Колодцы

Если долго говорить себе "не плачь", в конце концов обязательно заплачешь. Чувствуя на лопатках теплые ладони, у уха - спокойное, мерное дыхание, Антон жмурился, удерживая слезы. Как не хотелось плакать перед ним, как не хотелось отстраняться, пряча лицо, шмыгая носом и усердно изображая внезапный приступ простуды, отворачиваться, бормотать что-то несвязное, что-то о соринке в глазу, о простуде. Поблагодарить за оказанную нежность и сбежать за дверь с рыдающим от смущения сердцем и плотно сжатыми губами. Он впервые чувствовал запах его духов так отчетливо, так ярко - немного хвойный, освежающий аромат с примесью весеннего дождя. Каждый робкий, почти неслышный вдох переносил все дальше и дальше - в сгущающуюся дымку утреннего тумана, как остатки лесного сна скрывающуюся в темной, живой влаге оврагов. Все дальше и дальше по узким тропам вел его запах, через быстрый ручей, сквозь густые заросли, ласково треплющие по волосам, обводящие скулы и розовеющие уши. Выше и выше, по мшистым камням, меж которых маленькими озерами сияла хрустально-чистая вода, лишь изредка затянутая ряской. Выше и выше, пока... - Антон, послушай, - тихий голос разбил на крохотные осколки возникший вдруг образ, но в самом последнем, запавшем в сердце клочке яркой фантазии Антон успел увидеть две подозрительно знакомые спины, стоящие на вершине утеса, обдуваемого всеми ветрами, и чистый, как дыхание леса, как горная речка, взгляд из-за острого плеча, улыбка и кивок, хитрый прищур с лучиками морщинок, - Посмотри на меня и послушай. Мягко надавил на плечи, уверенно коснулся подбородка, вынуждая обратить влажные глаза на себя, устало выдохнул. Согревающие руки исчезли, взгляд снова стал пронизывающе-понятливым. - Я не смогу теперь попросить Стаса защитить тебя, ты понимаешь, да? - с этим аккуратным тоном Шастун успел познакомиться, такой бесцветный, шуршащий, он обрамляет обычно голую и жестокую логику; логика - сильная карта, ее бил только старый потрепанный туз - хитрость и ложь, - Но ты хотя бы причину скажи. - А зачем? - прокол, Антон готов был разорвать себя в клочья, он сразу выдал половину своих намерений, голубые радужки опасно блеснули. - А затем, что это поможет мне намекнуть администрации о возможных проблемах, понимаешь? - Может это я вообще драку начал, откуда вам знать? - резкость мелькнула в голосе режущей воздух чайкой, громко ругнулась, Арсений недовольно хмыкнул на это, вознеся глаза к потолку. - То, как ты это сказал, Ушастик, полностью тебя выдает, поэтому даже не пытайся от меня увильнуть. Если хочу знать причину - узнаю в любом случае, от тебя или нет - не так уж и важно. Так почему тебя избили? - Меня не избили! - начал было Антон, но, не дав и слова сказать, литератор подтянул его лицо к себе, крепко ухватив за подбородок, - Что вы... - А это? - даже легкое касание пальцев к ссадине отдавало жгучей, неприятной, зудящей болью обмороженной и вместе с тем раненной кожи, - А это? Тут ловкие ладони опустились много ниже, сквозь свитер обвели бока под ребрами. Антон замер, поймав непонимающий взгляд, увидев, как темные брови сдвинулись к переносице, голова наклонилась чуть на бок, блеснув челкой в тусклом свете библиотеки. - Не здесь, - Шастун едва сдерживал победную улыбку, с удовольствием наблюдая за тем, как дернулся уголок чужой губ вниз, как взгляд вильнул в сторону, будто уворачиваясь от неприятных мыслей о том, что он, Арсений Сергеевич Попов, посреди школьного корпуса стоит, приложив ладони к талии ученика... - А где? Если по спине, то поворачивайся и показывай, - металл зазвенел в голосе, он сложил руки на груди, готовый к упорному словесному сопротивлению, - Опережая все возражения, скажу - если ты не собираешь идти к медсестре в ближайшее время, в чем я нисколько не сомневаюсь, то мне нужно знать точно, не отбили ли тебе почки и все ли в порядке с позвоночником. Так что поворачивайся и задирай свитер, если били по спине. Иначе я сам посмотрю. - Это насилие над личностью, - пытаясь всеми силами унять разогнавшееся сердце, Антон накрыл губы маской милой улыбочки, умоляющей прекратить допрос, отпустить с миром и никогда больше не вспоминать об увиденном и услышанном, но улыбка вышла кривоватой - мешала опухшая губа, - Со мной все хорошо, я уверен точно в том, что... - Раздену сам сейчас - и это уже будет насилием над личностью, - не двигаясь с места, даже со все так же сложенными на груди руками, он прищурился, и дрожь прохладными пальчиками вцепилась Шастуну в запястья, судя по напряженным мышцам, решительному взгляду и пропавшей вдруг куда-то мягкости милого учителя литературы, вдохновленно, с сияющими глазами вещающего о Достоевском, Антону грозила реальная опасность, - Покажи немедленно. - Да с чего вы решили... - увидев, как уверенно преподаватель делает первый шаг ему навстречу, Антон испуганно ойкнул, развернулся, торопясь подцепить гудящими от усталости руками край свитера. Но Арсений Сергеевич справился и без его участия, медленно ведя распахнутыми ладонями по спине, он приподнял шерстяную материю чуть не до ворота, придирчиво осматривая покрасневшую в некоторых местах кожу. Теперь каждое прикосновение казалось горячим, почти обжигающим. Он медленно ощупывал подозрительно припухшие места: у самого позвоночника - россыпь крохотных острых точек, его случайно ударили самым краем сапога -, под лопаткой уже начинающий наливаться противной синевой с желтыми прожилками синяк - след острого нуриковского локтя -, слева, у резко выделяющихся ребер - четкий отпечаток кулака. Кислород кончился, когда ловкие пальцы скользнули по боку на живот и выше, к солнечному сплетению. Антон зажмурился, алея, не желая видеть отражение в черном зеркале большого окна, слишком много оно показало в прошлый раз. Одного лишь подозрения было достаточно - зрелище медленно скользящих по животу, ребрам ладоней с тонко обрисованными костяшками вызовет совершенно ненужный розовый блеск на щеках, заметный даже на обожженной морозом коже. - Антон, больно? - пальцы медленно надавили, почти неощутимо, так, что где-то пониже затянулся горячий узел, - Говори. И снова этот тон. Вяло кивнув, Шастун все-таки посмотрел в окно, заметив даже издалека обеспокоенное выражение на лице преподавателя. - А теперь, - реки резко исчезли, его развернули, придерживая за плечи, - А теперь ты скажешь мне две вещи. Услышал? Две вещи ты мне скажешь и даже спорить не будешь, понял? Краски отхлынули от лица, волосы-пружинки даже, кажется, распрямились, пряча испуганный блеск зеленых глаз. Антон отступил на шаг, не смея, однако, отвернуться от Арсения Сергеевича, даже посмотреть в другую сторону, потому что впервые он позволил себе злость - не холодность, не отстраненность, граничащую с неприязнью, а злость. Её слабое отражение однажды проскальзывало в его голосе, в том, как он сжал мел тогда, прикрыл глаза, глубоко, до еле слышного свиста, выдохнул и с вежливой до скрипа улыбкой обернулся к ввалившемуся в класс физику. По школе ходили легенды об их вражде, зародившейся с первого взгляда, первого разговора и первого спора о важности гуманитарных предметов в жизни учеников. Теперь же от его дрогнувшей ресницы можно было зажечь спичку, от проворно крутящих кольцо пальцев - дом, столько скрытой энергии таилось в каждом движении и даже в том, как размеренно вздымалась под рубашкой грудная клетка. - Первый вопрос, Шастун. Почему вы дрались? - логика исчезла, все карты - на