Колодцы

- Антон, важно, чтобы ты сейчас ответил честно, ладно? Ты же знаешь, я не враг тебе, по крайней мере никогда не хотел им быть... - в глубокой темноте пустой дороги рассыпаются рубиновыми кляксами слабые вспышки света, по стеклу ползут ленивые дождевые капли, изнутри отливающие коньячным цветом, в узком зеркальце машины его красивое лицо видится каким-то непривычно изможденным, - Антон, что происходит? - Полный трэшсаламалейкум, - грустно просипел Эд, тоскливо глядя через автобусное окно на удаляющиеся улыбчивые лица девчонок, четко выговаривающих явную нецензурщину, в этом, конечно, отличилась Вилка, с ее, как выразился Выграновский "хлебалищем" это труда не составляло. - Фу бля, откуда ты этого понабрался? - пробурчал заспанный и откровенно унылый Дима, - Еще раз скажешь - получишь от меня лично. - Это все Вилка, Вилочка, Вилкушечка родная-любимая, - угроза осталась висеть в воздухе бесполезным облачком пара - все знали причину такого острого позовского недовольства, - А ты не нуди, приедет скоро твоя краля ненаглядная. - Откровенная, не прикрытая даже фиговым листом ложь, - протянул Даня, подбиваясь к Диме, ткнув его кулаком в плечо, ободряюще улыбнулся, - Но ты не волнуйся, до лета совсем немного осталось, в городе увидитесь. Цветов свежих подаришь зато. - И конфеты, - добавил Шастун, прислоняясь к другому плечу друга и воровато оглядываясь - последние провожатые постепенно расходились - выдавалась прекрасная возможность перекурить на свежем воздухе, с видом на лес. - И медведя какого-нибудь уебанского, чтобы он у нее в кровати за неимением тебя пыль собирал, - весело начал Эд, но, увидев недовольные взгляды, поспешил исправиться, - А потом у ваших детей там же. В смысле в кроватях. Вот. - Ты был в слове от выбитого к чертовой матушке зуба, Эдик, - наконец улыбнулся Позов, не глядя принимая из антоновых пальцев сигарету, - Ладно... Может, вы и правы. - Мы всегда правы, - фыркнул Даня, жадно вдыхая сигаретный дым - не так давно он решил отказаться вообще от всего вредного от чего и страдал теперь с удвоенной силой. - Ну конечно-конечно, - Поз закатил глаза, кивнул зачем-то исчезающему в снежной дымке автобусу. Два дня с девчонками прошли, как... Как два дня с девчонками. Ночью кто-то все же напился и проснулся сегодня помятым, взъерошенным и усталым - и, очевидно, ожидающим скорейшего разбора полетов с руководителями. Кто-то всю ночь смотрел из пыльного чердачного окна на звезды и тихо разговаривал, согреваясь черным сладким чаем и кутаясь в куртки с пледами, а кто-то совершил одну из самых захватывающих, но постыдных вещей в своей жизни и не знал теперь, как рассказать об этом друзьям, и, что самое главное, стоит ли это вообще делать. И куда деть блеск для губ. Особенно поздним вечером. Особенно когда желание снова услышать щелчок открываемой крышечки, почувствовать сладковатый персиковый аромат с каждой секундой, проведенной в одиночестве, только усиливается. На следующий же день, после особенно спокойного, по очевидным причинам, завтрака, неловких стуков металлических вилок о тарелки под осуждающими взглядами администрации, было решено перемерить все костюмы и внести правки, еще раз договориться о всяких мелочах и согласовать финальную репетицию, еще раз проверить реквизит и... - Да ну его в жопу, дорогие мои, пора тикать из этой обители духоты, - прошептала Вилка, кладя руки на сенины и антоновы плечи, - Я нагло вас увожу с репетиции на экскурсию по школе. Или даже по одному этажу. Можно по одной конкретной, далекой, всем нафиг не сдавшейся подсобке, в которой так удобно, знаете ли, покурить. Короче - главное, чтобы не скучно было, - Анна, стоявшая за ее спиной, активно кивала. Так, ведомые чуткими руками Сени, они оказались в позово-шастуновской комнате, свою он, кажется, временно "кое-кому одолжил, не парьтесь, просто сильно людям надо было". Изумленные молчаливые секунды - Выграновский с необычно активным Даней и сонным Димой (Катя не смогла вырваться из цепких лап Маргариты как любая честная и вдохновленная своей ролью актриса не может запросто уйти из под крыла заботливого продюсера) пытались играть в твистер. Даня стоял на одной руке - левой - и одной ноге - правой -, неумолимо сваливался набок, поминутно отплевываясь от лезущих в рот волос. Эд, нисколько не напрягаясь, сидел на полу, поставив ступни на желтый и красный кружочки, задумчиво разглядывал потолок и пыхтящего друга, тяжело вздыхал о своей нелегкой судьбе. - Вот это народные забавы у вас, - протянула Вилка, со смехом глядя на покрасневшего Поперечного, - А можно принять участие? - Только со мной, - Анна, хищнически блеснула глазами, вцепившись в острый сустав викиного плеча, - Не хочу, чтобы ты кроме меня кому-нибудь проиграла. - Нихуя себе, сказал я себе, - протянул Эд, оглядываясь на вошедших, - Если что - на всех поля не хватит, мои умники и умницы. Но, если вам уж так приперло, можем зарубиться в дурака, у меня карты есть. - И у меня есть, - Анна запустила тонкое запястье в бесконечно-глубокий карман платья, хитро улыбнулась, доставая хорошие, почти новенькие карты, с вальяжно раскинувшейся нагой женщиной на рубашках, - Предлагаю на... - Без ставок! - Вилка подняла ладони в воздух, - Она мухлюет, поэтому никаких споров, иначе проиграете и добрым словом не будете вспоминать. - Понято, - кивнул Дима, садясь ближе к Дане, освобождая место для создания тесного кружка играющих, - На интерес, так на интерес. Тени удлинялись, на лицах сверкали огненные пятнышки света, по голым веткам, кустам и карнизам неслышно постукивали холодные капли, медленно проседал у дорожек снег, покрываясь мутной водной пленкой. Не замечая медленных перемен, игроки живо переговаривались, били с яростью несправедливо проигравших пол, дулись и ворчали. Ругались на Анну, не брезговавшую таскать чужие карты, карты из колоды или из собственного рукава, когда приходилось совсем уж "невыносимо". Только к концу игры Сеня, Даня и Поз поняли, что Анна с Вилкой объединились и, судя по отточенным жестам, играют по давно придуманной ими схеме, а Антон с Выграновским такую систему придумали только что. В любом случае спевшиеся дуэты упали из за двери чуть не под ноги Стаса, прогоняемые летящей к ним весьма стремительно пуховой подушкой. Объясняться с завучем, правой рукой директора, ходячим школьным уставом, никому не хотелось, поэтому вспыхнувший конфликт, не задумываясь, объяснили идеологической неурядицей - идея споров