Колодцы

Стыдно. Ноги скользят по влажным, холодным ступеням, но он бежит дальше. Пока раскаленное ужасом воображение ярко рисует омерзительную картину - нос, подбородок, разбитые вдребезги. Вязкие кровавые сопли, смешивающиеся где-то под нижней челюстью в тянущееся месиво - он бежит. Вверх, к едва заметным пятнышкам света, играющим на зеленоватых стенах, весело мелькающих, манящих своей живостью. Позади надрывно, но тихо лаяли собаки, будто из под влажной земляной толщи, будто между зубами их уже давно сновали черви, мокро, мясисто поблескивая розовыми боками, а в ноздри с каждым вдохом все туже набивалась тяжелая глина. - Мама! - он кричал, смазанным движением проводил рукавом по губам и кричал снова, срывая голос. Неверные руки срывались с напитанных застарелой влагой стен, пропадая где-то в темных дырах между камнями. Тогда из горла рвался звериный крик, лицо, как камни вокруг, истекало соленой водой, и кривилось, и прятало глаза в опухших складках век. Грохнуло. Остановился. Замер. По спине вверх поползла прохлада спокойствия. Отрывая ладони от мшистых стен, мальчик оглянулся. Маленькими безднами зрачков вгляделся в темноту. Вокруг суетились золотистые отсветы, мягко касались красных щек, искусанных губ, расплетали сбившиеся в громоздкий колтун волосы, садились живыми бабочками на лоб, шею, зарывались в загривок. Он повел плечом, вытер кнопку носа и, умело переставляя тонкие ноги, утопая бледными ступнями в мутных лужах, устремился вниз, к той, что угомонила собак, что звала теперь тихо и настойчиво. - Милый, иди скорее, я утомилась ждать, - скрипит ее голос, цепляясь за стены и резкими рывками поднимаясь к нему, и он уже чувствует, как привычно-безопасно вокруг сжимается камень, как сдавливает плечи безжизненным футляром, как мутится в голове от тяжелого розового духа. И вот уже к вискам стремится знакомая боль. Скоро она превратится в тошноту, и от песни потусторонней теперь ласточки захочется одним только касанием к виску прекратить все это. О, страшная болезнь, геми... - Антон, не читай на ночь. Знакомый, с хрипотцой голос. Пальцы почти, касаясь невесомо, неловко, невероятно осторожно, убрали назад челку, прохладная, но сухая ладонь легла на лоб. - Ты не заболел? - он, не убирая руки, сел рядом с кроватью на корточки, приятно пахнуло чем-то древесным, но свежим, так пахнет лес после затяжной бури, растрепанный, разбуженный от затяжного сна ревом ледяного ветра, снегом, безжалостно рвущим пушистые еловые лапы, - Антон, не играй в молчанку и просыпайся. - Не заболел, - просипел в ответ Шастун, медленно раскрывая глаза и боясь увидеть кого-то другого. Нет, он. Кто же еще? В белой, как перышки самого невинного ангелочка, накрахмаленной до звонкого хруста рубашке, в классических брюках, стрелки которых стали чуть менее идеальными от вольностей своего носителя, и в одуряюще-синем пиджаке, зажигающем сапфировые отблески в самой глубине зрачков. - А твоя температура намекает на обратное, - невеселая улыбка скользнула по литераторскому лицу, он медленно отнял руку, оставаясь сидеть у постели, - К нам с минуты на минуту должны приехать актрисы, я только из-за этого разбудил. - Можно же было написать или позвонить, - Антон вздрогнул, понимая, что, судя по светившему уже вовсю солнцу, проспал он гораздо больше положенного. - Проверишь потом пропущенные, - усмехнулся Арсений, - Так как, пойдешь? - Конечно пойду! - в доказательство своих слов Шастун несколько раз резко кивнул, зная, что кудряшки, со сна еще пушащиеся вовсю, блестят и переливаются золотистыми пружинками, - Только... Понятливо кивнув, преподаватель вышел. - Услужливый какой, - недовольное бурчание явно не достигло поповских ушей, тот всегда закрывал двери до звонкого щелчка, - Может, я вообще не об этом сказать хотел. Он тяжело вздохнул, распахнув шкаф. Коротко - все плохо. Или, как сказал бы Эд, "не все говно, что говно, но что воняет - точно говно". Его гардеробу требовалась стирка. Основательная. С парочкой бутылок какой-нибудь вонючей дряни "три в одном" с красной крышечкой и в желтом тюбике. Хотя последнее вроде не к тому. Тяжело вздохнув, Антон провел краткую зрительную ревизию, устроив мысленный чемпионат среди всей мало-мальски "приличной одежды". Победил, обгоняя остальных по степени чистоты, не заношенности и того, что вельветовоштанный Даня называл "стилевостью", розовый свитер с белыми меланхоличными лицами. Обреченно выдохнув, закрыв глаза, он влез в узкий ворот, представляя, что это место на плахе для его буйной юной головы. Рабочие джинсы с пятнами ярко-рыжей и красной красок на бедрах и коленях, кроссовки и кривоватая улыбка в зеркале. - Иди уже, - шепнул он сам себе, оправляя особенно вредные сегодня шнурки, продетые в шлевки, верно служащие ему ремнем вот уже дольше двух лет, - Ждет ведь. - Красна девица, выходите, иначе гости приедут раньше хозяев, - веселый голос из-за двери разбил страх в глазах на мелкие вдохновленные искры. Дурной сон, конечно, подпортил утро, и свет казался не таким уж доброжелательным, зато его разбудил Арсений. Не поленился, пришел, оставив нестабильных сейчас одиннадцатиклассников наедине с реквизитом и трепетным ожиданием гостей. Гостей, которые обязательно привезут с собой сладкие ароматы, приятные голоса и мелкое подрагивание длинных ресниц. Отражение еще раз скептично глянуло на него, отмахнулось и исчезло, показав только ловкую плеть руки, цепкими пальцами захватившую гремящий карандашами рюкзак. - Я тут! Извините, одежду искал, - слова вырвались сами, перед тем, как губы успели сомкнуться, опустив ненужные подробности. - Тебе идет этот свитер, не зря возился, и джинсы... экстравагантные - в глазах напротив мелькнуло что-то похожее на игривость, на губах расцвела расслабленная улыбка, - Произведешь впечатление. - Я не за... блин, - широко шагая рядом с проворным преподом, Антон чувствовал, как внутри закипает смешанное с недовольством приятное ощущение - Арсений-я-всегда-выгляжу-с-иголочки Сергеевич похвалил странный свитер, обсмеянный не только ржущим из-за каждого чиха Эдом, но и сдержанным Димой - тот старательно прятал улыбку, глядя на то, как блуждает в розовых потемках Антон, судорожно выискивая ворот. - Надо было розовую футболку надеть, - задумчиво хмурясь куда-то в сторону пробормотал Арсений. - Хотели кого-то впечатлить? - Шастун с удовольствием наблюдая за тем, как удивленно приподнялись литераторские брови, как снова блеснул клычок, как дух какого-то странного соревнования мелькнул между ними. - Ну не тебе же всё внимание должно доставаться, - усмехнулся он, на секунду останавливаясь, выглядывая на лестницу, крепко сжимая дверной косяк и щурясь, - Нам лучше не встречаться с Павлом Алексеевичем. Он только сегодня вернулся и о похождениях твоих пока что не знает. Как я понял, ты предпочел бы оставить все в тайне. Или, в крайнем случае, я понимаю, - добавил Арсений, заметив, как стремительно мрачнеет Антон, - Не распространяться о причинах. - Да, - сдерживая улыбку умиления