столе, осталось только взять в руки ножичек для бумаг и накинуться с ним на оппонента, впрочем, Антон был уверен в своем проигрыше, когда взрослые говорили с ним так, становилось ясно - тут либо неси откровенную чушь и беги, надеясь, что разъяренный барс не броситься в догоню, либо ложись кверху лапками, и говори, как есть. - Потому что я... - "Гей. Давай, скажи ему, посмотри, как удивленно вытянется лицо. Как он отступит, потупит взгляд, забормочет что-то о не всегда находящих ответы вопросах, о жестокости судьбы, о полном бесправии взрослых в некоторых вопросах, о мирового масштаба проблемах и прочей лабуде, о которой учителя вспоминают, сталкиваясь с по-настоящему серьёзными проблемами" - пропищал внутренний голос, гадливо смеясь и перебирая пушистыми мушиными лапками. - Потому что мы просто не поделили курилку. А потом словесная перепалка была, из-за фигни какой-то, я даже не вспомню причин. И на волейболе потом тоже проблемы, командный спорт... Кажется, он просто не может понять то, что я от него отличаюсь, ну, знаете, когда человек общается с другими людьми, он привыкает к одной модели поведения, к одним интересам и хобби, а тут я такой весь из себя, - чувствуя, что заговаривается, что путает местоимения, пытаясь скрыть известное, как он предполагал, им обоим имя, Антон сглотнул, жажда мучила ужасно, в последний раз он пил хоть что-то часа четыре назад, когда прикончил бутылку сладкого холодного чая в пару глотков, лишь бы в животе не селились стада ежей, - Другой. Художник там. Вот они и выдумали себе врага. - Хорошо говоришь, - Арсений Сергеевич улыбнулся самым краешком губ, позволяя себе отойти от ученика на мелкий шажок, прислониться к парте бедрами, - Хорошо... Следующий вопрос. Когда ты в последний раз ел, Антон? - Два часа назад, - отчеканил парень, прекрасно зная, что три часа назад вместо поглощения ужина и полагающуюся в качестве десерта булочки с корицей и крепкого чая - в этот раз сахар не добавляли совсем, ему Дима похвастался - он отсиделся в туалете, подрагивая от накатывающей тошноты, в этот раз не пришлось ничего выдумывать, желудок скрутил прозаический страх приближающейся неуловимо драки. - Врешь ведь, - усталая грусть слышалась в хриплом голосе, он выдохнул, успокаивая ярость, вспыхнувшую следом за обреченным выдохом, Шастун отошел на полшага, ища руками стол, он не был готов защищаться, не сейчас, не после мокрой, горячей, остро пахнущей дезиком возни в снегу, - Ты врешь, Антон. - Нет, не вру. - Врешь. И, поверь, завтра тебе придется врать раз в десять больше каждому встречному-поперечному, потому что всем будет интересно, где ты заработал синяк на пол-лица. Поэтому, чтобы сохранить силы, скажи правду хоть сейчас. Или просто покивай, понял? - легкий кивок вызвал у преподавателя слабую улыбку, - Тогда давай начнем допрос. - А можно завтра? - Завтра ты снова прикинешься дуриком без проблем, и потому, нет, нельзя. - Тогда давайте вы тоже на вопросы будете отвечать? Знаете, чтобы я снова врать не захотел, - чувствуя, как к горлу подкатывает паника, Антон схватился за последний шанс, о скрытности Арсения по школе ходили легенды, и, может быть, его отпугнет такое желание простого ученика... - Ладно, - он пожал плечами, сложил руки на груди и вымученно улыбнулся, - Твой вопрос - первый. - Почему это вы вдруг решили, что я давно не ел? - играть скепсис Антон умел прекрасно, но теперь, под всевидящим взором литератора, навык показался никудышным даже ему самому - голос вздрогнул на последнем слове, ноги сами собой неловко подогнулись, опуская хозяина на неожиданно свободную от бумаг учительскую столешницу. - Потому что тебя сильно ударили в живот и чуть выше, обычно такое вызывает рвоту, - снова это легкое пожимание плечами, будто он все досконально объяснил. - Так а может я и... - начал было парень, но преподаватель весьма красноречиво постучал подушечкой указательного пальца по кончику носа, чуть приподняв брови, - Ясно. Ваш ход. - Когда ты ел в последний раз? - видя, как машинально-скучающе ученик закатил глаза, Арсений раздраженно хмыкнул, - Не придуривайся, это важный вопрос. - Когда это у вас в лексиконе появились такие слова? - попытка отшутиться была встречена стремительно холодеющим взглядом, - Ладно, ладно, я с утра сегодня был на завтраке, все в порядке. На обеде тоже был, вы могли меня видеть. - Ты не ответил на мой вопрос, - как видно, попытка схитрить была встречена еще холоднее. - Я нормально поел, все хорошо. Что там у нас было? - обрывки воспоминаний неохотно складывались в невеселую картинку - на тарелке было какое-то странное месиво из каши, фруктов и ягод, чай, - Но яблоки в овсянке не люблю, поэтому догнался Эдовской булкой. И щи я тоже не люблю, поэтому... - Поэтому ты ушел курить, - резко прервал его ленивый монолог Арсений Сергеевич, - А теперь послушай меня ещё раз. Я не хочу становиться для тебя врагом, не хочу следить за тобой и доносить директору, но и видеть тебя изможденным тоже не хочу. Антон... - и снова секретная техника - плавно подойти, взять за руки, согревая похолодевшие пальцы, посмотреть в глаза, - Пожалуйста, если тебе некомфортно, если ты боишься по каким угодно причинам есть в столовой - приходи утром сюда. Минут за двадцать до завтрака. Обещаю не тяготить своим обществом. Уверен, Марьяна не будет против отдавать мне две порции вместо одной. - А директор? - неожиданно светлая улыбка на секунду ослепила Антона, он даже не сразу заметил... - С Павлом Алексеевичем я разберусь. Не сразу заметил, что очаровательных ямочек на щеках нет, а в глубине зрачков будто снег растаял - такая чистое, умелое притворство. - Моя очередь, - Антон сжал чужие руки, уже вознамерившиеся исчезнуть, отвел глаза на секунду, собираясь с мыслями, - Почему бы вам просто не позвонить моим родителям и не рассказать им всё? Или не доложить директору? Почему вы так возитесь со мной? - Потому что я не знаю ничего о твоих с ними отношениях и не желаю выставить тебя в невыгодном свете. Потому что Воля, будучи невероятно понимающим и чутким человеком, тем не менее позвонил бы твоим родственникам. Он, как один из лучших отцов в мире, свято верит в правоту родителей. Потому что ты тревожишь меня, Ушастик. Пол под ногами содрогнулся, воздух сгустился, затвердел и с оглушительным грохотом лопнул, перед глазами мелькнул черный подол обморока, тут же исчезнув. Сердце, схватившись за стальные прутья грудной клетки, изумленно вскрикнуло и на пару мгновений остановилось. Гладь озера лжи в чистых голубых глазах прорезал острый плавник какого-то чудовища - страшного даже для самого обладателя этих глаз. Что-то до боли Антону понятное мелькнуло в мирном снегопаде радужек. Беспокойство. Волнительная дрожь в руках, пробирающаяся ловко к груди, к голове, дрожь, возникающая при виде несчастья особенного человека. Димы, когда он осатанело ругался на химичку, сдерживая слезы; Эда, когда он в очередной раз нервно тянул компанию к курилке, бормоча себе под нос что-то почти неслышное ("все будет хорошо, так Лиля сказала") и нервно набирая зазубренный до ноющей зубной боли номер сестры; Дани, когда тот лениво опускал взгляд с потолка и шептал что-то об усталости, сонливости, об ужасный ночах, полных странных снов и белых кристалликов, оставшихся на ресницах после высохших слез - он стыдливо стирал их ребром ладони и жаловался на какие-то воспаления. Самого Арсения Сергеевича. Особенно его. Его Шастун не мог