о литературе хоть и не вдохновила математика, но морщинки на лбу разгладила и недовольные складки у рта стерла. Их счастье - Станислав Владимирович не знал поименно участвовавших в постановке. - И все-таки мне кажется, что нам всем вставят по первое число, - в глубокой задумчивости пробормотал Шастун, прикусывая уголок карточного веера, - Вроде как и полезно это должно быть. - Да ну нахуй, - почесывая затылок буркнула Вилка, - Вчера организаторы не думали об актерах совершенно, а ведь некоторые ваши работают совершенно отвратительно. Вот пусть с этим разбираются. Ты вроде отрисовался, даже перерисовался, я своих загримировать смогу с закрытыми глазами. - Так нахуй, - возмущенно вскинулся Дима, - Антон, харе подсказывать Эду. Да, да, убирай хавальник от карт. И ты, Вилка, прекращай. Даже я уже знаю, что затылок - туз! - Наглая ложь! - взвилась девушка, ошарашенно-широко распахивая глаза и прижимая ладонь к груди, - Родная, меня оболгали! - Да не пизди, - Анна зевнула, прикрывая картами рот, - То, что он перепутал затылок и подбородок - нормально. На будущее, Дмитрий, затылок - дама червей, а вот правая сторона подбородка - туз. Тоже червовый, кстати, но это сейчас не так важно. - Все испортила, - Вилка тяжело вздохнула, опустила плечи, снова тяжело вздохнула и, мученически закатывая глаза, выложила на пол короля пик. - Вот ты собака сутулая, - прошипела русая, - Знаешь же, что у меня нет ничего. Брошу тебя за такие выкрутасы. - Бля, вот это драма семейная, - хмыкнул давно победивший Даня, - Никогда не буду с девушкой со своей в карты играть. Так ведь и расстаться можно. - Да куда она от меня денется, - сияя тридцатидвухзубной ухмылкой ответила Вилка, - Кто ей одежду подбирать будет, м? - Вот ты змея плешивая, - бледно краснея одними только скулами пробурчала Анна, заправляя прядь волос за ухо. - Какая есть... Баста, друзья, я отказываюсь играть! Трое из нас мухлюют! - Ты бесишься из-за того, что я кинула тебя, а они не успели подхватить, рыбка ты моя широкоеблая, - поглаживая ее острое плечо сквозь измазанную в какой-то косметической жиже футболку, Анна нежно улыбнулась. - Да! И я против такого. И вообще я есть хочу. И пить. Вилку повел есть Сеня, вторая девушка отказалась их сопровождать, сославшись на жуткое желание покурить. Между заметенными снегом колоннами жались друг к другу три фигуры с одинаковыми стремительно тухнущими сигаретами в руках. Антон наблюдал за тем, как чихает и отфыркивается от летящих в лицо снежинок Выграновский, старательно избегая проницательного взгляда серых глаз из под тонкой вуали снежной крупы, завивающейся под самым носом в тугие кольца. - Шаст? - Анна выдохнула дым почти ему в лицо, привлекая внимание, - Можно дурацкий вопрос? - Наверное? - Как тебе фотосет? Вилка волнуется, а сама спросить стесняется очень, говорит, у вас там какие-то форс-мажоры, которые все испортили, - девушка говорила ровно и спокойно, не отводя взгляда и не смущаясь удивленного до дымы из носа Эда. - Все нормально, она классно снимает. В конце действительно было немного, - Антон замялся, крепко затянулся, выигрывая себе время и умоляюще смотря на Выграновского - лишь бы тот не задал сейчас какой-нибудь неловкий вопрос, - Немного некомфортно, но Вилка в этом точно не виновата. - Прекрасно, - Анна кивнула, потушила недокуренную сигарету о снег и направилась к основному корпусу, бросив через плечо короткое, - Докуривайте, я просто замерзла! - Расскажешь потом? - аккуратно выводя корабль диалога на до чертиков интересную тему, Эд всеми силами пытался скрыть поблёскивающие от нестерпимого желания все поскорее узнать глаза. - Расскажу сейчас, - прижимаясь спиной к холодной, как доисторический лед, колонне спиной, Шастун вдохнул поглубже и выговорил все в один выдох. - Мое лицо намазали блестками и милой помадой. Засунули за вешалку с одеждой, читай "шкаф", и фоткали то, как я из него выбираюсь и кручусь перед зеркалом. - Ответь... - начал Выграновский, беря антонову руку и проникновенно глядя ему в глаза своими черными, масляными зрачками, - Где она тебя трогала? - Вот ты пидор, конечно, - резкий смешок взметнул сноп снежинок с чужой шапки, - Да нормально все было, мне даже понравилось, только Арсений Сергеевич очень невовремя зашел. - А нахуя ему? - в глубоких карих радужках мелькнуло непонимание. - Не знаю, - пожал плечами Антон. Примерно понимая, зачем Арсению Сергеевичу нужна была подсобка в полночь. Подсобка, сигареты и явно неприятный срывающийся голос из динамиков. Теперь незаметные следы шастуновского взгляда оставались на литераторе каждое утро, после отзвеневшего звонка, объявляющего о завтраке. Они садились в кресла, разделенные только низким столиком с двумя контейнерами еды и двумя чашками - с чаем для ученика и кофе - для учителя. - Это несправедливо, - пробурчал Антон, топя горечь в сладком чае, который даже не любил, - Вы вынуждаете меня испытывать зависть! - Не собирался и не собираюсь таскать для тебя кофе, Шастун. Это вредно, - хитро улыбаясь и почти жмурясь от удовольствия после первого глотка горячего черного кофе медленно и с расстановкой проговорил Арсений, - Жди выпуска и хлестай его, сколько душе угодно. Только не на моих глазах, иначе буду волноваться, а волнения при моей работе строго противопоказаны. Антон не следил за ним, не старался уловить мельчайшие перепады настроения, но против воли скорее замечал то, с каким выражением лица он отвечает на звонки или сообщения, то, в какой одежде приходит и какой парфюм использует, то, как пьет кофе - торопиться и побыстрее отставляет еще почти полную чашку, садясь за краткие планы урока или медленно и неторопливо подтягивает поближе блюдце с печеньем и, перебирая в пальцах карандаш, вчитывается в какую-то новенькую книгу в цветастой обложке, оставляя иногда пометки на полях или даже мелко исписанные стикеры на страницах. Они почти всегда сидели молча, прерывая тонкий скрип и перешептывание тишины короткими фразами - Попов зачитывал ("снабдила рецептом питья, которое в крайнем случае поможет избавиться даже от угрызений совести", - улыбаясь, произнес он, вынимая карандаш из за уха и отмечая эту фразу, - "прелестный эфимизм, правда?"), предложения, целые абзацы, которые считал забавными или интересными. Антон временами перебарывал себя и показывал Арсению быстрые утренние зарисовки: муха, севшая на книжную полку рядом с "Преступлением и наказанием", стул с кипой книг на нем, окно и сгибающуюся от