серьезно кивнул Шастун и, почувствовав лёгкое прикосновение прохладных пальцев к запястью, скользнул на лестницу по арсеньевским следам. - Не надейся на полную конфиденциальность, с такими фонарями сложно не выделяться, но... К слову, ты так резво вскочил, что я не спросил даже, болит ли что-то. - Совсем нет, - увидев зеленый отблеск таблички над пожарным выходом, Антон вспомнил их квартетное ночное рандеву с Лилей, пробирающий холодок страха от прогулок в темноте; они тогда так и не узнали, заметил их литератор или нет, - Ну, может, нос чуть-чуть, но с ногами-руками-хвостами всё в полном порядке. - Рад слышать, - судя по голосу, действительно рад, - Так, а сейчас идем быстро, и если что - в медпункт. Тебе стало плохо. - Есть, сэр, - шутливо приставив ко лбу вытянутую ладонь, Антон едва поборол в себе резкое желание подцепить чужую руку, тесно переплести пальцы; розовый рукав, тяжелые, с окислившимся напылением кольца и их сероватый отпечаток на коже, звенящие браслеты, и тонкая полоска выглядывающей из под пиджака рубашки, изящная, кажущаяся почти фарфоровой сейчас ладонь так странновато-идеально сочетались бы. Хотелось поскорее оказаться рядом с чистым листом и, конечно, вовремя остановиться. Отбросить карандаш подальше. Это было бы слишком, это уже можно считать мечтанием, оформившейся мыслью. По широким коридорам прямо, налево, еще прямо и вот уже скрипит дверь, вот уже нарастает восхищенный выдох. - Да блин, - громко возмущается кто-то к театру непричастный, - Опять не то. - Прекратите возмущения, пожалуйста, - металлический, холодный голос, просьба только словами, всем же выражением - приказ, - Мы не можем начать без художника-постановщика. Давайте все по местам! И почему сцена еще не вполне готова? Переливающийся синим пиджак быстро нашел свое место на стуле, и вот уже абсолютно белая спина скрылась в вихре цветастых рубашек, кофт и свитеров. Антон тяжело выдохнул. Ну конечно он не будет возиться с ним, не будет каждый раз водить по этажам туда-сюда, не будет склоняться над плечом, молчаливо наблюдая за тем, как черные штришки все четче обозначают чье-то лицо, руку, одежду, сцену. У него куча работы. - Шастун! - Сеня подлетел как-то особенно незаметно, не выпустив даже ладонь из копны волос, пушащейся от недавного и, видимо, даже излишне тщательного мытья, со странной нервозной улыбкой, скосившей губы куда-то к правой щеке, - Занят? - Да нет, - Антон легко пожал плечами, ожидая удивленных возгласов, расспросов, загадочных "я-все-понимаю" взглядов, - Пока не приехали девушки, я совершенно свободен. - Тогда у меня к тебе, скажем так, заказ. Сюда приедет моя близкая подруга, и я хотел подарить ей портрет. Я бы раньше сказал, но ты пропал куда-то, а номер комнаты я, честно признаюсь, забыл, - сбивчиво, будто боясь преждевременного отказа, протараторил Сеня, не прекращая теребить волосы, оправлять закатавшиеся рукава растянутой толстовки, куда-то делась его обычное спокойствие с явной ноткой меланхолии, его отстраненность и даже некоторая холодность - сейчас все это растворилось в очаровательном волнении, в бегающих от нахлынувшего вдруг смущения, - Я заплачу, сколько хочешь, просто... Можешь незаметно это сделать? Чтоб сюрприз был. - Я не знаю, - ошарашено пробормотал Антон, прижимая рюкзак к боку чуть теснее, - Не уверен. Я же впервые в жизни ее увижу, вдруг как-нибудь криво нарисую? - Да нормально нарисуешь! - загорелся Сеня, широко улыбаясь, - Если что - не буду дарить просто, себе оставлю. Заплачу в любом случае, конечно. - Да не нужно, я и так... - неловко царапая затылок короткими ногтями, Шастун скривился в улыбке, понимая - неожиданный заказ мог отнять ценное время, отвлечь от работы, но, глядя в сияющие глаза, полные искреннего, детского желания удивить, порадовать, он только кивнул еще раз. - Нет, ты скажи! Антон, поднимая затуманенный даже от смущения взгляд и вздрогнул, увидев, как медленно и робко открылась дверь. Свои так не открывали. Они распахивали ее широко и смело, зная, какой грохот за этим последует, зная, что вновь приземлится в знакомый уже настенный кратер ручка двери и нисколько не опасались этого. Когда в зал вошла она на секунду замолчали все группки от актерской до бездельнической, пришедшей сюда вообще-то исключительно ради помощи с реквизитом, но, не рассчитав временя, запутавшись в расписании, совершенно случайно остались на целую пару больше. Стуча по вдавленному в бетонный пол паркету острыми каблуками, она прошла на середину зала, величественно осмотрела учеников, застывших в восхищении, густо смешанным с непониманием, медленно улыбнулась и кивнула. Аккуратные, выверенные до миллиметра завитки волос мягко обнимали острые скулы, спускались к челюсти, так же нежно, но четко и без излишеств обрамляли и его. Необычайно длинный, острый нос в других обстоятельствах мог показаться крысиным, со слишком тонкими крылышками и выдающейся горбинкой, но она, неся фарфоровую маску лица, всем видом своим - узким разворотом плеч, тонкой, невесомой линией талии и узкими бедрами - показывала свою принадлежность к роду птичьих. Яркое, пятно рта блестело кроваво-клубничным красным светом, притягивая взгляд. Мелкие морщинки в уголках ее черных, маслянистых глаз собирались в собирающие солнечные отблески и оттого золотистые лучики. - Да, красивая, - рассеянно шепнул Сеня, заметив застывший шастуновский взгляд. - Добрый день, ребята, - слово "ребята", сорвавшееся с ее губ, не иссыпалось песком древности, но звучало свежо и даже мило, - А где ваш учитель, я... - Здесь, Маргарита Николаевна! - необычно бодрый, весёлый голос откуда-то из толпы, взметнулся белый рукав рубашки, сверкнула очаровательная улыбка. Антон замер, боясь за свое сердце. Оно стыло, затем, мелко дрожа, начинало озверелый бег, рвалось наружу, потягивая вниз гортань. То, как органично они смотрелись рядом, вынуждало все чаще дышать, унимать руки, разбушевавшиеся от бьющего через край вдохновения. Темноволосые, изящные, будто выточенные под надзором неведомого бога тончайшим долотом, сравнимым только с осиным жалом. Они стояли рядом, образуя какую-то само собой разумеющуюся органическую картину. Все выглядело так, как и должно было быть. - Позволите моим подопечным зайти? - и снова эта улыбка, идеальная до крохотной складочки на щеке. - Никаких сомнений, - такая же улыбка в ответ; Антон со стремительно холодеющими пальцами заметил - грустная, в синих глазах плескалось и уважение, и радость встречи, но ни капли, ни даже отсвета тепла. Коллега. Не более. Картина разрушилась, между двух идеальных фигур пролегал теперь уродливый шрам холодности, наигранной вежливости и пустых этикетных правил, соблюдаемых, кажется, только ради престижа школы. Дверь распахнулась. Вновь, но в этот раз знакомо, по-свойски, со стуком и скрипом визгливых, вредных петель. Зал от стоптанного до светлых бесформенных пятен пола до бледного потолка, до гудящих безжизненно ламп, наполнило веселое щебетание. И мимо, с сизым шлейфом теплого