хлопнуть по плечу или, грустно качая головой, крепко обнять за плечи, не мог выспросить почему перед уроком он снова с таким раздражением выключал телефон, почему все чаще на первую пару приходил с чашкой кофе и глазами такими усталыми, что сердце щемило. Он мог только наблюдать, наблюдать, стараясь хотя бы не расстраивать сильнее плохо написанным тестом. Преподаватель же имел над ним полную власть: узнать, следить, не скрываясь почти, он мог договориться, а мог и заставить. Прежде всего потому, что Антон не нашел бы в себе сил отказать. Сидя на полу в ставшей уже почти общей комнате, Даня молча загибал пальцы, считая. Эд за пять минут непрерывного монолога умудрился сказать всего двадцать приличных слов - предложения строились в основном из междометий и ругательств. - Понять не могу, - он сел на подоконник, резким движением попытался вытащить из пачки сигарету, но, перестаравшись, сдавил ее посередине, - Блять. Тох, какого хуя, короче? - Я устал, пиздец, давай завтра. Мне уже Арс все мозги с этим выебал, - пробормотал Шастун, устало опускаясь на кровать, - Данон, сколько там набралось? - Немного, но больше, чем в тот раз, когда вы поругались на баскете, ты улучшаешь качество речи, Эд, - тот пожал плечами, широко зевая, - Нам всем пора по койкам, господа, а то завтра твой обожаемый литератор нам шеи свернет, когда полусонные припремся. - Он не мой. - Ты его "Арсом" назвал только что, поэтому не выебенивайся тут, - проворчал Выграновский, - И, кстати, готовьтесь новый заказ делать, Лиля, видимо, все-таки не поедет в горы в феврале. Спокойной ночи. Антон вышел, коротко кивнув и тихо пожелав "спокойной" в ответ. Вообще-то к Данону с Выграновским он зашел за сигаретами - свои совершенно неожиданно кончились, оставив после себя кучу мусора, приторно пахнущую сладостью лежалого табака и шуршащую полиэтиленом. Тащиться к себе не хотелось совсем - если раздолбайский дуэт вполне способен был обойтись обтекаемым "какого хуя?", то Дима, по собственной воле или нет - неважно, всегда вытягивал из Антона всю подноготную. Пол под ногами тихо поскрипывал. Ведя кончиками пальцев по стене, Шастун прикрыл глаза и прислушался. Теплые, чуть колючие стены пропускали в коридор слабые отголоски чужого бубнежа - что-то о фильмах, музыке, о том, какой Ванька Григорьев дурак, о том, что скоро их повезут в кино. Улыбка сама собой подтянула уголки губ вверх - сама идея похода в кино радовала, она обещала долгую поездку в теплом автобусе, громкий смех Эда, и посапывание Дани на узком татуированном плече. Отплевываясь от чужих рыжих волос, Выграновский будет что-то увлеченно рассказывать, активно пытаясь влезть в узкий зазор между местами. Дима, закатывая глаза, в один момент раздраженно пнет его сиденье, закроет лицо руками и наигранно помолится каким-нибудь богам - лишь бы неугомонный друг заткнулся и дал ему вздремнуть немного. Антон, конечно, фыркнул бы на это замечание и продолжил с улыбкой наблюдать за тем, как ворчат друг на друга Эд и Поз, как разбуженный их перепалкой Даня зевает и, не рассчитав громкость голоса, чуть не орет на весь автобус "да завалите вы свои ебальники". Тутже рядом материализуется рассерженный Шеминов и пообещает завалить его на следующей контрольной. Мечтательно вздохнув, он отлепляется от стены и идет дальше. Раньше темнота пугала его. Пугала до подрагивающей нижней губы и тихого "мама". Его зов диким тощим зверьком выползал из под одеяла, пробегал по комнатам еле слышными отзвуками. Пусто. Ключ в замке повернется ближе к полуночи, когда, тяжело дыша, она войдет в квартиру. Скинет чуть не на пол тяжелую старую шубу, пахнущую сладковатым душком маршрутки, со звонким перестуком поставит на полочку дорогие сапожки - роскошь почти непозволительная в их положении, но у прошлых отлетел каблук, молния смыкала зубастую пасть со злобным скрежетом - глубокий вдох, она проходит мимо его комнаты, прикрывает дверь. Иногда она садилась рядом, и он на пару секунд переставал дышать, притворялся спящим, потому что знал - маленькие мальчики должны ложиться в половину десятого. Предательская детская улыбка не трогала губы, он научился управлять ею в первые пару недель таких ее задержек. - Антоша? - ее шепот пах старой помадой и январским холодом, ее нежные ладони - кремом с какой-то алтайской травой, так, что он каждый раз невольно вдыхал поглубже, лишь бы удержать этот момент полной безопасности и чего-то дикого, далекого, щерящегося темными кронами, рычащего голодными животными, - Спи, вороненок, спи. Тут губы обычно вздрагивали, он чувствовал, как трепещут ресницы. Вороненок. Он всегда любил гонять птиц, врываться в их курлыкающий, покрякивающий круг, разбивать его на отдельные взлохмаченные клубки перьев и острых коготков, клювов и мутно-рыжих радужек. Воробьи, голуби, даже чайки - он застывал, глядя восхищенно на то, как они взмывали в воздух. Только ворон не трогал, на них он смотрел с опаской, а их умные, зоркие, чернильные капельки глаз заинтересованно смотрели на него в ответ. Он всегда повторял за воронами этот жест - наклонить голову к плечу, чуть подаваясь вперед, хлопнуть глазами, будто спрашивая: - О чем ты думаешь? - Что? - О чем ты вообще думаешь, Антон? - Дим... - он устало выдохнул, валясь на кровать в одежде, даже не снимая кед. - То есть погоди. Ты все это время бегал от нас, не ел нихуя, не отпирайся, я заметил, рычал на Эда и весь мир, потому что знал о планах Нурлана? Ты ебанутый, Шастун? Нет, правда, я серьезно спрашиваю, - два резких, широких шага, таких смелых, громких, и Дима рядом с кроватью, - Антон, отвечай. - У тебя что, один вокабуляр с Арсением Сергеевичем? - диковатая усмешка криво растянула губы, - Всё уже нормально, Поз, узбагойзя, больше не тронут, мамой клянусь. - Это не ответ, я жду, - Грек был настроен решительно, он сел у кровати и показательно повозился, устраиваясь поудобнее, - Говори, иначе обижусь. Что послужило причиной и почему ты не рассказал? - Бля, - он глубоко вздохнул, поморщился от боли в ребрах, все-таки ссадины и синяки были совсем свежие, - Ответ "я еблан, прости" не принимается? По недовольному лицу вижу, что нет... Да не кривись ты так, понял. Сейчас... Собрался с духом, прикрыл глаза. - Антон, - теплая рука легла на его плечо, нерешительно пожала, уловив судорожный от боли выдох, спустилась к ладони и сжала, - Я ведь не осужу, помнишь? Один за всех и все за одного, все пидорасы, мы - Д'Артаньян и прочее. Не осужу. - По-гейски звучало. Кстати, из-за этого и отпиздили. Нурлан решил почему-то, что я гей. Там... Бля. Помнишь, мы пили как-то после твоей ссоры с Кузнечиком? Вот, мы с Эдом как-то перебрали немного, видимо, и пошли сосаться в толчок, - растягивая слова, подыскивая все более и более грубые выражения, Антон жмурился, считал вдохи и выдохи, совершенно не замечая, как сдавливает позовскую ладонь, - Сосались-сосались, а потом как-то рассосались. Поняли, что натворили хуеты и я попросил его уйти, потому что одиночество одиночеством, но братву на письки не меняют, да? - Если вы оба не против, почему нет? Мы с Даней будем в ахуе некоторое время, без стеба не обойдетесь, в этом никаких сомнений, но если вы не хотите только из-за какой-то там условной братской чести, то это бредятина полная. - Не, Димка, это не так работает. Эд красавчик, но мне не нравится. - Это потому что он не старше тебя на десярик лет? - улыбнулся Позов, кладя голову рядом с его боком, виском касаясь теплой