сильного ветра березу за ним, продрогшую до мелких застывших капелек на коре, сияющих алмазной россыпью. - Невероятно красиво, Антон, - тихо говорил литератор, вглядываясь в четкие, уверенные линии, чуть прищуриваясь, улыбаясь одними уголками губ, не спеша он переводил взгляд на художника, кивал ему, будто признавая мастерство, - Отдай мне пару зарисовок, станешь великим художником - буду смотреть и вспоминать. - Продадите и купите себе виллу в Испании, - улыбнулся ему в ответ Антон, смело вырывая из блокнота лист с явно понравившейся Арсению синичкой, яростно цепляющейся за подоконник с обратной стороны толстого стекла, жмурясь от ветра, приоткрывая клюв в неслышном смелом крике, размашисто расписался на обратной стороне, - Вот, ваша спокойная пенсия у моря. - Да я пошутил, жалко же, - острые скулы припорошила легкая дымка румянца, - Но спасибо. И я не люблю Испанию. - Греция? - склонив голову к левому плечу спросил Антон, машинально расчерчивая лист для будущего портрета. - Нет, был у меня один друг из Греции, удовольствие сомнительное, - усмехнулся воспоминаниям литератор, - Саркастичный настолько, что даже представить страшно. - Видимо, это у всех греков так, - пробурчал под нос Антон - Может, Португалия? - Слишком близка с Испанией, - вновь покачал головой Арсений, не скрывая того, с каким удовольствием замечает шастуновские попытки незаметно его нарисовать. - Тогда что-нибудь латиноамериканское? Бразилия там, Куба... - мелкой чередой взглядов выхватывает хитрые до жути глаза и острый изгиб губ, - Что еще есть? - У них все слишком острое... И сигарами пропахшее, а я не люблю запах табака, - Антон мысленно поставил крест на сигаретах - жирный, но легко стираемый по привычке отнюдь не первогодки-курильщика, - Да и в принципе как-то не впечатляет. - А Германия? - Шастун поднял голову и встретился взглядом с глазами, вмиг похолодевшими, будто впустившими из бездушного "снаружи" в теплое и трепещущее "внутри" ледяной беспощадный ветер, укрытый вьюжным саваном. - Не люблю Германию, - отстраненное, сухое пожатие плечами, большой глоток кофе и звон пустой чашки о блюдце, - Прости, я уже запаздываю, обещаю попозировать на уроке. Вымученная улыбка, уже ставшее привычным "доешь печенье, пожалуйста, иначе засохнет тут", и скрип деревянного пола между полок. Тайна Германии вцепилась в нежное между ребрами, мучила, не давала покоя целый день. Дима странно косился и пытался одними взглядами выяснить причину столь жестокого отношения к карандашам - Антон сгрыз пару-тройку за весь день, чудом не наставив заноз в десны, изрисовал мелкими завитушками все поля в тетради по алгебре - за это его еще обязательно отчитает Шеминов -, особенно рассеянно слушал быстрые лекции Кузнечика. Эд всеми силами вытягивал его из черной трясины раздумий фирменными нарушающими всякие границы шутками об эфемерной новой влюбленности, чем вызвал множественные спазмы лицевых мышц даже у вечносонного критикана Дани. Шастун на все их выпады ограничивался только коротким кивком в сторону коробка - там он наткнулся на вопрос, там и должен получать ответы. Друзья понятливо выдохнули и покивали - дело было пропащее. Утренние ритуалы продолжались, следуя прежнему сценарию, только теперь Антон почти не стесняясь рисовал Попова, с великодушного дозволения последнего. - Откуда вдруг такая милость? - улыбаясь, спросил Шастун, вырисовывая неглубокую морщинку у носа, мелькнувшую всего секунду назад, когда, увлеченный сюжетом, Арсений криво подчеркнул какую-то особенно важную строчку. - Будешь знаменитым художником - вспомнишь свою первую модель и позовешь на открытие выставки, - усмехаясь, даже не глядя в его сторону, почти машинально отшутился литератор. - Неужели так сложно правду сказать, - почти прошептал художник, но, поймав возмущенный взгляд, только сильнее уткнулся в работу. Ветер неловко поднимался, распахивая тяжелые от снега крылья, но, сдаваясь, обрушивался на крохотный коробок охапкой вихрей и острых снежинок-пуль, неловко царапающихся в окна. Медленно приближаясь к своему исходу, февраль все яростнее засыпал лес и корпуса, ломился в двери и гремел старой рамой чердачного окна-иллюминатора, заставляя Антона иногда вздрагивать, стискивая кружку с чаем покрепче. - И когда уже весна будет? - спросил он однажды, хмурясь своему отражению, мелькающему неровной рябью среди серой пурги. - Не знаю, - Арсений Сергеевич отложил книгу, забыв заложить закладку, отпил кофе и тоже выглянул наружу, - А хотелось бы поскорее, надоело тяжелые куртки таскать. У меня такими темпами монстера дома умрет от недостатка солнца. - Монстера? - Да. Из меня садовод - как из коровы балерина, но это растение уже два года держится. Видимо, помнит старых хозяев и надеется уехать к ним, - невеселая улыбка, снова звон чашки о блюдце, он готов был уйти, снова сказав про печенье, снова прячась за красивым образом вечно сдержанного человека, вечно идеального, вечно такого-какого-надо. - А куда? - В страну пива и тяжелого рока, - снова эта улыбка, за окном вскрикнула синица. Подготовка программы квн шла семимильными шагами. Последний звонок возвещал о низком старте для всех участвующих - сбор в актовом через двадцать минут, не опаздывать, иначе Станислав Владимирович откусит голову, а Павел Алексеевич, в последнее время как-то особенно яростно следивший за внеурочной деятельностью, с радостью запечет в духовке остальное. Программа была не готова от слова совсем. От двух слов - совсем-совсем. - Нихуя у нас нет, - шептал Антон, запуская пальцы в волосы и чувствуя, как на плечо ложится тяжелая рука Дани, тот тоже был во временном трауре. - Все будет! - доносилось со стороны. И всё вдруг действительно стало. Сдавливаемая простуженными долгой зимой стенами, команда смогла составить неплохую программу, смешную достаточно для того, чтобы Антону не пришлось снимать штаны прямо на сцене. Даня, как видно, писавший шутки на всех скучных уроках, предоставил значительно распухший блокнот, чем вызвал приступ радостных слез и крепких объятий. Проблема была решена, оставалось лишь все поставить на ноги, отрепетировать и выпросить у организаторов лишний денек в город. Последнее торжественно поручили Шастуну - слух о его налаженном контакте с литератором хоть и был оспариваем (многими и весьма обоснованно) все же вселял некоторую надежду. - Чего вы так разволновались все, м? - улыбнулся явно невыспавшийся, но отчего-то жутко довольный Арсений, - Думали "красный