шерстяного платья, с радостным низковатым криком пробежала, почти пролетела, пронеслась, как уносимая ветром чайка, девушка. Топот ее низких каблучков ощутимо, ритмично простучал мимо и закончился краткой тишиной. Она, чуть не плача, замерла в объятиях волновавшегося о портрете парня, теперь казавшегося совершенно новым, незнакомым. Спрятав нос, губы, собравшиеся в милые складочки бледные щеки в сгибе его шеи, она что-то радостно бормотала. Его бледные руки сжимали тонкую талию до убористых складок на платье, сквозь плотную завесу знакомых, вечно будто припыленных, светлых ресниц блестели слезы; русые волосы, всегда какие-то излишне спокойные, прямые, сейчас распушились и сверкающими золотистыми искорками шатром прикрыли плавный абрис девичьего лица. - Сеня, дорогой-любимый, как давно... - разобрал стремительно краснеющий Антон. Мимо проходили девушки, здоровались с уже знакомыми им парнями, обменивались короткими объятиями, закатывали глаза при виде сердечной сцены. Он стушевался, поймав радостный взгляд Сени, кивнул - портрет будет. Вокруг мерно щелкал обрывками диалогов привычный всем механизм общества. А Антон вновь не знал, к кому примкнуть, куда податься. Краем глаза он заметил Диму и невероятной красоты девушку рядом с ним, мило улыбающуюся, с длинными, загибающимися вверх ресницами и милыми ладошками, сложенными неумело где-то на предплечьях, подоле, шее, снова на предплечьях и плечах. Позов, разделяя ее настроение, тоже мялся, "ну-у-у-укал" и глуповато улыбался. "Влюбленно улыбался" - предпочел думать Шастун и, повернувшись к мягким креслам, замер. Там, скалясь широкой, во все лицо, зубастой улыбкой, сидела девушка с толстыми сосульками черных, как смоль, выжженных краской волос. Её бледно-серые глаза влюбленно сощурились, ладони сцепились в крепкий замок. Она наблюдала, по-вороньи знакомо склонив голову на бок, за крепкими объятиями друзей. За ребрами что-то с издевательским чавканьем оборвалось. Да что за день не-идеальных парочек. - Маргарита Николаевна, рад вам представить нашего художника-постановщика, - раздался совсем близко знакомый голос. Антон, бросив последний взгляд на странное трио, обернулся к подкравшимся незаметно преподавателям. - Художника сразу узнаешь, - вежливо кивнула, чуть прикрыв оттененные серым веки, женщина, - Здравствуй. - Добрый день, - скрывая нервную дрожь, Шастун так же вежливо кивнул, не удержался, умоляюще взглянул на явно посмеивающегося над его красными ушами и откровенно растерянным видом Арсения, - Я да... Рисую... - И шьешь немного? Ты же разработал костюмы? - с неожиданным энтузиазмом продолжила Маргарита. - Не шью, но... - он запнулся, привычным жестом хотел провести кончиками пальцев по переносице, на секунду скрывая лицо, но вовремя остановился, - Кроить умею. А этого, как по мне, вполне достаточно. - Возможно, - секундную паузу преподавательница использовала для того, чтобы унять хитрую улыбочку, не знакомую лисью, а какую-то особенно хищническую, кунью - И кто же это тебя так... - Лестницы, - лучезарно, как он надеялся, улыбнувшись, Антон снова встретился взглядом с литератором, тот благодарно склонил голову, позволил себе на секунду расслабиться. - Беда - эти ваши зимы, - кривая усмешка быстро проползла по красным губам, интерес в черных глазах вдруг угас, - А где тут у нас будущий Актер? - А вот он... - уже увлекая ее под локоток, Арсений Сергеевич привычно опустил на лицо вежливую маску. - Тох! Иди сюда! Другом Сени оказалась не одна только Анна, та, что безо всякого стеснения бросилась в его объятия, но и её девушка. - Вилка, - протянув костлявую руку с крупными суставами, с широкими ногтями, блестящими остатками обтрепанного черного лака, она снова по-акульи улыбнулась, - Крашу девочек, люблю девочек, девочка. - Антон, - удивляясь ее смелости, пожал неожиданно крепкую руку Шастун, - Рисую девочек, рисую мальчиков, мальчик. - Разносторонне, - с серьезной миной заключила Вилка, - Кто отхуячил? - Вилка, - устало выдохнула с присвистом Анна, - Прости, Антош, она у меня немного того... - Самая очаровательная и привлекательная? - надув длинные губы наиграно пробасила девушка. - Самая бестактная и грубая, - нежно улыбнулась ей Анна и, ткнув в шастуновское плечо кулачком, спросила, - Так что же произошло? Если это не страшная тайна, конечно же. Прости, но не такие уж страшные мы распиздим, скорее всего, - она искренне грустно вздохнула, смотря на поникшую вместе с ней девушку. Шастун понимающе глянул на сияющего от счастья Сеню. - Да, они только снаружи разные, а внутри... - он демонстративно приложил ладонь ко лбу. - Внутри мы все одинаковые, - отмахнулась Вилка, - Так кого тут красить? Тебя накрасить? Антон поднял руки, сдаваясь, на него, сияя чистым черным ворсом, смотрела косметическая кисточка. - Что угодно, но не это, - посмеиваясь, жалобно протянул Антон. - Зря. Тебе бы розовый блеск пошел, - гример прищурилась, всматриваясь в его лицо, - с искоркой такой, у меня был где-то... - Сиськоркой, - громко шепнула Анна на ухо Сене. - Ну вот и как с ними жить мне, - горестно пробормотал Вилка, выуживая из видавшей всякое дерьмо косметички новенький флакончик маслянистой жижи с едва заметными нежно-розовыми блёстками внутри, - Вот. - Действительно с искоркой... - очарованно пробормотал парень. - Сиськорка... - Завалили ебла! Иначе обоих намажу! Как-то незаметно для самого себя Антон громко крикнул "стоп". Он крутился у сцены, двигая свет, и отбегая в самый конец зала, смотрел оттуда. Громко сопел и бежал назад, поправлял расположение актеров и актрис, коротко записывал основные промахи в расположении реквизита - "Актер вечно бьется о койку Клеща", "Анна свет мал." или странное "Клщ долбб, но кофта класс" - самих актеров и даже мест в зрительном зале. Кудрявая макушка мелькала между снующими под ногами мелкими, случайно просочившимися в зал, старшими, заглянувшими "на огонек". Медленно неуклюжие куклы актеров становились туда, куда нужно, и свет подчеркивал сияние волос умирающей, и красная рубаха оттеняла бледные лица, во время искусственно затемненных, суженых сцен особенно ярко мерцали искусственные свечи. В кратких промежутках, когда сцены отыгрывались "начисто" и помощь его не требовалась, Антон с неуемной жадностью рисовал. Сначала Анну, затем Анну с Вилкой - они стояли, привычно держась за руки, с лицами настолько одинаковыми, что становилось даже смешно -, после - Анну сидящую. Заметив полностью заполненную ее профилем - горбинка на носу, короткие ресницы, тонкие брови и полные, но вечно будто поджатые губы -, Антон довольно улыбнулся и взялся за следующую "жертву". Маргарита Николаевна получалась какой-то неживой на каждом портрете, со строго прищуренными глазами и слишком уж тонкой талией, острыми плечами. Затем из кремовой дымки скетчбука выглянул Сеня; спустя еще пару откровенно халтурных страничек - коротконогая, пухлая, со вьющимися рыжими волосами и всегда смеющимися глазами выбежала девушка, играющая Квашню, и вместе с ней, оседлав