кожи, налившейся противной смесью синего и желтого. - На восемь с хвостиком, - практически машинально поправил его Антон, и невесело хмыкнул, - Но в общем ты прав. - К теме. - Да. Эд ускакал. - Нам он сказал, что тебя там полоскает вовсю из-за пива. - Забей, это такая гейская солидарность. Прости его за ложь, мы оба просто стремились к тому, чтобы забыть об этом и никогда не повторять больше, к тому же он не знал точно, хочу ли я, чтобы вы знали об этом. Я вам доверяю, это понятно и без лишних слов, но, короче... Да и вообще меня потом и правда вырвало. - Забью, пойму, прощу, всё нормально. Рассказывай. - Да... Я сижу некоторое время в ахуе, думая о том, что чуть не трахнулся с другом в школьном толчке. И тут этот... Эти... Короче, Нурлан. Я в панике, потому что не понимаю, что конкретно они видели. Судя по звукам, Выграновский успел добраться до лестницы как минимум, значит, они либо не видели ничего, либо поймали его вдали от туалета, чтобы нас разделить. Нурик начинает затирать, мол, я пидор и вообще он бы меня и тут прям отпиздил, но не хочет проблем. Я все еще в ахуе. Мы расходимся. А потом меня все равно бьют, просто попозже. Истории конец, ничего интересного вообще-то. - Почему ты не сказал? Мы ведь могли решить этот вопрос. Хотя бы просто ходили рядом с тобой, не дали бы... Вот так... А ты прятался, мы решили не лезть особенно, чтобы ты рассказал тогда, когда готов будешь. - Я не рассказывал, потому что знал примерно, что вы будете делать. Спасибо, я вас за это люблю пиздец, но если бы Нурик и компания заметили, что вы меня поддерживаете и на них волками смотрите, а Эд точно не удержался бы и рыкнул пару раз, то в эту историю попали бы мы все, а ты, между прочим, в конфликты лезть не должен, если хочешь тут остаться. И, честно, за Выграновского я очень боюсь, он ведь... Он ведь на эмоциях и признаться мог, разболтать кучу всего. И это всё плюсом к тому, что я не знал точно, отпустили они его с миром из стратегических соображений, чтоб не орал, или просто не видели, что мы целовались. - А тебе не приходило в голову то, что Эд бы в любом случае увидел кого-нибудь, выбегая из туалета? Не? - Нет? - Антон застыл, вверх по ногам, животу, груди, полз холод оцепенения, сжимал икры, бедра, скручивал в крепкий ледяной узел мышцы внизу живота, - Я даже... Даже не подумал. Хотя это все равно мало что меняет. Вам с татушником лучше не высовываться. - Да, это мало что меняет, потому что ты все равно поступил тупо. Идиотски, - тихая злоба вынудила Шастуна приподняться на локтях, наблюдая за тем, как старательно Дима глушит эту злобу, как прикрывает глаза и глубоко вдыхает, - Мы бы, Антон, нашли выход. Вовремя донесли, если нужно, обговорили все с Шеминовым... - И это разозлило бы их еще больше, - он вклинился, почти не думая, очарованный тем, как медленно появляются и исчезают волны ребер на боках друга, как его руки излишне спокойно лежат на коленях, - Пойми, вы ничего не могли сделать. - Нам решать это, Антон, могли мы что-то или нет. Ты обязан был сказать, потому что так делают друзья. Просят помощи. А ты всегда хочешь отдалиться. Дать и не попросить, оставить в долгу. Случайно открыв какую-то тайну, не рассказать, а попытаться замазать все это, заштукатурить шутками. Надоело, Антон. Надоело то, что ты не доверяешь нам. - Я забочусь о вас! - сев на скрипучем матрасе, Шастун задохнулся от нахлынувших вдруг слез, слез, выбитых из него жестокой несправедливостью - Я не хочу потерять тебя или Эда, я не хочу, чтобы у вас были проблемы всего-то из-за моего конфликта, я не хочу... - Чувствовать себя виноватым? В том, что меня, как ты думаешь, выпрут из школы, в том, что Эда могут, как и тебя, побить. Тебе проще, если виноватыми себя будем чувствовать мы. - Вы не знали и ничего не могли сделать. - Ты постарался, - хмыкнул Позов, он сел на край его кровати, выдохнул с присвистом, сложил руки на груди, - Антон, ты не прав, знай. Мы или помогли бы, или огребли вместе. Если ты не доверяешь нам - ладно. Признаю, мы знакомы не десять лет, чтобы вот так и сразу, но, пожалуйста, если дело в другом, говори. Что угодно. Когда угодно. Даже если я буду в говнище пьяный. - Ты не бываешь в говнище пьяный. - Гипотетически. Договорились? - нужная пауза сгустила краски, Антон потер ладонями лицо. Согласиться, значит, стать по-настоящему уязвимым, потерять независимость, которую он с такой осторожностью, с таким трудом создавал. Но так ли дорога независимость, если посреди ее огромных свободных полей его тело обжигают чужие острые костяшки, если в ее холодных объятиях он снова и снова скручивается над блестящим ободком унитаза, выворачиваясь наизнанку, а потом старательно моет рот и улыбается бурчащему под нос Позу - тот стоит обычно напротив двери в туалет, жалуется самому себе на медлительного Шастуна. Дорога ли та независимость, уже весьма шаткая, которая только отдаляет тех, кто с диким ржанием хлопает его по плечу, или саркастично вздыхает, или качает головой, беззвучно уже смеясь и, он уверен, запоминая этот момент для душевной части своей большой стендап-программы. - Договорились. Деловито пожимая друг другу руки, они глупо улыбались. - А мне Арсений предложил иногда завтракать вместе, - Антон на секунду увел глаза в сторону. - И ты? - Согласился, - крепкие объятия своим теплом задушили всколыхнувшуюся боль, Дима облегченно выдохнул куда-то в антоновский загривок, - Теперь вам пореже придется терпеть меня. Вот. Он положил длинные пальцы на чужие лопатки и прикрыл глаза, наблюдая из под темного марева ресниц пляшущие на стене отблески фонарного света, сегодня какие-то особенно радостные. Утренний звонок отразился от внутренних стенок черепной коробки несколько сотен раз, пустив по опухшему носу омерзительные вибрации. Антон нахмурился, пожалел об этом слишком поздно - крупные слезы, блестя и переливаясь, начали свой бег по впалым щекам и дальше - к подбородку и шее. Боль стягивала лицо от носа к бровям и левому виску, жгла и мелко щипала. - Выглядишь неважно, друг мой, - раздался откуда-то сверху преувеличенно радостный голос Позова, - Вставай, родной, к тебе сейчас твой принц в элегантном пальто придет. - Чего? - пробормотал Шастун, мелко дыша и с ужасом понимая - боль в ребрах не дает даже лежать нормально, и мысль о том, чтобы встать, кажется преступной, - Никуда я нахуй не встану, все болит пизда. - Ну, значит переодевать он тебя будет, я в сиделки не нанимался, особенно к таким самонадеянным додикам, как ты, - хмыкнул Позов, уже протягивая руку переполошившемуся другу, тот резко сел, вымученно застонал, берясь сразу за все ушибленные места, - Что, может быть, не так уж и плохо. - Слушай, пока этот не пришел, можешь глянуть, что там у меня? - аккуратно приподнимая футболку левой рукой, он умоляюще взглянул на Диму, - Такое чувство, что меня стая собак с обломанными зубами пожевала и выплюнула. - Я не врач, конечно, и толком тебе ничего не ск... - Очень интересное сравнение, Антон, но Дмитрий в действительности ничего нового тебе не скажет, - Арсений Сергеевич вошел как к себе домой, без фирменного стука, с подчеркнутой вежливостью оповещавшего находящихся в комнате о его пришествии. - А вы скажете? - Дима пожалел о своем ироничном тоне, встретившись с тяжелым взглядом преподавателя. - Я скажу, по крайней мере, пойдет он на уроки или в медпункт, а после - в больницу. Еще чуть позже - в кабинет Павла Алексеевича, который и будет