное. Но где? Где она была? Одна, на малоиспользуемом шоссе, с разбитым мотоциклом и, судя по ощущениям, не способная пройти больше километра за одни сутки. Бедро отдавалось вспышками тупой боли. Девушка откинула голову назад, стараясь не зарыдать. Господи, какого чёрта? … Темнота и шум дождя скрадывали звуки и образы, находившиеся даже в нескольких метрах от человека. Но этот голос Тихомирова узнала сразу. — Катерина! … Не поверила сначала, что такое возможно, только решила, что бредит. Но потом, когда с трудом разлепила глаза, смаргивая с ресниц влагу, всё же пришлось поверить. Ходорковский, выпрыгнувший из остановившейся машины, в несколько прыжков оказался рядом с девушкой и дёрнул её к себе. Больно стало в груди и спине, когда Тихомирову крепко стиснули в объятиях, но это уже не играло роли. Ведь теперь, когда рядом был он — можно было сделать так много. Просто повиснуть на человеке, вцепляясь пальцами в мгновенно промокшую под ливнем одежду. А потом, когда руки с пояса всё же исчезли, облегчая дыхание жертве катастрофы, снова опереться для пущего баланса на ограду и притянуть к себе Алхимика, обнимая за шею. А ещё можно было ухватиться за воротник злодея, целуя того, до бесконечности кусая чужие губы, влажные от дождя. В каком-то жадном исступлении прижиматься, несмотря на собственную очевидную слабость и головокружение — потому что в мозгу искрой мелькнуло осознание того, что она и впрямь осталась жива. … А после того, как поцелуй, наконец, разорвали, Екатерина заговорила быстро, сбиваясь и стряхивая с мокрых прядей волос противную влагу. Говорила долго, пытаясь объяснить, как попала сюда, и в заключение неожиданно спросила: — Почему… Почему ты здесь? — Я волнуюсь за тебя. — Повторил утреннюю фразу Кардинал, который сам в этот момент не был в состоянии связать и пары слов. Долгий взгляд. Светло-карие глаза и ярко-голубые. Свет и тень. И бесконечное обещание, которое в этот раз было услышано: «я никогда не причиню тебе зла» «Я за тобой пойду до конца» — добавил от себя Михаил, осторожно перемещая руку на бок адвоката и помогая ей идти. … Им ещё так много предстояло высказать, выяснить, обсудить. Так много высказать — того, что было сказано во время ссоры и пришло на ум после неё. Но главный вопрос — о доверии — был решён. Именно это было главным, когда напарники подходили к автомобилю, из открытой дверцы которого выглядывала любопытная кошачья морда. Катя улыбнулась тёзке, которая не спешила выходить под дождь, благоразумно дажидаясь людей в тепле. И, может быть, ей это только показалось, — но кошка подмигнула ей в ответ, как бы резюмируя то, что уже заранее предугадала: «Всё будет в порядке, подруга. Верь ему»