бархат" для Станислава Владимировича доставать. Он даже не любит его, чтоб вы знали. - Так говорили же... - почти обиженно поджимая губы ворчал Шастун, несмело надкусывая булочку с творогом. - Никто на этой планете не любит "красный бархат", Антон, - серьезно заключил литератор, - И не думай даже... -... что я расскажу тебе что-нибудь! - И почему ты его еще терпишь, - закатил глаза Позов, возможно, чтобы не смотреть на стремительно исчезающий абзац в докладе по химии, он сделал какую-то необычайно глупую ошибку в начале и пытался теперь смириться с тем, что работу придется переделывать, - Ничего ведь не выдает. - Жучара, - заключил Эд, заканчивая на каком-то невнятном, вырванном то ли из чужой тетради то ли из дневника семиклашки, листе эскиз крохотной татуировки, которую собирался набить в ближайшие каникулы, - Как тебе? - Концептуально, - кивнул Даня, вглядываясь в мало разборчивую мазню, вблизи напоминающую какую-то похабщину с тигром и бедной женщиной, а издалека - вполне приличный натюрморт из сгнившего наполовину яблока и змеи, медленно из него выползающей, - Но я бы еще подумал. - И как мне теперь узнать, поедет он с нами или нет? - утыкаясь лицом в подушку протянул Шастун, даже не думая начинать сочинение, которое к завтрашнему дню "обязательно должно быть выполнено, и желательно без смысловых ошибок, иначе опять галок понаставлю и схватишь ты вместо пятерки - пару", в прошлый раз скатанное с сайта эссе разозлило Арсения Сергеевича до ярких звездочек в глазах, которые, вне всяких сомнений, были верхом очарования, однако ничего приятного не сулили. - А ты на всякий приготовься, я душевые снаружи посторожу, - размазывая эскиз еще больше, гоготнул Эд, но тут же был заткнут тяжелой подушкой. - Придурок, - хором резюмировали Поз и Шаст, глупо улыбнулись и кинули в страдальца вторую подушку - для закрепления эффекта. Всё шло даже слишком гладко. Весенний серый свет пробирался в комнату робкой стайкой лучиков-мышек. Куда-то исчезли кровавые закаты, оставив после себя только особенный отсвет золотистого на стене, появлявшийся теперь редко. Снег постепенно таял, мученически влажно скрипя под ногами. Легче дышалось. - Погоди! - крикнул вдруг Эд, мелкими шажками семеня к автобусу - семенил он в том числе для того, чтобы бутылки в сумках не звенели, - Стойте! Чувствуете? Антон замер рядом, сжимая его локоть, жадно вдыхая свежий, живой воздух, выбравшийся на пару дней из тяжелого ледяного плена. Он чувствовал. Распахнув пуховик, вдохнул еще, не сдерживая улыбку оглядел друзей. - Не режет, - еле слышно, почти про себя прошептал он, прикрыл глаза и снял шапку, - Воздух щеки не режет. Воздух обнимал, плескаясь вокруг легкими летними волнами. Доставая до шеи, нежно целовал кадык, поднимался к подбородку, кладя потеплевшие впервые за много месяцев ладони на щеки. Проводил большими пальцами по лбу и бровям, забирался в кудряшки волос, оглаживал уши. Лес вокруг благоговейно замолчал, диковато прислушался к ожившим внезапно и вдруг птицам, выросшим серыми почками на иссушенных скелетах веток, к галдящими подросткам и вздоху автобуса, к тому, как глубоко дышал Антон, за спиной которого вздулись черные, изрядно потасканные крылья пуховика. Шастун готов был бежать прямо сейчас, бежать, стягивая на ходу все тяжелое, жаркое, заскорузлое и шерстяное, бежать навстречу красующейся цветочными венками весне. Бежать, спотыкаясь о стремительно зеленеющие кочки, вверх по холмам, пока не загудят усталые ноги, не подкосятся сами собой, пока он не упадет со счастливой улыбкой куда-то в светлые моря зелени, окруженные лесом. И рядом будет только чистый блокнот и карандаш, и созвездия незабудок, рассыпанные в тенях, хитро поблескивающие свежими слезами росы. Сам собой на белом листе появится чей-нибудь портрет, и он, сидя на траве, будет дожидаться медленно приближающейся высокой фигуры, чтобы показать новое творение. И еще совсем издалека послышится зов... - Антон, застегнись, иначе никуда не поедешь! - крикнул, высунувшись из дверей автобуса, Шеминов, - Выграновский, тебя это тоже касается! Вещи свои закидывайте и по местам, быстро, быстро! - Вот козел, - пробурчал Антон, скрепляя тугие кнопки на груди, - Найдет ведь к чему прикопаться. - Он прав, больные нам в поездке не нужны, - раздался откуда-то позади недовольный голос, - Дима, пожалуйста, пересчитай мне девятый класс, а то я уже с ума схожу. - А вы едете с нами? - неумело скрывая радостную улыбку спросил Шастун, оборачиваясь к явно уставшему с самого утра, невыспавшемуся Арсению Сергеевичу, щурящемуся из-за плотного шерстяного кокона шарфа. - К сожалению, - кивнул тот, подходя ближе, развеселившийся ветер вздувал длинные полы драпового пальто, холодя ноги, затянутые в "не-школьные" джинсы, - Не конкретно с вами "к сожалению", а в целом. Не люблю Москву. - А что любите? - высунулся из под антоновского локтя Эд, натягивая шапку с дурным синим помпоном на короткостриженную голову, в сочетании с чернильными узорами на лице и маслянисто-черными глазами чёрта, она смотрелось презабавно, Антон бы улыбнулся, но саркастичное выражение на литераторском лице его остановило. - Когда ученики не везут в школьную поездку подозрительные бутылки, мне очень нравится, но, видно, не дождусь я этого никогда, - он остренко улыбнулся, многозначительно посмотрел на сумку Выграновского и поспешил в автобус. - Вот еще один козел, - по-мультяшному вытягивая руку в сторону удаляющейся спины резюмировал Эд, - Интересно, поедет с нами хоть один нормальный человек или мы с Димой и Даней будем всю дорогу вытягивать? - В смысле, а я? - Антон, наблюдая за тем, как Позов старательно высчитывает макушки дылд-девятиклассников, все-таки улыбнулся. - Хуя. Расселись быстро, но не без потерь. Шастуна швыряло по автобусу, как березовую сережку в ураган, его тащили то вперед - подальше от пришибленных на голову девяток, решивших прихватить колонку, то назад - подальше от Шеминова, грозно нависавшего над съежившимся водителем и размеренно что-то ему втолковывашего, поближе к бурчащему двигателю и литератору (от которого по счастливой случайности убегали девятки). Бросив, как якорь, легкий рюкзак на сидение, синее в красных разводах, как он надеялся, сделанных специально, на фабрике, а не стихийно - в аварии, Антон облегченно выдохнул, рядом, так же устало и загнанно дыша, встал Дима. Переглянувшись, они счастливо улыбнулись, в креслах перед ними уже развалились, мерно сопя, Эд