разбираться в этой истории. А не Станислав Владимирович. Или я, - наблюдая за Антоном краем глаза, Позов заметил, как тот стремительно бледнеет, сжимая тонкими пальцами край футболки. - Признаться, тут все понятно и по лицу, покажись-ка... Как-то неожиданно он оказался у края кровати, кончиками пальцев подцепил шастуновский подбородок. Антон замер, следя за тем, как стремительно темнеющие глаза осматривают его лицо, неверный хозяину взгляд иногда соскальзывет ниже, на шею с алеющей около кадыка ссадиной. Окруженный бушующим морем радужек уголек зрачка таил где-то в глубине яркую искру раздражения, даже злости. - Антон, придется рассказать обо всем администрации, я не уверен в том, что такой отек спадет за пару дней, - все так же вглядываясь в переливающийся всеми оттенками фиолетового и красного синяк, он мягко провел подушечкой большого пальца по выступающей скуле, - Больно? - Нет, - шепнул парень, судорожно пытаясь придумать путь к отступлению, потому как ясно было - литератор просто так от своих слов не откажется и перед любыми уговорами не спасует, - И не надо говорить, все пройдет, обещаю. - Вот когда я услышу то же самое от твоего носа - поговорим, а прямо сейчас тебе нужен какой-нибудь неплохой врач, компрессы и прочее. Все то, в чем я совершенно не силен, - с нескрываемым сожалением выдохнул Арсений и отстранился, складывая руки на груди и опираясь на стол, выразительно посмотрел сначала на Антона - брови нахмурены, губы сжаты, кажется, иначе из них непрерывным потоком лились бы ругательства -, потом на Позова, - Так что мы скажем господину директору? И его заместителю Станиславу Владимировичу? И мне? - Что я подрался с одноклассниками по личным причинам, - Шастун пожал плечами, откидываясь на спинку кровати, - Не будете же вы с шокерами какими-нибудь допрашивать? - Оцениваю твое предложение на троечку с плюсом, возможное решение уже на четыре, - фыркнул учитель, - Во-первых, Павлу Алексеевичу такой ответ не понравится, он у вас ярый поклонник честности и справедливости, и совершенно не зря, а во-вторых, он не нравится мне. - Почему? - Дима сел на свою кровать и теперь они с Антоном напоминали сфинксов, выспрашивающих у путника ответы на свои дурацкие загадки, - Вполне достаточно вроде, весьма исчерпывающе. - Потому что вы оба скрываете от меня причину серьезного конфликта, который непонятно во что выльется, - он глубоко вздохнул, успокаиваясь, медленно принимая вид привычного им литератора - собранного, спокойного, вдумчивого, - Конечно, вы и сами во всем можете разобраться, но я бы очень не хотел хоть как-то покрывать драки и тем самым им потворствовать. - Вы сделаете только хуже, если вмешаетесь, - Антон прикрыл глаза, скрываясь от внимательного взгляда, - Они успокоились сейчас и скоро про меня забудут, но если вы их спровоцируете - вспомнят и до весны одиннадцатого класса не забудут, а я тут до выпуска планировал остаться вообще-то. - Я все могу понять, но твоя, ваша, скажем так, аккуратность, может привести к тому, что некие они,- он изобразил пальцами кавычки, - Вдруг поймут - Антон Шастун - одиночка, над ним можно издеваться, им можно помыкать и прочее, но если ты покажешь обратное... - Они разозлятся еще больше, - русые завитки волос сверкнули в свете лениво поднимающегося солнца, руки, сложенные демонстративно на груди, будто в насмешку над вечно закрытым, но лезущим не в свое дело учителем, предательски дрогнули - он слишком сильно сдавил ребра, - Арсений Сергеевич, пожалуйста, я очень вас прошу, давайте оставим это между нами. Тремя. - Хочешь сказать, что Эд и Даня не знают? - иронично выгнув бровь, литератор хмыкнул. - Пытаетесь обращаться к нам неформально, чтобы завоевать доверие? - улыбнулся Дима. - Можно и так выразиться. - Арсений Сергеевич... - голос дрогнул слабо натянутой струной, Антон устал. Глядя в синие, подернутые плотной пеленой искреннего волнения глаза, он думал только о том, как сильно хочет спать. Как сильно болит все тело, как сильно его ломит и выворачивает: от синяков, пульсирующих ссадин, голода и старых порезов. Как унизительно. Как стыдно. Сидеть под этим теплеющим, жалостливым взглядом и бояться шевельнуть левой ногой, лишь бы не бередить глубокий порез - он перестарался в прошлый раз, неверная рука дрогнула, и ярко-алый рот будущего шрама выплевал на ободок унитаза жирную кляксу темной крови, похожей чем-то на венозную. Теперь, сминая пальцами одеяло, Антон молился про себя, взывал ко всем богам - лишь бы он отвернулся, лишь бы ушел, не задавая вопросов, лишь бы замолчал этот придушенный голос подсознания, умолявший рассказать все ему, заплакать, показать покрасневшую, рубцеватую кожу бедер. Редкие, глубокие полосы и мелкие, обрывками белых ниточек блестящие на самых нежных, теплых, мягких местах. Как глупо-стыдно бояться пошевелить ногой, вставать и садиться, давя шипение, и эту постоянную мысль. "Мне больно, помогите" - Да, Антон? - вылавливая его из темной пучины мыслей почти прошептал преподаватель, напряженно вглядываясь в бледное лицо. - Давайте договоримся как-нибудь? - Ладно, но мне нужно знать, что ты во всем будешь со мной честен. Дима, прости, не мог бы ты... - Арсений виновато посмотрел на Позова, тот кивнул, дождался ответного кивка от Антона и вышел, мягко прикрыв дверь, - Я согласен наврать медсестре. Сказать, что ты упал на лестнице, когда возвращался от меня. Дай бог наш Фемида-охранник ничего не видел. Антон воодушевленно кивал, неотрывно глядя на то, как мужчина крутит кольцо, не в силах справиться с одной лишь мыслью о том, что придется врать. Врать, защищая в том числе виноватых. - Но! - тут он остановился, неожиданно низко наклонился к лицу Антона, ловя его взгляд своим, напряженным, пронизывающим и чистым, как арктический ветер, - Если еще хоть раз тебе хотя бы покажется, что они планируют повторить этот опыт, или каким-либо образом тебя подставить, или повлиять на тебя через друзей, или... Что угодно иное. Ты говоришь мне. Пишешь мне. Вызваниваешь меня через троюродную прабабку... - У меня нет номера вашей... - начал было Антон, но его быстро остановила невеселая улыбка; сердце билось чаще и быстрее, чем у колибри, трепетало так, что, казалось, остановится здесь и сейчас, трепетало испуганной бабочкой, пойманной в банку. - Я дам. Ты сообщаешь мне. И это не просьба. Это приказ, за неисполнение которого ты, Антон, дорого поплатишься. - Вы авторитетом давите, - просипел Шастун, вжимаясь в кровать, натягивая одеяло повыше, потому что, к его стыду, к покрасневшим ушам, к ставшему маслянистым и глубоким взгляду, такое "давление авторитетом" ему нравилось. До дрожи в коленках нравилось. - А ты выворачиваешься, - усмехнулся литератор, - Договорились. - Это ведь не вопрос, я верно понял? - Антон тяжело сглотнул, чувствуя, как дергается кадык. - Верно понял. Надеюсь, - он разогнулся наконец, выпуская Шастуна из жаркого, удушающего кольца собственной властности, - Поймешь и то, что следующие пару дней ты на уроки не ходишь, а лежишь тут и изо всех сил выздоравливаешь. - Арсений Сергеевич, да я уже завтра... - Не завтра. Я приду вечером и проверю. Если ты, - он прокашлялся и начал показательно загибать пальцы, - Будешь пахнуть сигаретами или улицей или я, наведавшись в гардероб, обнаружу, что твои ботинки мокрые, или если хоть кто-то скажет мне, что тебя видели вне комнаты, уборной и коридора, их соединяющего, помяни мое слово - оттягаю за уши. - А