стул на колесиках, выкатилась, скаля большой свой рот, Вилка. И, конечно, хотя бы тенью, еле видимым отголоском, в углу и в центре, между круглыми щеками некоей Валерии и покатым лбом Тани, сам собой намечался знакомый разворот плеч. Широкая улыбка, усталые, но довольные глаза. Он в очередной раз пожалел о том, что не выпросил огромный набор карандашей, когда был помладше. А ведь там был такой сине-голубой цвет... - Так, господа, у нас перерыв! - смеющимся голосом объявил Арсений и, ловко обойдя устремившихся к выходу учеников, подцепил острый шастуновский локоток, - А ты никуда не идешь. - Почему это? - возмущаясь, и тем не менее беспрекословно следуя за преподавателем, Антон не без сожаления взглянул на машущих ему ладонями Сеню, Анну и Вилку. - Потому что я забыл кое-о-чем важном, жалею об этом и хочу поскорее исправить, - с неожиданной серьезностью, смотря на него через плечо, ответил литератор. - Что забыли? - странно было даже представить то, как с задумчивым выражением лица Арсений пытается вспомнить хоть что-то, как перелистывает в сотый раз ежедневник или проверяет заметки - нет, у таких, как он, все всегда в голове, под чутким контролем. - Кое-что, о чем забывать нельзя, - он привычным движением распахнул деревянную дверь, ведущую в довольно тесную "каморку", - Вот. На столе, предназначавшемся для долгих мозговых штурмов после кастинга, до кастинга, для разработки сценария, костюмов и декораций, для посиделок с картами - подальше от администраторских глаз -, и, наконец, когда выбора не остается - нервного курения, - стоял уже знакомый контейнер. Там, теснясь, лежали яблоки, какие-то йогурты и свертки из фольги, видимо, с горячими бутербродами. - Прости, я забыл, что ты не ел с утра. - А я и не, - начал было с виноватой улыбкой Антон, но, встретившись с подозрительно-безразличным взглядом, сел на один из табуретов, - В смысле, я хотел спросить, какие у вас были планы на этот перерыв? - Посидеть в тихом месте, спрятавшись от Марго, - прокручивая кольцо ответил Арсений, неловко улыбаясь. - Тогда оставайтесь здесь, а то мне... Неловко занимать единственный угол, который для вас сейчас безопасен. - Я тебе точно не помешаю? - Мне, честно говоря, просто будет жутко скучно, - неуверенно, почти спрашивая самого себя, ответил Антон, - Здесь. Одному. Пока остальные там веселятся. - Их все равно потащат в столовую, ты не так уж много пропускаешь. И в любой момент можешь пойти туда, - пожал плечами Попов, задумчиво осматривая какие-то коробки. - Нет! - Шастун неловко раскрыл контейнер и бесшумно, но глубоко вдохнул, чувствуя, как где-то внутри скручивается уже давно знакомый ему узел, - Я тут лучше. Пальцы подрагивали. Он был уверен в том, что набрал. Что набрал больше килограмма. Может, даже больше двух. Трех. И теперь все это ему было нельзя. Неловко подцепив самыми кончиками пальцев яблоко, он краем глаза взглянул на застывшего вдруг Арсения. - Фрукты идут последними, - по спине вверх скользнула испуганная змейка холодка, бросившаяся в лицо жаркой ящеркой после того, как из перед Антоном оказался целый список того, что он должен съесть, - Не торопись, конечно, но у тебя не три часа. - Я всё это должен... - тонкая струна голоса лопнула под конец, перед глазами потемнело. - Да, пожалуйста. Странное выражение. Странный голос. Шастун поднял голову, боясь увидеть себя в пыльном зеркале, прислоненном к дальней стене. Боялся увидеть округлившиеся от ужаса глаза, влажные от сдерживаемых слез кажущиеся особенно глубокими, зрачки, спутанные волосы, расчесывать которые он в последнее время побаивался. Но зеркало было спрятано в глубинах каморки, и он взглянул на преподавателя почти невольно. Арсений смотрел на него как-то даже слишком печально. Чуть прищурившись, сжимая в пальцах какой-то старый журнал, он выглядел странно потерянным и беспомощным. Шастун мог встать и уйти. Мог хмыкнуть и, громко отодвинув табурет в сторону, хлопнув дверью напоследок, выбежать из каморки, из зала. За ворота. Мог бросить все и уехать домой. Отчим лишь покачает головой и скажет о нежелании оплачивать колледж, мама порыдает, но непременно согласится с ним. Последнюю четверть - в старой школе, под взглядами пустых, рыбьих глаз бывших и снова ставших нынешними одноклассников он скоро. И вместо уроков он будет курить у торговых центров, вдыхая теплый воздух, вырывающийся тяжелым паром из вертящихся дверей, таскаться, перемешивая асфальтовую грязь, по чужим дворам и узким переулкам, насквозь пропахшим мокрым мусором. После же - еле-еле поступить на какого-нибудь слесаря, прогуливать пары, съехать. Под аккомпанемент томного жужжания старой машинки, взятой в аренду, стоять под дождем из остатков волос. Усердно вычищать кафель от черной бухнущей плесени. Открыть дверь в квартиру, выключить телефон, оставить записку, улыбнуться рыбьим глазам в отражении, лечь в ванную, запечатляя на мутнеющем хрусталике скучное переплетение крупной сетки трещин на потолке... - Пожалуйста. Не может. Яблоко - в сторону. Зашуршала фольга, и Антон не услышал тихого облегченного выдоха, почти стона, не увидел, как опустились, наконец, плечи, как исчезла с лица фарфоровая маска спокойствия. Первый укус почти выбил слезы. Что-то внутри перевернулось, возликовало, ожило и неловко подняло голову. Второй и третий. Оглушенный умоляющим "пожалуйста" разум вдруг и как назло встрепенулся, силился теперь оттянуть вкусное подальше. а лучше вообще выкинуть. - Тебе чай с сахаром или без? - раздался вдруг почти над самым ухом вкрадчивый голос. - Без, - шепнул в ответ Антон. - Сейчас вернусь. Скрипнула дверь. Шастун громко выдохнул, уронил голову на стол, сдерживая какой-то полуистерический смех. Арсений Попов, тот, о ком многие говорят как о какой-то ледышке бесчувственной, как о замкнутом и нелюдимом даже человеке... Арсений Попов принес контейнер с едой для него. И принесет сейчас чай. И обнимал в библиотеке однажды. И по голове один раз погладил, как щенка какого-то. А еще у них с Димой в комнате есть его портрет, и... - Антон, ты в порядке? - где-то рядом с головой опустилась кружка, по лопаткам невзначай скользнула теплая ладонь. - Да, просто, - он поднял голову, повел плечом, будто отгоняя навалившуюся вдруг усталость, - Кстати, а почему вы... - Ты мне должен ответ на вопрос, помнишь? - перебил, улыбнулся хитро, наблюдая за тем, как тут же теряется Антон. - Да-а, - протянул тот, откусывая от бутерброда побольше, чтобы осталось время "на подумать". - Готов ответить на первый? - снова этот хитрый прищур, Арсений сел на вторую табуретку, задумчиво покрутил чашку, дождался еще одного нарочито большого укуса и кивка, - Почему ты так часто рисуешь меня? Время лопнуло. Исчезнувший вдруг бутерброд сменился слойкой с вишней. Насмешливые искорки в глазах напротив водили какие-то ведьминские хороводы, улыбку на секунду скрыла чашка, рукав белоснежной рубашки чуть опустился, открыв острую косточку кисти. - Ну, - Шастун шумно вздохнул, отпил чай, незаметно для