с Даней. Поперечный, пуская слюни на чужое плечо, кажется, создан был для поездок, настолько его вечно усталый, помятый вид подходил видавшему лучшие времена автобусу. Среди наваленных в ногах вещей виднелись яркие уголки пакетов с чипсами, каких-то булочек и прочей дряни, строго запрещенной в автобусах. - Все нашли себе место? - как ему казалось, зычно крикнул Станислав Владимирович. - Прислонили пятые точки к местам! - по-настоящему зычно крикнул Сергей Борисович, вставая посреди автобуса, - И слушаем инструкции, иначе по возвращении заставлю бегать пятнадцать кругов в зале! - Спасибо, - благодарно кивнул физруку Шеминов, - Сейчас я говорю план действий, вы его запоминаете, записываете, как угодно фиксируете в голове, потому что повторяться я не хочу. Итак, девятки... Приезжаем в отель через три часа, едем в музей номер один, отхаживаем экскурсию, запоминаем все, Арсений Сергеевич будет спрашивать потом (Антон услышал, как мученически-тихо литератор прошептал "ну конечно", и мысленно обрадовался, значит, можно было расслабиться); после - у квновских сбор, у остальных - прогулка. На второй минуте подробного пересказа дня со всевозможными лирическими отступлениями о важности дисциплины Шастун умоляюще взглянул на Диму. - Позволяешь? - Поз-воляю, - улыбнулся тот, подставляя ему плечо, - Только водопады тут мне не пускай, ладно? Автобусный сон навалился быстро и незаметно, тяжелой тучей лег на плечи сразу же, как под черными колесами захрустел гравий, зачавкала снежная каша, замелькал серовато-зеленый забор елей с редкими отощалыми соснами. Вокруг бубнили, шуршали контабандной едой, шутили и ругались старшеклассникии, но единственное, что по-настоящему завлекало - глухой и гулкий шум колес и шелковый шорох асфальта, казалось, сейчас же он уснет и провалится, рассыпется по мокрой серой глади мелкими осколками, легко сносимыми ветром. Как некогда рыжие листья, под конец зимы превратившиеся в грязное месиво праха. На плечо легла тяжелая рука Поза, и сквозь вязкую полудрему Антон улыбнулся, друг уснул. Судя по тому, как тихо стало в середине и конце автобуса - одиннадцати- и десятиклассники отдали предпочтение именно сну. Хотелось посмотреть, как их склоненные головы кивают чему-то во сне, как кто-то кривовато улыбается, как безо всякой лишней неловкости парни кладут головы на плечи друг другу. Скрипнув креслом, к ним обернулся Эд, и сквозь плотный туман ресниц Шастун заметил, как тот умильно улыбнулся, ткнул Даню, но Поперечный, конечно, спал. За окном медленно волновалось хвойное море, разбуженное тусклым мартовским светом, неприятным, как приторный разбавленный чай, какой-то пыльный, предательски холодный. На лоб, глаза, щеки то и дело садились бабочки-лучи, вытягивая из приятной сонной комы на грани чувства, вдруг ставшей темной и засасывающей, гудящей, как черная дыра. И все гуще казались собственные ресницы, все тяжелее - веки, и его тянуло, тянуло куда-то вперед и вниз, как по склону высокого холма. Пока он не вскинулся до хруста спины резко. - Антон, не ходи туда, - шептал на ухо вихрастому мальчику внутренний голос, - Злиться будет, ругаться будет, опять голо... Но на пол уже опустились восковые, с синими нитями вен, ступни, неслышно шлепнув. Холодные пятки опалил ледяной скользкий ламинат, но тапочки с пушистыми помпонами надевать было нельзя - шаркают. Луна лениво освещала комнату, углубляя тени, растушевывая темноту пушистой кистью, ее лик, сегодня особенно печальный, был наполовину скрыт шерстяным платком облака. Ветер, спущенный с крепкой цепи, бесновался, бился в окна широкой грудью. Ему было до дрожи в коленках интересно, что происходит там. - Не ходи, Антоша, не ходи, - пищал и умолял голос, но мальчик шел, еле слышно переставляя ноги. Зажмурился, проходя мимо шкафа, закрыл ладонями лицо для верности - в ртутно-чистой зеркальной поверхности его каждую ночь ждала размытая тень на стуле, Вася говорил - Кровавая Мери, он же сам был уверен - это Она за ним следила. Всегда. Три шага - и зеркало позади, теперь можно было выдохнуть, прикрывая рот, касаясь губами пальцев, чтобы чувствовать даже эту тишину. Такой же вздох, только еще медленнее, чтобы густой пыльный воздух не превратился в свист в темной пустоте после клыка - вчера только выпал зуб. Ступив еще раз пять, снова выдохнул и вдохнул, теперь - дверь. Маленькая ладонь на крупной с потеками старой "позолоты" ручке, пускающий по плечу волнительную дрожь интерес, он открывает ее, упрашивая петли не скрипеть. И вот он впервые слышит - тихое бормотание. С напевами, иногда протяжное, а иногда - обрывистое. Одни только белесые вихры, высокий бледный лоб и ярко-зеленые, звероватые глаза выглядывают из-за двери. Быстрый детский взгляд находит ее и застывает. Тонкая свеча, истекая воском, почти догорела, шипя, он зло рассыпала вокруг искры и жидкие пятна света, впитывающиеся в ее ночную рубашку и лицо. Расколотое глубокими морщинами, смуглое, тощее лицо на тонкой шее, отливавшее безжизненным золотом лицо было устремлено чуть вверх, к темной деревянной дощечке. Только краешки губ шевелились, выпуская из глубин впалой плоской груди казавшееся несвязным бормотание. Она держала ладони под подбородком, крепко сцепив одутловатые, тяжелые пальцы с искривленными артритом суставами. Свет случайно упал выше, на стертые временем некогда острые скулы, на длинный вороний нос и тяжелые арки редких бровей. И провалы. Черные глубокие провалы там, где должны быть глаза и веки. Дьявольская бездна смотрела из них на старую икону, неуместно сияющую новой позолотой. Сердце застыло -... аминь, - просипела она, поворачивая голову в сторону коридора. Крик. Глаз не было. Ничего не было. Свеча в последний раз взорвалась, освещая широкий рот и губы, складывающиеся в громкое: - Антон! И цепкие пальцы на загривке пригибают вниз, и тащат, тащат, пока губы все сыплют и сыплют ругательства, крики. Руки тащат его во влажную темноту, пока светлая вихрастая голова судорожно крутится, пока гибкое мелкое тело выворачивается. Шумит вода, и перед лицом мелькают крепкие жемчужные зубы и эти сквозные дырки в лице, в черепе. Больно прижимаясь животом к холодному кафелю, он... - Антон, ну... ... он плачет, зная, что сейчас его окатят холодной горьковатой водой. - Говорила не смотри, - рычала она, цепляясь длинными пальцами за волосы, - Говорила - не подглядывай, дрянь, - и первая порция холодной воды вжимается в лицо тугой морщинистой ладонью, затекая в