дотянетесь? - не удержавшись, улыбнулся Антон. - Дотянусь. И лучше тебе не проверять. Кстати, если вздумаешь не съесть что-нибудь из того, что тебе принесут, помимо физических наказаний я применю еще и умственные - попрошу самых въедливых учителей дать тебе задания, - заметив его лучистый взгляд, Арсений тоже улыбнулся, - У зеркала тоже попрошу, ты прав. Договорились? - Договорились. Только зачем вам... - На все вопросы отвечу, когда поправишься, поэтому, Ушастик, лежи и выздоравливай. Книжки читай, рисуй, отдыхай. Помни - я вечером приду, - уже подходя к двери бросил через плечо литератор и ушел. Как всегда. Незаметно, быстро, бесшумно ступая по скрипучему полу лакированными полуботинками. Лежать оказалось жутко скучно. Приходившая медсестра каждый раз вздыхала, глядя на его лицо, прикладывала к пухлой по-детски, но напудренной и оттого молочно-розовой щечке ладошку с короткими пальчиками и тугим ободком золотого кольца на безымянном пальце. - Бедняга, Антоша, может, тебе чаю? - ожидаемо тонким голосом она спрашивала, оставляя на столе миску со льдом и заглядывая в усталые зеленые глаза. Он медленно качал головой, прикрывая веки и надеясь на ее эмпатичность, но... - Может все-таки в травмпункт тебя отвезти? - Ничего же не сломано, всего лишь ушиб, - аккуратно пожимал плечами Антон, демонстративно зевая. Из нее цветным бисером сыпались вопросы, застревали потом в голове, не давая нормально думать: "Может тебе позвать сюда кого-то? Может, к нам переберешься, хоть не так одиноко будет, и помощь рядом? Ой, вот дворник наш такой ленивый, лестницу ему было не почистить видишь ли". От ее щебета начинала гулко трещать голова и, хотя некоторые предложения были весьма заманчивыми, ото всех Шастун открещивался не хуже, чем христианин от нежити. В конце концов она уходила, звонко цокая низенькими каблучками и почему-то обиженно прихлопывая дверью, будто Антон специально не слишком сильно "упал", чтобы не ехать в травму, не умолять о приятном обществе, её или друзей, видимо, не важно, не ползти в другой корпус ради того, чтобы всласть полежать на холодной, жесткой кушетке, пропахшей цитрусовым мылом и хлоркой. После её ухода он облегченно вздыхал и, наслаждаясь мерными ритмами "Кровостока" в ушах, всеми силами принимался отвлекать друзей от учебы. Эд охотно отвечал, жалуясь на Шеминова. Тот, с его слов, посмел забрать у всех телефоны на время важного теста - Антон мысленно застонал, ему придется писать эту работу в одиночку и после уроков - а ему, Эду, вообще-то нужно как бы со страдающим другом общаться. Чуть не вслух хохотнув, Шастун спросил Выграновского, как же тот печатает. Ответ получил гораздо позже, после семи песен и короткого ролика про "Героя нашего времени". Оказалось, Эдов трюк с чехлом не прокатил, и Стас отправил его на пересдачу. Внешне посочувствовав, Антон возликовал внутренне - писать он будет не один, а в приятной компании друга-раздолбая. Ко всеобщему сожалению следующими уроками были химия с биологией, на которых само упоминание телефонов считалось преступлением. Кузнечик, с некоторой охотой даже, терпела бубнеж с Камчатки, но один лишь вид светящегося экранчика портил ей настроение на всю оставшуюся пару, если не день. Антон глубоко вздохнул и, приготовившись к острым иглам боли, встал. Стеная, прогулялся до туалета и обратно, так же стеная, вытащил из под матраса картину. Еще невероятно сырую, похожую пока больше на небрежный набросок. Сегодняшние арсовы эмоции хотелось запечатлеть - напряженность рук, челюсти, крепко сжимавшейся после очередной шастуновской реплики об абсолютной пустяковости всяких волнений. То, как падал холодный солнечный луч на его скулу, подчеркивая крылья носа и нежные, крохотные ресницы на нижнем веке, рыжие и переливающиеся в таком свете. Еще раз он обвел ярко-оранжевым косой изгиб тела в талии, подчеркивая тепло, нежность, беззащитность этого места. Рассеянный лимонный растушевал по бедрам и плечам, совершенно не думая о том, во что в конце концов оденет своего... Кого? - Эх, Антоха, мне без тебя так плохо, - фальшиво пропел Эд, вламываясь в комнату без стука, - Шаст, заебал болеть, без тебя на химии некому данины шутки слушать, и он ими мне мозги ебет. И вообще, ой, нихуя себе... Антон сидел на полу, любуясь медленно выступающим на холсте телом - острыми косточками и мягкими, плавными переливами света - от холодного к теплому, от бледного пятна на сильно вступающей ключице к странно-беззащитной, почти оранжевой тени между сгибом руки и боком, между ребрами. Теперь же, встревоженный резким голосом, шумом и столпившимися вокруг друзьями, он по привычке испуганно вжал голову в плечи, ожидая как минимум насмешек. - Нихуя, Шаст, а хер ли ты не показывал? - восхищенно пробормотал Выграновский, опустился рядом на корточки, - Красиво... Не зря Дима сказал, что между вами с утра искрило пиздец. - Чего? - не понимающий взгляд перебегал от смущенного Димы к сосредоточенному теперь на картине Эду и к Дане, также с интересом разглядывающему холст, - Поз, тебе Арсений что-то особенное сказал? - Важно, что он тебе сказал. И как. В какой манере я имею в виду. - Да, Антон, не зайди речь о конкретно твоей тощей жопе, он пошел бы к администрации сразу, не спрашивая и не рассуждая, а тут, - Даня глубокомысленно кивнул, сам, возможно, не до конца поняв свою мысль, - И пришел, и за лицо полапал, хорошо хоть под футболку не полез. - Вчера лез, - аккуратно оправив челку, поднимать правую руку было больно, Шастун спрятал глаза от изумлённых, полных праведного возмущения взглядов. - Ну ахуеть, - Эд надул губы, нахохлился, всеми силами показывая, в какой степени он недоволен ситуацией, и, судя по обиженно подскочившим уголкам бровей, в высшей из возможных - А первому ты кому рассказал? Апостолу Петру? - Он хотел узнать, все ли со мной в порядке, и стоит ли вызывать врачей каких-нибудь, - отмахнувшись, Антон аккуратно встал, придерживая, готовые отвалиться части тела, отставил холст в угол, к шкафу, - Поэтому ничего такого. - Кроме того, что первые пару месяцев он на нас смотрел вскользь, а физические контакты, даже рукопожатия, до сих пор через силу и боль и по большим праздникам. И если он уверен, что руки от чистоты сияют... Если это, конечно, не Антошенька Шастун, которого и полапать, и по голове потрепать за милую душу, - саркастично улыбаясь, задумчиво протянул Даня. - Не выносите мозг, - отбрехался Антон, - Лучше давайте придумаем, как бы мне так покурить, чтобы запаха ни на чем не осталось? - Нет, тебе нельзя. Лучше мы будем думать, как вытащить тебя со всеми на квн, - покачал головой Дима, садясь на пол и приглашая остальных в дискуссионный клуб любителей идиотских авантюр, - Потому что без тебя там будет тухло. Не делай такое милое лицо, это и так очевидно. - До него же еще дофига? - опасливо предположил Шастун, за то тут же был награжден смеющимся взглядом и легким, почти сочувствующим касанием к плечу. - Он на следующей неделе, если ты забыл. А ты забыл. И мы обязаны выиграть, чтобы литератор отвел нас куда-то. Ну и, кстати, через пару дней мы едем на какую-то экскурсию, - отрапортовал Позов, не отнимая теплой ладони от подозрительно-прохладной кожи чужого тела, с яркими разводами вен на тонкой шее. - Пиздец, - прошептал Шастун, к горлу подкатила неприятная горечь, сулившая только одно... - Мне в смысле. Пиздец. - Почему? - успевший растянуться на чужой кровати Эд удивленно вскинулся, положив