самого себя едва не измазал розовый свитер ярко-алой начинкой. Мысли расползлись скисшими макаронами, расплылись в неясное месиво, а внутри, похороненный под невыносимой ношей странных признаний и честных пока-еще-даже-не-мечтаний кричало маленькое сердце, растворяясь в бездушном пространстве тощей груди. Из под ног ушел пол, язык жгла почти приторная сладость, а глаза напротив смотрели все так же насмешливо и по-лисьи хитро. - Это вообще неэтичный вопрос, - даже не надеясь на покорный вздох и разочарованное закатывание глаз, Антон только выиграл еще пару секунд для слойки и тихого пшика открываемого йогурта. - Более чем, - довольный кивок, блеск черных волос в тусклом свете каморки за актовым залом, длинные ресницы на миг скрыли сияние сапфировых глаз, устроив подбородок на гамаке из сплетенных пальцев, Арсений улыбнулся, и Антон поклялся душой своей - он нарисует это. - Так почему... - Понятие этики весьма растяжимо в некоторых случаях, - почти незаметно он пожал плечами, отводя на секунду взгляд. - И почему я вдруг стал таким случаем? - пробурчал Шастун, облизывая сладкие теперь губы, чувствуя на языке какую-то летнюю смесь из вишни, земляники, дыни. - Дважды пытаться ответить вопросом на вопрос - вот что значит всякое отсутствие этики, - возведя глаза к небу, он шутливо-горестно вздохнул, - Так почему ты меня рисуешь? - Потому что вы красивый, - губы сами проговорили то, от чего Антон готов был сползти под стол и умереть там, - И мне нравится... Рисовать всё, ну... То, что красивое... Я имею в виду красивых людей! И вещи, и... Правду говорить легко и приятно - это он знал. Но говорить правду изумленно поднявшему сейчас брови Арсению Попову - далеко не легко. Хоть и приятно. Видеть просящуюся на губы неловкую, близкую к смущенной улыбку. Но еще лучше спрятать глаза за стремительно пустеющей упаковкой йогурта, мысленно выбрасывая испортившийся клубок мозга в помойку и брезгливо отодвигая ее самым краешком кедовского носка. - А я думал... - начал было скорее про себя литератор, но его перебила визгливая трель звонка, и Антон, жалобно вскинув брови домиком, так и не услышал арсеньевские догадки, - Ладно, нам пора. Спасибо за спасение от горячо обожаемой мною Марго. И, прости, но следующие полчаса она будет гонять тебя по каждому эскизу, поэтому, если нужно выйти, иди сейчас, иначе она ни за какие, даже самые страдальческие взгляды, не отпус... - Арсений Сергеевич, где наш художник, я его обыскалась вся! - разъяренной ласточкой Маргарита ворвалась в каморку, принеся с собой сладкий запах духов, - Ах, вот и он, пойдем, Антон, мне срочно нужно обсудить с тобой кое-что. Увлекаемый тонкой, как осиновая веточка, рукой, Антон бросил последний смиренный, но от этого не менее печальный взгляд сначала на Арсения Сергеевича, понимающе ему кивнувшего, а затем на стол. Пустую коробочку с зеленой крышкой, еще хранившую запах еды. Изящная бледная ладонь подхватила яблоко, и, блеснув кольцом-печаткой, ловко передала Шастуну. Она прогнала его по всем эскизам. Она выпытала из него четкие описания каждой сцены. До минуты. До секунды. До вздоха между репликами. Гоняла его, как горного козла, со сцены и обратно, требуя менять свет, декорации, костюмы, актеров... - Маргарита Николаевна! - почти обиженный голос прорезал накалившийся воздух актового зала, впустил струйку свежего воздуха, - А мне Антон нужен! - Кому он не нужен, Вика, дорогая? - неожиданно живо преподавательница обернулась к Вилке, уперев сжатые крепко кулачки в тощие бока. - Ну он умрет у вас там сейчас, - протянула девушка, круто перекатываясь с пятки на носок, указывая длинным пальцем на запыхавшегося Шастуна, - Не убивайте человека, пожалуйста. Хотя бы до завтрашнего вечера. - Ладно, - глубоко выдыхая, Маргарита разжала ладони, оправила выбившуюся из идеальной укладки прядку, пристроила на губы спокойную улыбку, - Забирай, я выяснила все, что хотела. - А что вы хотели? - наблюдая за внутренне воскресшим Антоном, Вилка заглянула в черные глаза своей наставницы. - Узнать, насколько вы все безалаберные и неподготовленные, - шутливо-строго она хмыкнула и, стуча каблучками, исчезла за кулисами. - Наших шпынять пошла, - процедила Вилка, притягивая к себе Шастуна - Тох, моя пока там репетируется изо всех сил, Сеня пошел ее поддерживать, а я... Она красноречиво, может, даже слишком, поднесла невидимую сигарету к губам. - Без вопросов, я сам весь день страдаю, - покивал Антон и, незаметно оглянувшись, утянул Вилку за собой к выходу. Спрятались у коробка, втиснулись между тонкими колоннами, кутаясь в накинутые на плечи куртки. Закурили. - Слушай, Тох, - странным голосом начала Вилка, сдвинув свои странные, с проплешинами, брови, - Не сочти за сумасшедшую и дурную... Но, короче, ты красивый пипец, и я хочу сделать пару фоток. - Чего? - дым застрял где-то в горле, между давно заледеневшими там глыбами слез, - Ты... Это не слишком удачная шутка, особенно сейчас. - Это и не шутка, - она нахмурилась еще больше, выдыхая дым через нос, усмехнулась, зная, что напоминает сейчас странноватого дракона, нашедшего удовольствие в глумлении над униженными и оскорбленными, - Антон, я осознаю прекрасно - в таком обществе, как ваше, сложно принять то, что мир разнообразен, что его населяют не только из гетеросексуалы, все из себя мужественные и... - Вилка, завались, не в этом проблема, - Шастун отмахнулся, жалея о зазря потлевшей сигарете. - А, то есть ты в теме? - Не говори так, будто это секта, - улыбка сама собой растянула губы, - Но, если хочешь, то да - я в теме, - он перевел дух, убеждая себя самого в том, что открыться лесбиянке уж точно верх безопасности, - И даже больше, чем ты думаешь. - Замечательно, тогда приходи в вашу эту кладовку за актовым после репетиции, там как раз тематическая фотосессия получится. Только не переодевайся, - девушка оскалилась почти плотоядно, осматривая вытянувшееся от удивление лицо напротив, - А я испугалась этого твоего "никогда в жизни не накрашусь". - Я и не буду краситься, - буркнул Шастун, внутри свернулось какое-то странное теплое чувство, похожее на смесь радости принятия и страха перед жаркими искрами энтузиазма в серых глазах. - То есть ты поддерживаешь гендерные стереотипы? - левая бровь ее подпрыгнула куда-то под неровную челку, кончик правой же утонул в глубокой складке у носа. - Если все геи красятся, то, получается все лесбиянки должны носить короткую стрижку? - повторив ее выражение лица, нарочито серьезно спросил Антон, зная, что теплеет теперь и где-то под сердцем. - А если я заплачу? - еще больше изгибая брови, еле сдерживая улыбку, Вилка подалась вперед, заглядывая в зеленые глаза. - И в каком же качестве и количестве будет произведена оплата? - он ответил тем же, чувствуя теперь облачка ее ментолово-табачного дыхания. - То есть дело было только в деньгах? - Возможно? - А может ты тогда пойдешь нахуй? - Ты удивишься, если я отвечу, что совершенно не против такого исхода? - Антон мысленно улыбнулся, представив