нос и рот: - Все от сглазу не отмыть тебя, Антон! - Антон, ну мать моя женщина! - с громким смехом его толкают в плечо. Рука к лицу - не вода. Слезы. - Прости, уснул, - вялым языком пробормотал Шастун, садясь прямо, ловя на себе полный скепсиса взгляд Поза. - Я же просил не устраивать водопад, - протянул он страдальческим голосом, но, заметив подозрительно-важные зеленые глаза, слипшиеся ресницы, тут же нахмурился, - Ты в порядке? Погоди, ты что, плакал? Последние слова он не произнес даже - показал губами только. Антон неопределнно пожал плечами. - Кошмар дурацкий, с кем не бывает? - просипел он, растерянно оглядываясь, - А чего мы стоим? - Заправляемся. - А сколько ехать еще? - скрестив пальцы, Антон понадеялся на какие-нибудь приятные "двадцать минут" или чуть больше, чтобы не приходилось выискивать себе занятие. - Минут сорок точно, если пробки - больше, до часа дотянет. Судя по тому, что даже в этих ебенях мимо нас частенько проезжают машины - пробки будут. А чего? Думаешь, не уснешь больше? - Не хочу больше. - Ну, значит, теперь я на тебе сплю, ладно? Антон кивнул. Все-таки придется занятие придумывать. Аккуратно обернувшись, он выглянул в щель между сидениями. Арсений, чуть прикрыв глаза и сложив руки на груди, рассматривал скучненькое здание заправки. - Арсений Сергеевич? - виновато улыбаясь, шепотом позвал Антон, поймав вопросительный взгляд сонных глаз, продолжил: - А у вас есть книжка какая-нибудь? Все спят, а мне скучно жутко. Ну, если она вам самому не нужна сейчас. Литератор молча кивнул, взял с соседнего кресла маленький рыжеватый томик с шаржем писателя на обложке, протянул Антону. - Бери хоть на всю поездку, только не говори, что это я тебе дал, иначе Станислав Владимирович будет бубнить. - Почему? - задушив дурную шутку в зачатке, Антон взял книжку, улыбнулся подходящему поездке названию, - Там что-то неприличное есть? - Даже если бы и было, - Арсений Сергеевич чуть закатил глаза, - Ты не мелочь уже - можешь читать, что хочешь. Но твой преподаватель алгебры и геометрии прямо-таки фанат цифр, поэтому любой запрет, связанный с возрастом, для него - закон. - А про что? - быстро листая томик спросил Шастун. - Прочитай, сам мне потом расскажешь, - вновь откидываясь в кресле и закрывая глаза, довольно промурлыкал литератор. Зашелестели страницы, и время побежало быстрее, перескакивая с минуты на минуту бешеной белкой. Какие-то краденые сотни носков, пиджак художника, и псевдо-родственник Бродский на чемодане. Взгляд скользил по странице почти легко, отягощал его только страх - уснуть. День, сразу после шумной выгрузки из автобуса промелькнет, как искорка из издохшей зажигалки, а ночь после станет адом. Снова кошмар, и он даже знает, какой. Он знает прекрасно, какой: с горьковатой водой, настойчиво рвущейся в рот, нос, уши, слепляющей ресницы в тонкие острые иголочки, и ее рука на затылке, толкающая все ниже и ниже, вдавливающая аккуратный нос в веселенькое дно тазика. С цветочками. До сих пор помнит. Они повторялись периодически, следуя друг за дружкой, дополняющие друг дружку, и всегда, всегда помогало от этого только... - Эд, - шепнул Антон в промежуток между парой сидений впереди, отложив на секунду книжку - все равно в голову ничего не лезет при таких мыслях - Для тебя в чатике там важное сообщение. Выграновский понятливо кивнул, улыбнулся, и вскоре, искрящий стикерами, Шастуну пришел подробнейший ответ - да, алкоголя они взяли прилично. Значит, спать будет спокойно. Колеса неизменно вертелись, шелестели страницы, зеленые глаза быстро бегали по тонким строчкам, иногда красивые губы складывались в не менее красивую улыбку, нежную, аккуратную, собирающую на впалых щеках очаровательные складочки; аккуратные завитки волос на макушке мелко пушились, наэлектризованные синтетикой кресел, и ярко вспыхивали золотом, когда в них запускало пальцы проснувшееся вдруг солнце - иногда Арсений искренне жалел о том, что никогда не увлекался рисованием. Отель оказался не совсем отелем, но, судя по плану, каким-то культурным центром с огромным актовым залом и черной (во всех возможных смыслах) лестницей, ведущей наверх - в сплетение длинных узких коридоров с пластмассовыми фикусами по углам к норкам одинаковых маленьких комнаток, в которых удивительным образом помещались две, три или четыре кровати в зависимости от этажа и корпуса, коих было два. Комфортом их жилище не удивило. На ресепшене за пыльным толстым стеклом сидела, кажется, такая же пыльная женщина неопределенного возраста с толстой оправой очков на коротком, мелком носу и истонченными химией кудрями, прилипшими к голове, ко лбу, к шее единым пластом с редким отблеском седины. Женщина с крайним неудовольствием смотрела на шумный поток подростков, стремительно ворвавшийся в хлипкое зданьице через древние деревянные двери. "Черти" - прошептала она одними губами, Антон заметил. - Сама чертила, - буркнул сам себе Эд и повернулся к Шастуну за одобрением, тот одобрил. - Кто чертила? - подавляя зевок спросил Дима, поправил лямку тяжелого рюкзака на плече - из сумок Выграновского бутылки и банки перекочевали аккуратно в разные рюкзаки - чтобы звенели меньше. - Забей, - отмахнулся Эд, - А где Дан... А, вот Даня. - Как нас расселят, есть идеи? - вцепившись пальцами в книжку, Антон тревожно осматривал холл и широкий коридор, зал, наполовину заставленный широкими столами и красивыми стульями: деревянными, изящными, хоть и изрядно потрепанными временем. - Обычно расселят, - пожал плечами Дима, - Как в комнатах, так и здесь. В прошлом году ездили в Карелию - так там селили по желанию даже, мы втроем напросились, помню. Сейчас просто молимся на двухместные или четырехместные номера. Хотя я скорее сдохну, чем снова поселюсь с Татушником. - Эй! - улыбаясь, Эд легко-легко пихнул его в бок - не приведи господь звякнут баночки с пивом. - Он воет в душе, - закатил глаза Позов. - Я пою вообще-то! Чтобы зачитывать потом проще было. - Никогда не живи с этим чудовищем, Антон, - нарочито-громким шепотом проговорил Дима. - Да нормально всё, я-то живу как-то, - пожал плечами Даня, - Не волнуйся, Эд, не так уж херово ты поешь... - Не так уж, - Выграновский сложил руки на груди, даже пообижался пару секунд для приличия, но, после громогласного шеминовского "классы", встрепенулся и вернулся душой и телом к друзьям. - Так! - начал, и будто бы закончил свою речь математик, он стоял посреди зала, окруженный кривыми рядами учеников, уставших, с