ладонь Антону на голову для устойчивости, - О, ты мягенький, понимаю Серге-геевича... Так почему сразу "пиздец"? - Потому что я должен вообще-то проследить за тем, как будет выглядеть сцена с девочками, от этого зависит расцветка костюмов, а они уже завтра приезжают! Мне нужно подготовиться к квн, нужно переделать домашку по геометрии и отдать Шеминову до конца этой недели, нужно сдать кое-какую залупу физику, - он быстро загибал пальцы, пересчитывая все свои долги, - И химию тоже надо сделать всю за эту неделю, она ждет. Я в жопе... - прикрыв глаза, Антон пытался сосредоточиться на том, как нежно и аккуратно пальцы Эда перебирают кудряшки, - Ещё и подстричься нужно. - Последнее точно лишним будет, - отмахнулся Позов, - Какие тебе домашки по химии нужны? - Я физику могу порешать, - под изумленным шастуновским взглядом, тот даже глаза открыл ради такого, Даня покивал, - Это в геометрии я тупень, потому что... Ну бля, пирамиды, треугольники, ну их нахуй. - Геометрия на мне тады, - выпутав ладонь из некогда аккуратно примятой (естественным путем, с помощью подушки и достаточно количества пофигизма) антоновой шевелюры, Эд усмехнулся собственной смелости, - Где у тебя там твои хвосты? Сейчас все на черновики выпишем, завтра просто скатаешь в обычные тетрадки. - Вы серьезно? - светлые брови взметнулись куда-то под челку, - Спасибо, конечно, но это только мои долги, поэтому я сам должен... - Завали хлебало, побереги рот для более важных вещей, - деловито заткнул его Дима, безжалостно потроша полупустой шастуновский рюкзак, - И не смотри на меня так. У тебя телефон от сообщений некоего "А.С.S." уже минуты две разрывается. И краснеть надо раньше было, когда в телефонную книгу шифровку слова "жопа" записывал. - Картина! - неожиданно проворно раненый подскочил к шкафу, накрыл полотно заляпанными пятнами чернил спортивными штанами, - Дима, я тебя люблю, конечно, но если бы он увидел, тебя я бы в гроб первым свалил. За молчание! - тут он скривился, схватившись за столбик кровати, с неподдельным глухим стоном медленно выпрямился. - Блять, что случилось? - подскочил Дима, Эд резко сел, громко скрипнув матрасом, крепко сжал тонкое запястье, взволнованно выдохнул; даже Даня начал беспокойно кружиться около Шаста. - Да всё нормально, я просто... - начал было чуть не со слезами на глазах Антон, когда резко распахнулась дверь и в комнату вместе с возмущенным выдохом почти ввалился литератор. - Да что у вас опять, - раздраженно проворчал он, но, увидев поддерживаемого друзьями парня, тут же охладел, прикрыл дверь, - Антон, плохо? - ...жопу отсидел, - упавшим голосом закончил пострадавший. - О, Господи Иисусе Христе, - снимая очки и расслабляя, наконец, плечи, пробормотал Арсений под общих облегченный смех, - Антон, ты сведешь меня в могилу однажды. Шастуна посадили на кровать рядом с Эдом, тот услужливо пододвинулся (совсем немного), Антон краснел и пытался что-то объяснить насчет естественного тока крови и жестком ламинате в комнатах. - Не волнует. Пока мне не приходится никого вызывать, чтобы тебе сделали массаж нижней части спины, я полностью спокоен. У тебя же ничего не отваливается? - зависнув над медленно умирающим от смущения учеником, Попов довольно улыбнулся, - Не отваливается, как вижу. - А вы проверьте, - осклабился вдруг Эд, издав странный звук, похожий на бульканье медленно душимого смехом осла. - Я сейчас проверю, насколько ваши уши хорошо прикручены к голове, Эдуард, - и снова эта самодовольная улыбка, от которой остатки Антона, ныне покойного от испепелившего его стыда, плавились, - Ладно, оставим это. Тут вдруг на стол с неожиданно громким стуком легла полная авоська апельсинов - полиэтиленовая, совсем не такая, как в старых фильмах про больных и их заботливых родителей, друзей, знакомых, знакомых знакомых и проползающих мимо сердобольных старушек. Эта авоська отдавала запашком современности, отстранённости, холодности... - Антон, отвисни, - ткнул его в бок Дима. - Нашел в самой клишированной упаковке. Только медикам не говорите, никто из вас, - Арсений Сергеевич чуть нахмурился, наигранно тяжелым взглядом обводя притихшую вдруг компанию, сложил руки на груди, занял привычное положение у стола, - Иначе заберут и сами съедят. Насколько плохо себя чувствует наш больной? - Достаточно хорошо, чтобы принять участие в квн, съездить на экскурсию, подобрать цвета для костюмов, - Антон украдкой глянул на Диму, пытаясь выспросить взглядом, не забыл ли чего, уловив мелкий кивок, улыбнулся, - Выиграть и побывать в месте, которое вы обещали показать. - Нет, - поймав на себе полные чистого ахуя взгляды, литератор устало выдохнул, - Ещё два дня ты лежишь здесь, потом посмотрим. Узнаю, что куда-то ходил - оборву уши. - Арсений Сергеевич, я ничего не успею, если буду еще два дня валяться! - возмутился Шастун. - Ты можешь мне не верить, но это не самое главное, - снова в голосе мелькнуло раздражение, дернулся уголок губы, - И ты будешь делать именно то, что я скажу, пока не поправишься, пока я не решу, что ты здоров. Холодок пробежался по позвоночнику, Антон замер, наблюдая за тем, как сжимаются челюсти, как темнеют глаза, как медленно в борьбе за власть литераторским мозгом побеждает злость. Арсений всегда был немного... Разный. То до звездочек перед глазами и ангельского сияния милый, особенно когда улыбался чему-то своему, то вдохновленный, громкий уверенный, когда вел интересующий его самого урок, а иногда такой - злой. Глухо злой, жесткий до холодной дрожи, тонкими иголочками колющей предплечья, живот, спину. Но сегодня в этот его образ вмешалось что-то еще. Только сейчас обычно чуткий к деталям глаз заметил и странного, совсем не школьного кроя рубашку - чуть уже, чем надо, такие обычно носят, расстегнув верхнюю пуговицу; узкие до неприличия джинсы и, тут испуганное шастуновское сердечко слабо пробило пару десятков ударов и остановилось, прорези на острых коленках. Рваные узкие джинсы. Узкая рубашка. Жесткий взгляд, пускающий по шее вниз, к груди, горячую волну какого-то вязкого, но приятного чувства, похожего на... Антон медленно выдохнул, спрятал нос в вороте толстовки. - Я не шучу, - литератор этим же жестким взглядом одарил каждого находящегося в комнате, - И так покрываю ради какой-то мнимой анонимности и тебя, Шастун, и Нурлана Сабурова с шайкой. Можешь не изображать удивление, у меня есть глаза и есть уши. - Может еще и причину знаете? - о резких своих словах Антон пожалел сразу же, заметив боковым зрением, как беззвучно "ойблятькнул" Дима, как шумно сглотнул близко сидящий Эд, как побледнел Даня. - Не знаю, - даже как-то обреченно, совершенно спокойно ответил литератор, потирая переносицу, - И это меня, не буду скрывать, раздражает. Злит. - Арсений Сергеевич, - начал умоляющим тоном Шаст, - Ну пожалуйста. - "Пожалуйста" что? - Отпустите на мероприятия. Я учебу догоню потом обязательно, только, - он замялся, боясь отвести взгляд от медленно теплеющих голубых глаз, - Поспособствуйте. Последний раз! Чего угодно сделаю! - Ответишь на три моих вопроса. Любых. То, как быстро он это сказал, то, с какой довольной улыбкой, осветившей вдруг всю комнату... - Вы сразу всё продумали! - первым возмутился Эд, - Это нечестно! - Нечестно от меня, главного спонсора вообще-то, картины прятать, а остальное - в границах нормы, - он поправил челку, улыбнулся до игривого отблеска на кончике клыка. - Откуда вы... - начал было Антон, но Даня перебил