одобрительные кивки Эда, которому явно понравился бы такой ответ и разочарованные - Дани. - Не обижайся, но вообще-то нет? Вилка не удержалась - ее громкий смех спугнул с интересом наблюдавших за ними чаек. - Ладно, прости, Тох, я просто была не совсем уверена в тебе, ну, понимаешь, в этом плане. А если серьезно - я планировала ограничиться тем блеском, но можно и без него, если ты не любишь косметику. - Ты чего, я же не "поддерживаю гендерные стереотипы", - улыбаясь, Шастун потушил уже жгущий пальцы бычок о подошву кед. - Я не люблю краситься, - пожала плечами девушка, указывая на краснеющие из-за какого-то раздражения щеки, - Поэтому уж кому-кому, а не мне тут что-то о любви к косметосу говорить. - А на ком ты тренируешься тогда? - Анна. Моя ласточка, никогда почти не против, - мечтательно вздохнув, Вилка вдруг встряхнула головой, - Ладно, пошли, мне нужно всех обилетить мицелярками, заселиться куда-то к вам и обматерить кого-нибудь, чтобы сбросить накопившийся стресс. Встретимся тогда ближе к одиннадцати. - Хорошо, - Антон внутренне содрогнулся, придется выслушать пару сотен шуток от друзей про фотосессию, - Хотя, признаюсь, твое "почти" меня напугало. Мимо все еще мелькали тени ушедшего дня, а стрелки часов в главном холле нахально показывали без четверти одиннадцать. Смежный ужин, во время которого Антон так ни разу и не поймал литераторскую фигуру глазами. Смежный ужин, привнесший в жизнь Шастуна незабываемый опыт - трясущийся от ржания пол. Оказалось, сажать в разговорно-опасной близости Эда и Вилку было нельзя, ибо действие это влекло за собой риски для жизни и здоровья людей всех полов и возрастов, сидящих в радиусе примерно пятисот метров. Стол шатался, стулья содрогались в страхе, привыкшая к безумствам девушки Анна с удвоенным спокойствием пила чай, оттопырив мизинчик, всем своим видом демонстрируя - ее нервная система выдержит слом Китайской стены, смерть британской королевы, эпидемию, голод, Вилку под тлетворным влиянием целой плитки шоколада с марципаном... - Я же говорила - не давайте этой рыбине сладкое, ебанет за здрасьте, - бубнила она в чай, с умилением наблюдая за склонившейся над чужими татуировками девушкой, с восторгом вещавшей о разных стилях в тату-сфере, о манере нанесения краски на кожу, о... - Классные у тебя новые знакомые, - Даня довольно улыбался, грея уши под яркими лучами чужого бормотания, - Жаль только, что Поз не видит. Дима с Катей только поздоровались, похватали мелочевки какой-то и ускакали, как предполагал Антон, на чердак коробка - смотреть закат. Предполагать было просто - Позов сам, отводя глаза в сторону и потирая то и дело нос, попросил его одолжить ключ. - Да ладно, у него там наверняка все не менее интересно, - отмахнулся Сеня. - То есть у тебя кельты - на ключицах, а мексиканцы - на бедре? - Вилка шумно отхлебнула чай, - Простоватая метафора с севером и югом, но если ты и правда колол, будучи под... - Да, не из худших исход, - улыбнулся Эд, горделиво вскидываясь и неумело красуясь. Тогда он мечтал оказаться рядом со своим холстом, красками и кистями. Людей в один незаметный миг стало слишком много, звон посуды отдавался во всем теле мелкой, прохладной дрожью, в ушах дребезжало, странная тяжесть разлилась по телу горячим свинцом. Захотелось вдруг домой. Впервые за множество недель, проведенных здесь, где-то внутри зашевелилась влажная тушка застарелой тоски. По высоким табуреткам, на которые с особым проворством запрыгивал иногда соседский кот, по запаху маминых духов, пробравшемуся за подклад его куртки, домашней кофты, даже, кажется, заношенных штанов. И по тишине. Оглушающей тишине, расползающейся темными дымными клубами по комнатам, когда уже спит мама, но не вернулся еще отчим. Тогда спину холодил пол в большой комнате, в ушах начинала греметь какая-то музыка, и реальность отодвигалась все дальше и дальше, пока даже собственное тело не становилось чем-то далеким и неясным. - Арсений Сергеевич, будем честны с собой и друг другом, его интеллект не превышает среднюю температуру Атлантиды, - посмеиваясь, прогнусавил проходящий мимо Станислав Владимирович. - Если вы думаете, что я не отличаю Атлантиду от Арктики и Антарктики, то вы крупно ошибаетесь, - демонстративно сложив руки в карманы новенькой олимпийки, физрук насупился. - Сейчас бы домой, вина красного, Маркеса и тихую музыку, - стенала Анна, допивая вилкину кружку чая. - И что в северном полушарии тогда? - заговорщицки переглядываясь с математиком, спросил Арсений. - Я так спать хочу, ты бы знал, - получая в ответ понимающие кивки и похлопывания по плечу, Даня плакался Сене. - Моё желание устроить тебе силовую тренировку на полтора часа, - здесь, как видно, у него был козырь, потому как литератор тут же спрятал насмешливую улыбку. - Да ладно тебе, Сереж, шутка же... Пятый столик, даже не думайте начинать битву едой! В голове гудело, не переставая, уже который час, хотя вокруг привычными для отбоя волнами плескалась тишина, прерываемая резкими криками чаек-полуночников - надрывным стенанием умирающей зимы. Высокие двери актового зала открылись с едва слышимым скрипом, Антон замер, глядя на густые чернильные пятна, расцветающие по воле ночи на высоких стенах актового зала. Широко размазывая их пушистой кистью - тенью густого леса, художница-ночь создавала собственные декорации, играла со светом, заостряя или сглаживая черты лица, пудрила нос случайным снежным отблеском, вызолачивала некоторые прядки волос, отбеливала белки глаз, оттеняя зрачки. И вот перед сценой, очарованный чужим умением, стоял уже какой-то чуждый дню и нормальности человек, тонкий, бледный, с горящими вдохновенными глазами и заходящимся дыханием, пламенеющими губами. Истончившийся силуэт готов был подняться в воздух волею ночи. Мутило. Это все от голода. Разомлевшее после утренней нежности нутро встретило вечер в привычной ледяной клетке этого грызущего, страшного чувства. По коже бегали мурашки, издевательски поднимая волосы на затылке. Неприметная дверь слева от сцены беззвучно открылась, выпуская в темноту зала розоватый свет. - Шастун, ты? - черная фигурка разрезала яркий луч, боязливо обнимая предплечья ладонями, - Не пугай, пожалуйста. - Я, я - отмахиваясь от навязнувших вдруг мыслей, Антон поспешил нырнуть в каморку, ставшую вдруг локацией для фотосессии, и прикрыть за собой дверь, - Не думал, что ты можешь чего-то бояться. - Темноты и пауков боюсь до дрожи в коленках, - призналась вдруг девушка, - Ну, оцени обстановку. Я тут подвигала кое-чего, чтобы ты развернуться смог, свет поставила, как думаешь, не слишком тускло? Стол и табуретки забились в темный дальний угол испуганным стадом, туда же сбежали коробки с рухлядью, трепетно собираемой школьниками; свет - вообще-то обычная круговая лампа без претензии на профессиональность - розовой дымкой заволок крохотное помещеньице, яркими бликами застревая в тонких трещинах зеркала, аккуратно приставленного почти вплотную к двери. Напротив зеркала чернела бархатной и