замятыми красными лицами и сонными глазами, - Правила такие - по территории мы не распыляемся, номерами не меняемся. Никогда. У меня все по спискам, товарищи, поэтому, если после отбоя вас не обнаружат в собственной комнате - готовьтесь к худшему. Даже если вы ненавидите своих соседей и хотите перегрызть им яремную вену каждый раз, когда видите - придется немного потерпеть. Отбой в половину двенадцатого, официальный - в одиннадцать. Это в благодарность вам за хорошее поведение в автобусе, успеете напрощаться со своими друзьями на ночь. После одиннадцати тридцати вы лежите в кровати и спите, поняли? В своих комнатах. Вас в этот раз три огромных класса, и мне нужно, знать точно, что никто не сбежал через окно, черный ход или где вы там пролезаете. Чтобы не потерялся никто. Вы поняли, - вопроса в его голосе не слышалось, да и не предполагалось, впрочем. - Срань, - ругнулся Позов, морщась, между бровей пролегла глубокая морщинка, - По тройкам расселят, значит, точно одного потеряем. - Да ла-адно, - протянул Эд, - Сейчас как скажут, что Антошкинса некуда поселить, и остался только номер для сопровождающего с огро-омной кроватью, и всё нормально будет. - Ага, а поселят с Шеминовым, - хмыкнул Даня. - Завалите ебальники, - шикнул Антон, подавляя всеми силами предательский жар, ползущий от шеи к щекам, к ушам. Он соврал бы, сказав, что не знает происхождения этого клише. Осталось выяснить только, откуда его знает Эд. Впрочем, гладя на его прищуренные черные глаза и довольную улыбочку, Антон только мысленно кивает своей догадке - этот мог и специально пару-тройку фанфиков прочитать. Так, для острастки, чтобы не расслаблялся на своем нелегком пути Антон Шастун, великий глупец, нечаянно положивший глаз на препода. Выграновский тоже чему-то кивнул. Постепенно распределились самые малочисленные из групп - девятки и одиннадцатые, похватав вещи, устремились в номера - до выхода из отеля на экскурсию оставалось всего-то минут сорок. Станислав Владимирович, устав орать фамилии и номера комнат, к объявлению десятых уже сипел. - Шастун, забирай, - он вытянул из коробки внушительных размеров ключ с громандным брелоком-котом, Антон вышел, ощущая, как набивается в колени в вата, как мелко подрагивают руки - нет, на милое клише он не рассчитывал, просто, поймав обеспокоенные взгляды друзей, шестым чувством, жопой, видимо, ощутил приближение беды, - Будешь жить в двести шестой с... Да где оно...? А, вот, с Сабуровым и Щербаковым. Второй этаж налево, поторопитесь, иначе не успеете разложиться, автобус уже очень скоро, а нам еще забросить в вас еды какой-нибудь надо. Дима побледнел, удивленно уставился на Шеминова - нет, об их конфликте с Нурланом и его командой все еще не знала ни одна живая душа, кроме приближенных, это ясно, и, исходя из этого, математик и предположить не мог, что до слез жестоко поступил с Шастуном. Эд нахмурился, хрустнул пальцами, шеей, повел плечами и с плохо скрываемой ненавистью глянул на Нурлана. Даня поджал губы, прищурился - уже обдумывал, как бы вытащить друга из неприятной ситуации. Обеспокоенно сияющими глазами вслед удаляющейся троице смотрел Арсений. Стуча пальцами по липковатой поверхности стола, он усиленно думал о том, куда можно переселить Антона, и как это сделать незаметно. Мелькнула даже мысль позвать к себе, в его номере вроде был небольшой диванчик, помимо кровати, но такого рода предложения явно не пройдут проверку математика, продолжавшего быстро зачитывать фамилии и номера - Дима, Даня и Эд ушли последними. Выход очевиден - в очередной раз закрыть глаза на нарушение и позволить им приютить друга. Всего-то "не заметить" отсутствие в комнате номер двести шесть одного жителя, администрации сказать, что Шастуна переселили из-за путаницы в списках, не зря же Стас так долго искал фамилии. Чудом Арсений удержал уголки губ, довольная улыбка непозволительно настойчиво лезла на лицо - искусство лжи, освоенное им в совершенстве, вновь выручало. Впрочем, не это сейчас важно. Важно - унять подрагивающие едва заметно тонкие руки, отягощенные кольцами и браслетами, стереть с лица страшную бледность хотя бы лишним прикосновением, минутным разговором... В тесном коридоре, под мерным гипнотическим гудением белых ламп Антон неловко прижимался к стене, пряча за спиной предательски звенящий рюкзак. Напротив, сложив руки на груди, стоял Сабуров, неотрывно глядя на противника. - Ваш ключ, - он указал на крупный брелок, нелепо выглядывающий из замка, - Оставляю, собственно, вам. - Какое благородство, - фыркнул Нурлан, некрасиво кривя рот на одну сторону, искусственно, будто пародируя кого-то другого, постарше и посильнее, - Испугался с нами жить? - Не хочу развивать конфликт, - холодно ответил Антон, умоляя мысленно свой голос - лишь бы не задрожал прямо сейчас, лишь бы не сорвался на смешной, унизительный писк; он боялся, сам не знал до конца чего, но страх тугой шершавой бечевой стягивал горло, царапал изнутри гортань, давил на плечи, - По крайней мере сейчас. Тут мне сложнее даже пройти мимо вас, не задев плечом, к тому же администрации дохуя. Оно мне не надо. - Ты вот вроде дело говоришь, а вроде и переебать бы тебе челюсть, - оттягивая карманы на штанах, Леха улыбнулся, удивив Антона чернеющей пустотой вместо клыка. - Завались, - без лишних жестов, коротко и строго отрезал Нурлан, чуть прищурившись, разглядывая шастуновское лицо, удивительно спокойное, даже чуть враждебное, - Правда, дело говорит. Временное соглашение - ты устраиваешь свой выезд отсюда нахуй сам, без нас и без Стаса с Поповым и Борисычем, все сам, своими ручками. Нам влетит - тебе влетит. Сторицей. Пальцы переломаю так, что никогда кисточки свои держать не сможешь. Холодок весело побежал по плечам, крепко вцепился в позвоночник, растекаясь дальше по костям горячим ужасом. Он прикрыл глаза, воздух сгустился, заливаясь в уши вместе и иллюзорным хрустом, похожим на хруст сочного яблока за зубах - хрустом маленьких костей, влажными прихлюпываниями выворачиваемых суставов. Легкие вспыхнули, сдавливаемые грудной клеткой. Стало дурно. Хлопнула дверь, от сердца отлегло. Чуть не согнувшись пополам, Антон не мог надышаться, слишком много страха на сегодня, слишком много режущей изнутри тревоги - в желудке уже сворачивался терновый узел. Он давно не ел. Он испуган до усрачки. Телефон призывно пикнул - Эд написал, в каком они номере. Он побежал наверх, к комнате, из которой его никто, даже Арсений Попов, не