его своим смехом - Ладно, - он секунду помолчал, будто вспоминая что-то, потом кивнул сам себе, - Наши актрисы приедут завтра в два, поэтому я пошлю к тебе кого-нибудь минут за пятнадцать до. Медсестра говорила что-нибудь? Выходил куда-нибудь? Курил? - Антон помотал головой на каждый из вопросов. - Вот и замечательно. Но вами я, господа Дмитрий, Даниил и Эдуард, пока недоволен до крайности. Курите хотя бы что-нибудь полегче, из-за вас весь этаж пахнет дрянным табаком. Ещё раз нечто подобное учую - донесу Павлу Алексеевичу и не подумаю лишний раз. Удачи вам, выздоравливай, Ушастик. Дверь за ним мягко закрылась. - Вот педик, - ругнулся Даня, показывая двери средний палец. - Ну да коленки красные, как советское знамя, - хмыкнул Эд, достал сигарету, не вылезая даже из кровати, - А чего вы так на меня смотрите? - На улице минус, - скептически вздохнул Дима. - Ну да, у тебя тоже от минусовой температуры потертости и синяки появляются? - теперь настала очередь Выграновского победно хмыкать и так же победно щелкать зажигалкой. - Не выдумывай, - неохотно протянул Антон, чувствуя, как медленно сердце проваливается во все еще ноющую, отсиженную на холодном ламинате жопу. - Мне кажется, он с кем-то крупно поссорился сегодня. Может даже расстался. Посмотрим, если после этой недели, когда схлынет первая грусть, он опять на работе окопается, как в прошлом полугодии, значит, точно расстался. - А сейчас он типа не окопался? И когда это ты в психологи записаться успел? - Шастун завороженно смотрел на тлеющую огненную точку в туманном, свежем еще полумраке комнаты. - Я вообще такой... интересный малый... - Блядь ты татуированная, Эд! Кровать же провоняет! - Дима выхватил из коротких пальцев сигарету и, затушив о снег с обратной стороны подоконника, выкинул в сугроб. - Да... Может я все-таки со стороны понаблюдаю, а то в физике я тоже не то чтобы силен, смел, умен, красив, - протянул с пола Даня. - Нет, рыжая бестия, нашему хромому другу нужна помощь, и мы её окажем. - Да не на... - Молчать! "Антон, если тебе не слишком тяжело, пожалуйста, подойди к лестнице у черного хода. Я знаю, что ты прекрасно осведомлен о том, где она, поэтому не пытайся отвертеться. Если тяжело идти - скажи об этом." Сердце проскользнуло между легких прохладным сгустком страха, затерялось в сплетении поджимающегося от легкой пустоты живота, вынырнуло где-то в области таза, больно надавив на пах. Неприятно. Подрагивающими пальцами Антон подтянул штаны, оправил толстовку - в комнату через широкий подоконник переваливалась жирная, маслянистая зимняя темнота, разогнать которую было совершенно невозможно. Друзья притихли, только изредка перекидываясь ругательствами. В февральских сумерках молчание давило особенно сильно, но согнутые усталостью ученики размеренно продолжали работу, почти не отвлекаясь, стараясь не вытряхивать Шастуна из хлипких, ненадежных объятий полудремы. - Чего там? - не полнимая головы от расчётов спросил Позов, - Литератор вызывает? - Так заметно? - без особой надежды на отрицательный ответ спросил Антон, спуская ноги с кровати. - Тебя проводить? - Выграновский пристально посмотрел на осунувшееся от усталости, постоянной призрачной боли шастуновское лицо. - Я сам, - медленно покачал головой и вышел, потрудившись бесшумно закрыть дверь - в восемь часов еще никто не спал, но тревожить притихших вдруг восьмиклашек не хотелось совсем. Снова его окружила темнота, заботливая и какая-то особенно чуткая сегодня. Снова немым кино пронеслись старые воспоминания, сейчас щедро приправленные болью в ноге и в боку. И так уже было. Через узкий, короткий коридор мимо кухни, в ванную, за перекисью и иногда бинтом. Мама сопит за тонкой дверью со странным изогнутым стеклом, сквозь которое проглядывает очертание угловатого отчима, его крупное плечо медленно поднималось и опускалось, как поднимается и опускается земная кора, и кажется, что пухлая мамина ладонь с красным маникюром сейчас упадет с этого плеча, сорвется. Но она не падала. И Антон отворачивался, вдыхая затхлый запах дома, придерживая собственное для-кого-худеешь плечо, с выступающими косточками, с глубокими тенями, с тихим хрустом при каждом повороте. Бьет по глазам белый свет, шипит на ссадине перекись, изо рта рвется глухой стон. Он склонился над ванной и острые позвонки крокодильим хребтом блестели мелкими ртутными капельками пота. Скрипнула под ногой ступенька. - Антон, добрый вечер, - ему улыбнулись в темноте, сверкнули чистыми радужками, - Прости, что вытащил тебя. - Здравствуйте, - шепнул Шастун, садясь на мягкий ковер рядом с литератором, что-то нервно вертящим в руках. - Вот, держи, - тут же в цепких антоновых пальцах оказалась улитка с корицей в бумажном пакете. - Да ну, нет, вы чего, - его тихое бормотание было прекращено одним только взглядом. - Привыкай. Я специально купил, чтобы ты не болтал во время моей речи. Не перебивал, дослушал нормально, - Арсений Сергеевич, пряча лицо в тени ведущей наверх лестницы, вглядывался в ученика, в то, как нерешительно он смотрит на булочку. - Я и не перебив... - А я о чем! - улыбнулся он вдруг широко и так открыто, что Антон на миг потерял дар речи и, чтобы не выглядеть глупо, принялся медленно жевать. Арсений прокашлялся, деланно усмехнулся. - Антон, я понимаю, как это может выглядеть со стороны. Я ведь не должен лезть в твою жизнь, не должен выспрашивать и игры какие-то придумывать. У нас для таких дел есть Станислав Владимирович. - Он для любых дел есть, - хмыкнул Антон, плюясь крошками. - Это так... Пойми, ты в любой момент можешь попросить меня уйти, и... - И вы передадите мое дело Павлу Алексеевичу и Стасу? - дождавшись уверенного кивка, Антон мотнул головой, - С вами лучше. - Почему? - простой вопрос, переплетенные замочком пальцы, нахмуренные брови, острые углы коленок, обтянутых все теми же джинсами, и теперь Антон сами видит - налившееся красным пятнышко, которое в будущем может стать синяком, уголок пластыря, тут он едва сдержал улыбку, с Гарфилдом - всё это выбивает Шастуна из привычной колеи. "Потому что я люблю общаться с вами" "Потому что от одного взгляда на вас меня ноги подгибаются " "Потому что я надеюсь, что вам со мной не так уж и неинетерсно" - Вы еще не выполнили всех условий, чтобы я ответил - вывернулся, как крепкий, скользкий ужик из крепкой хватки лесника, Антон заговорщицки улыбается. - Я запомню этот момент. - А почему вы со мной возитесь? - комкая уже пустой пакет, прошептал Шастун, его взгляд блуждал по полу, по странным узорам на ковре - золотые вензеля плавно перетекали в нечто "мутновато-зелени" - Я помню вашу тревогу, но проще было бы... - Потому что я волнуюсь за тебя, - пожал плечами Арсений, встал, отряхнул ноги и помог подняться Антону,- И потому что человеку нужен человек. Пообещай выполнять все наши договоренности, ладно? - Ладно. Темнота сгустилась вокруг них, и на миг тепло арсовой ладони мягко опалило шастуновское плечо, затем на еще более короткий миг стал ближе запах мяты и чего-то лесного. Неловкое движение рукой - окольцованные холодные пальцы касаются сильной спины меж лопаток. - Спокойной ночи, Ушатик. Темнота холодила грудь, легкие шаги съела ранняя тишина. - Спокойной ночи, Арсений Сергеевич, - прошептал почти про себя Антон, борясь с желанием догнать и прижаться крепче, обхватить руками, уронить голову на плечо, вдыхая легкий аромат парфюма. Догнать и спросить, нужен ли кто-нибудь самому Арсению.