атласной тканями широкая стойка для одежды. Пылевая взвесь, поднятая Вилкой, мягко приглушала свет. - Загадочно, и не тускло, не слишком. Какова моя задача? - заглядывая в полные какого-то почти детского веселья девичьи глаза, спросил Антон. - Снять обувь и носки, так будет аутентичнее, разлохматить волосы, но не слишком, не до гнезда в смысле, немножко нагнуться и открыть рот. И получать удовольствие, - в ловких шишковатых пальцах Вилки оказалась уже знакомая Шастуну косметичка. - Звучишь, как мой бывший, - криво улыбаясь, он отступил на полшага назад, - насколько все будет ярко? - Только блеск на губы и глиттер на скулы. Бесцветный! Нет, здесь он будет розовым отливать конечно, но... - Но здесь все розовым отливает, - закончил он ее мысль, стянул кеды, зеленые носки с авокадо, с нескрываемой печалью отметив стремительно расползающуюся дырку на пятке. - Именно! Вилка встала на носочки, Антон чуть нагнулся и невольно прикрыл глаза. Страшно. Тихо щелкнул колпачок блеска, сквозь неплотную пелену ресниц он заметил манящее сияние крохотного флакончика. В воздухе еле заметно запахло персиками. Летними персиками, пушистыми, хрупкими, но тяжелыми персиками, охотно растекающимся в неаккуратных ладонях, оставляющими на кончике носа и щеках пятна сока. На губы медленно ложилась странноватая липкость, от центра к краям; шершавая подушечка чужого пальца мягко надавила на подбородок, призывая чуть раскрыть рот. И снова мелкие мазки, аккуратные, боязливые. - Антон, - тихий, звучащий как сквозь плотную завесу сна голос разбудил его, - Открой глаза. Вокруг светлых глаз собрались веселые складочки от счастливой улыбки. - Ты такой милый, знаешь? - шептала Вилка, ловя потерянный антонов взгляд. - Не знаю, - признание ловко слетело с блестящих губ, он на секунду позволил себе понадеяться, что не сказал этого вслух, но, увидев стремительно исчезающие радостные уголки широко рта, разочаровался в этой мысли. - Жалко, но это должно прийти, обещаю, - она кивнула, чуть встряхнув острые сосульки челки, - Ты можешь руками лишнее убрать, я мазнула там... - Где? - хмурясь, Антон с усилием пытался понять, что из всей массы лишнего на его лице было лишним по-настоящему. - Погоди, - резко выдыхая, Вилка по-хозяйски остановила его неспокойные руки левой ладонью, большим пальцем правой она с нажимом провела где-то под губой, довольно улыбнулась и кивнула, отстраняясь, - Вот. Так-то лучше. Пошуршав бесчисленным, сверкающим всеми оттенками золотистого, красного, синего, скарбом в косметичке, девушка вынула блески и хищно улыбнулась. - Последние штрихи. Вот теперь лучше закрыть глаза, иначе полчаса потом будешь вымывать эту дрянь, - и по скулам, щекам, даже по кончику носа нежно пробежались самые подушечки ее пальцев, мягко нанося сияющие липкие снежинки на кожу, - Ну красавчик, хоть сейчас под венец. Можешь открывать моргалки и смотреться в зеркало. Пока я шаманю с фотиком. Из треснувшей глади на Антона смотрел он сам. Ничего особенного, ничего такого, за что нужно краснеть. В розовом свете наконец-то перестали так явно желтеть синяки, даже постепенно спадающий, но все еще видимый отек не был виден. Чудеса света... Просто губы со щеками теперь блестят и сияют, а в глубине зрачка расцветает удовольствие. Черные глаза, тонкие руки и ноги, кажущиеся еще более тонкими под свитером тяжелой вязки и старыми растянувшимися от долгой носки и частых стирок джинсами. Суматошные подрагивания ладоней и быстрое дыхание. Ночь оставила под глазами свои темные отпечатки. Так просто было здесь и сейчас представить изящную фигуру в белой рубашке и узких джинсах. Его мятное дыхание на шее, пальцы на затылке, в отросшем уже ежике, едва слышные слова, мягко рассеивающие тишину. И настойчивую просьбу чуть опустить голову, чтобы удобнее было, прижимаясь все ближе, размазать поцелуем блеск на чужих губах. Чтобы удобнее было, сдерживая улыбку, кусать, выбивая из тонущего в собственных мечтаниях Антона живое, шипящее "ай". И в растрескавшемся зеркале их фигуры, пересеченные темными линиями, смотрелись правильно. По лопаткам вниз, вдоль позвоночника медленно скользила тонкая ладонь, не, остановившись на пояснице крепко сжала мягкую матери свитера - нетерпеливо, вынужденно. Красиво. Подходяще. - Не спи - замерзнешь, - громким шепотом окликнула его Вилка, - О мужиках своих потом мечтать будешь, а сейчас - лезь туда. - Зачем? - непонимающе, рассеянно вглядываясь в укрытую материей вешалку, Антон усилием воли отгонял такое реальное видение. - Метафору будем снимать, - девушка выразительно приподняла брови, - Давай давай, не зря же я тебе плачу. Ты туда не поместишься, я в курсе, не смотри осуждающе, просто спрячься за ней. - Ты мне платишь? И что за метафора? - аккуратно, силясь не разрушить хрупкое равновесие груды вещей, теснящих друг друга, Антон обошел вешалку и сел на корточки. - Я не буду повторять наш с тобой опыт игры в вопросы. А теперь постепенно высовывай руки, ноги, голову, пока получается. Не уронить эту фиговину - главная наша задача, а то грохот будет. Все сейчас, конечно, немного другой зоной заняты, но лучше не рисковать. Тихие щелчки. Между тяжелым драповым пальто и свитером козьего пуха бледными цветами распускались шастуновские ладони с непривычно голыми пальцами. После - хрупкие запястья, золотистые волоски и голубая паутина вен. Еще дальше - и необычно яркие, кажущиеся даже кислотными, рукава. Руки. Острое плечо. Мраморная маска профиля, сияющая крохотными звездочками, искаженная едва заметным, но важным чувством - страхом. Страх был в приподнятых, чуть сдвинутых к переносице бровях, в неуверенной походке - в том, как медленно он переносил вес с пальцев на всю ступню, в том, как, останавливаясь, невольно опирался на пятки, готовясь бежать, в жалобном, жалком жесте - в том, как крепко прижата распахнутая ладонь к стене. Как приколотая к подрамнику бабочка. Ноги заплетались, их холодила шершавая безжизненность паркета. Страх был в опущенной голове, в том, как поднимаются, скрывая подбородок, плечи, в том, как жадно он оттягивал ворот, стараясь дышать. Он упал на колени неслышно, повинуясь ее кивку. Страх был в стиснутых до боли, до дрожи бедрах, в том, как старательно скрытое лицо каменеет, пряча слезы. Они поняли друг друга, конечно поняли. И в расколотом отражении скоро появились кричаще-плачущие глаза, сжатые блестящие губы, которые должны смеяться в бездонное летнее небо, должны, обнажая жемчужные зубы, улыбаться. Должны мелко подрагивать от счастливых слез и тлеть под другими, чужими губами. Должны говорить. Говорить до стертого языка. Смотря получившиеся снимки, Антон, не сдержавшись крепко выругивается, забыв о блесках, трет щеки, собирая редкие капли слез. Вилка тяжело дышала, пошмыгивая носом. - Ну и хуета, да? - нервно хихикнула она, останавливая взгляд на последней фотографии: Антон, крепко вцепившись в острые уголки локтей, испуганным животным вглядывается в отражение, готовясь отступить, уже занося ногу для этого, для трусливого шага назад, в уютную темноту и тишину среди чужой одежды. - Совсем нет, - сипит он в ответ, почти впервые глядя на собственное фото без отвращения или насмешки, - У тебя талант. И умение. И старательность. Всё, короче... Есть у тебя. - Спасибо, - прошептала она, - А ты еще, ну... Ты в шкафу? - Нет. Но невольно, - ловя ее непонимающий взгляд, он указал на свое лицо, - Некоторые подозревают, и я даже за это подозрение поплатился. Друзья знают, потому что я сказал. Родители не знают. И никогда не узнают. - О, боже, - Вилка импульсивно поднесла ладонь к распахнувшемуся в изумлении рту, - Сочувствую. Правда. Это не пустая вежливость сейчас. Я могу чем-нибудь... - А ты? - заметив ускользающий от него взгляд, Антон нахмурился, - Не зря ведь всё это. Тебя что-то изнутри жрет, это заметно. - Да на самом деле всё довольно стандартно, - она пожала плечами, нервно перелистывая фотографии, - Мама с тётей религиозные фанатички, батя просто дома не появляется, поэтому... Короче, если матя узнает, что я не собираюсь в восемнадцать лет выскакивать замуж за друга нашей семьи - мне пизда. Если узнает про Анну, бля буду, меня выебут в подворотне по ее указке, - и снова этот ее любимый нервический смешок. - И я тоже сочувствую, - его шепот растворился в розовом воздухе, - Не знаю, как выразить это словами, но мне жаль. - Ты понимаешь и этого достаточно, - Вилка резко кивнула каким-то своим мыслям, громко шмыгнула носом, - Мы вывезем, все будет нормально. У нас есть ради кого, да? - Да, - глупая улыбка сама наползла на губы, - Он об этом не знает, и не узнает, но да. - Можно последнюю фотку? Чтобы... Чтобы не заканчивать на этом? - она кивнула на вешалку. - Давай. В глубине грудной клетки, рядом с разгоряченным сердцем, проснулась смелость. Развернула слабые еще крылья, неуверенно поднялась на дрожащих лапах. - Вот так, ага, - ее сиплый голос. Расправить плечи, выпрямиться, чуть прогнувшись вперед, позволяя съехавшему набок свитеру открыть узкую полоску нежного, впалого белого живота. Пальцы пробираются на затылок, оглаживая мизинцем страшно нежное, чувствительное место за ухом. Широко распахнутая ладонь - на ключицах, на шее, легкими прикосновениями от кадыка к подбородку. Глаза, наконец, расслабленно закрыты, на губах играет, переливаясь мелкими искорками, улыбка. И мелкие алые реснички птицы-смелости дрожат, и душную розовую хмарь прорезает ее полный огня и решимости взгляд. О, они-то точно одолеют. Пройдут. Прорвутся сквозь темную завесу атласных и шерстяных балахонов. Сжимая ладони любимых людей, выберутся из душных недр этого шкафа, вдохнут сладкий весенний воздух, с восторгом наблюдая за крохотными листьями, свежей дымкой покрывающими узловатые ветви персикового дерева. - Какой же ты красивый, Антон. Дверные петли визжат, пищит резко опущенная вниз дверная ручка. - Мы взрослые люди, почему я должен слушать сейчас все это и... Шастун крупно вздрогнул, опустил руки. Холодное дуновение жестокой ночи вцепилось в его плечи, дернуло, крепко сжимая острыми когтями начинающие подрагивать плечи. Вилка замерла, не отпуская камеры, со все возрастающим ужасом наблюдая за тем, как стремительно затухает то, что лишь секунду назад огненной бурей с невероятной силой ревело и плавилось в антоновском взгляде. То, что искрило ослепляюще в его груди, по первому приказу расчетливого разума замерло, спряталось, заползло обратно в грудную клетку и захлопнуло за собой тяжелую дверь. Он остолбенел, застыл, покрылся ледяной коркой ужаса, кожей ощущая то, как лучистые голубые глаза скользят по его рукам, плечам, шее и лицу. Как замирают на губах, и слишком поздно было его движение - размашисто, с жестокой силой провести тыльной стороной ладони, смазать в неясный розоватый отпечаток, оставить след на коже - бессмысленный, вовсе не смелый, ничего не значащий. Просто пятно. Но было поздно и, пристально смотря на его судорожные потуги, Арсений тяжело выдохнул. Заткнул низкий, пьяный голос в трубке, выключив телефон. Без раздумий, без лишних эмоций. Двумя пальцами - указательным и средним - уже не таясь и без нервозности вынул изо рта сигарету, убрал в почти полную пачку. Пачку в свою очередь убрал в задний карман джинсов. Вилка опустила камеру. Антон машинально потянулся к кольцам, но, не найдя их, принялся за браслеты. - Не уверен, стоит ли мне спрашивать, что здесь происходит, - подозрительно сиплым голосом произнес Арсений, переводя взгляд с Антона на Вилку. - Мы были бы очень... - начала Вилка, и, не в силах найти нужное слово, просяще посмотрела на Антона. - Признательны. Мы были бы очень вам за это признательны. - Тогда давайте так: я не видел вас в первом часу ночи вдвоем при розовой подсветке в каморке за актовым залом, а вы... - А мы не видели вас здесь же с сигаретой в зубах и пьяным голосом в телефоне, - с заметной иронией, но нервно и неуверенно протараторила девушка, кажется, жалея о проговариваемом прямо в процессе. - Истинно так, - Попов медленно кивнул, открыл пошире дверь, - А теперь будьте любезны на выход. И побыстрее, мало кто из администрации сейчас спит. - Почему? - помогая Вилке собирать свет и укладывать фотик, спросил неверным голосом Антон. - Потому что не вы во всей школе одни такие умные, - усмехнулся литератор, наблюдая за их возней, - Хотя, смею предположить, настолько умные только вы... - Ну да, - вынужденно согласился Шаст, чувствуя, как ловкая рука Вилки впихнула ему какой-то небольшой стеклянный предмет, на непонимающий взгляд она только закатила глаза, знакомо так, по-позовски. - К тому же Маргарита Николаевна изо всех сил старается вразумить Сергея Борисовича, хочет, чтобы он сбрил свой хвостик. - Чего-о? - Вилка живо вскинулась, возмущенно смотря на удивленных Арсения с Антоном, - Да, я не знакома с ним, но видела ведь, и это... Это будет преступление против моды! - В некоторой степени, - Антон мелко кивнул, не понимая такого резкого проявления чувств, впрочем, стремительно намокающие глаза и подрагивающие пальцы достаточно полно описали состояние своей хозяйки. - Надеюсь, провожать вас не нужно? - Арсений недовольно глянул на засветившийся экран телефона; проходя мимо, Антон краем глаза успел ухватить имя контакта. - Не, сами дойдем, - Вилка поудобнее перехватила сумку с фотиком и светом, проигнорировав предложение Антона о помощи. - Надеюсь, до разных комнат, - пробубнил литератор, включая желтую лампочку в каморке, нерешительно и медленно принимая вызов от того же контакта, - Спокойной ночи. - И вам, - ответил Антон уже закрывающейся двери, со странно-щемящим сердцем слушая возобновившийся поток пьяной ругани даже из за двери, вкрадчивые ответы Арсения, щелчок зажигалки. "Не брать больше." сегодня явно перебрал. С Вилкой попрощались долгими объятиями и кивками - тихо и незаметно. Комната встретила Антона холодной пустотой, и впервые он был этому рад. - Да, мы действительно не одни такие умные, - улыбнулся сам себе Шастун, перекатывая в руках согревшийся флакончик с персиковым блеском для губ.