вытянет силой. Ступеньки под ногами волнообразно выгибались, уходили из под неверных ступней, перила неприятно холодили руки - от утреннего воодушевления не осталось ничего, пустота, отсутствие всякого признака существования такого окрыленного вдохновения, спокойствия и искрящейся в уголках губ радости. С каждым новым выдохом все сильнее хотелось курить, хотелось напиться и умереть на пару часов, до будильника. Все что угодно, только чтобы не блестели в ночной сукровице света желтоватые белки старых глаз, не сияли церковным воском истончившеся лодыжки, не привлекал потусторонний шепот, не повторялось из раза в раз одно и то же. До разгоряченных слез одинаковое, до сбитых коленей и размозжённого о склизкие ступени носа, до... - Матерь божья, за тобой черти гонятся что ли? - возмущенно заголосила уборщица, медленно переваливаясь на коротких толстых ногах, от синего ведра в ее руке ощутимо воняло тухлой грязью, мокрой пылью и чем-то кислым, в мутной воде плавал комок волос. - Н-нет, - сжимая челюсти покрепче, одними кончиками губ ответил Антон, - Я не... Извините. Быстро скользнув мимо громоздкой ворчащей фигуры, он, прилипая к стене, добрался до заветной четыреста третьей комнаты, за дверью слышались знакомые голоса. Безопасность. Свобода. Скрипнула ручка двери. Экскурсия прошла для Антона мимо, задев только раз или два - когда на ухо смеялся Выграновский, пересказывая какой-то анекдот, вынуждая улыбаться в ответ, когда на его лице задержался обеспокоенный взгляд синих глаз, впрочем, быстро соскользнувший на экспонаты - кости давно уже вымерших птиц и зверей, в ярком свете желтых ламп пушащиеся тонким слоем пыли -, когда в глазах на мгновение потемнело и пол страшно покачнулся. В остальном же он протиснулся сквозь сгустившееся время, не обращая внимания ни на что, только изредка касаясь предплечья Димы. Пытался убедить самого себя и других - он здесь. Возможно, не совсем, не до конца, возможно его взгляд, сонливо блуждающий от лампы к лампе, от носка одного кеда к другому, и пугает, напоминая взгляд замороженной лягушки, но он здесь. Все еще рядом. Позов внимательно следил за другом, тяжело вздыхая - такой его вид неприятно колол душу: что-то явно происходило, что-то нехорошее, непобедимое, как острые кости и испуганный взгляд озлобленного щена-одиночки. Когда он ввалился в их комнату, чуть дыша, вытирая лоб и губы, пряча глаза, Дима сначала заподозрил очевидное - Нурлан. Но после их мимолетной встречи в зале, во время общего сбора перед экскурсией очевидное вдруг потеряло свою актуальность, Шастун прошел мимо скалящейся компании и даже бровью не повел - не из гордости или упрямства - не заметил просто. Его взгляд блуждал где-то очень далеко, и даже Данины задушевные вопросы вполшепота, с отведенными глазами и губами настолько приближенными к уху, что становилось неловко, не помогли. Один ответ у Антона, проверенный, хороший и простой - "я устал", а глаза все такие же пустые. Потерянные в далеком прошлом, прятавшемся теперь в клубящейся темноте по углам, за окнами. По худой спине часто пробегала вялая дрожь, глаза предательски мокли, пальцы сжимались и разжимались. Дима быстро перекинулся взглядами с квартетом, пожал плечами, здесь они бессильны. Пока вокруг снуют люди, пока их поливают безжалостно-ярким светом лампы, пока шумят квнщики - Шастун в этот раз отсиделся, не побоявшись даже пожаловаться Шеминову на головную боль, и, кажется, из-за этого команда заметно похирела - пока их окружает шум и суета откровенничать невозможно. На город тяжелой тушей опустился серый вечер, Луна прикрылась старым платком облаков, готовая в любой момент разрыдаться холодным мартовским дождем. Антон сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, и с блеклым намеком на улыбку наблюдал за разгорающейся карточной игрой. Дима вновь ругался на ворчливого сегодня Даню, Эд прятал довольную улыбку за широкими зевками - со своего места Шастун заметил у него трех тузов. Везучий черт. Горная речка мыслей замедлилась, после первого же глотка какого-то ликера в груди развернуло лепестки приятное тепло. Поддавшись уговорам, он запихнул в себя ужин, и теперь голова чуть кружилась от удовольствия. Друзья рядом, успокоенные видом наконец-то довольного Антона, играют и не думают даже о том, чтобы тормошить его. Спрашивать, что случилось. А так не хотелось думать, что случилось, так не хотелось вспоминать то, что случилось, не хотелось, погружаясь в топкую горячую трясину сна, снова видеть плывущее перед глазами дно тазика с горьковатой водой, ощущать на затылке крепкую морщинистую руку. Не хотелось вспоминать первый болезненный вдох, когда во впалую тощую грудь полилась вода. Глаза обожгли слезы. Весной всегда так. Он сделал большой глоток омерзительно пахнущей алкогольной жижи - смесь спирта, елки из машины и, кажется, лака для волос "эстетики ради". Весной... - И не корежит тебя, - невесело улыбнулся Эд, - Уверен, что не нужно притащить чего-нибудь поесть? - Не, - поморщился Шастун, лениво поводя рукой, надеясь, что в тусклом свете настольной лампы его глаза не блестят зарождающимися рыданиями, - Играйте, мне интересно, кто победит. - Антон, ты уверен, что все хорошо? Весь день сегодня какой-то убитый, - закинул удочку Даня, Поз резко и глубоко вдохнул, прикрыв глаза - рано. - Нормально. Простите, я чёт... никакущий. Весна, наверное. - Так наоборот должно быть, - хмыкнул Эд, под шумок сбрасывая лишнюю карту, - Март, все дела. - Я тебе что, кот? - наконец улыбнулся Антон, снова делая глоток. - Очень похож, - кивнул Выграновский. - Это подкат? - Позов и Даня переводили взгляд с одного на другого, как если бы наблюдали за перебросом мячика. - Это весна... Весна. Воспоминания часто приходили именно весной. И сон становился роскошью. И разумом в это время правит Она. Впрочем, не она одна. Пол под ногами пошатывался, жадно облизывая тенями ступни. Сама собой между бровями пролегает складка, руки цепляются за бедра, будто пытаясь остановить все тело от бесконечного падения. Стены покачивались в такт полу, издевательски мелькая яркими отсветами проезжающих мимо машин со включенными фарами. Белые, желтые, снова белые, они казались доходящими сквозь толщу океана случайными пятнышками света, маслянистыми, потусторонними. Неверно шагая, Антон вынырнул в ночной холод, на крохотный балкончик, выходящий во двор. - К правой стенке прижмись, вдруг камеры работают все-таки! - из разгоряченного полумрака комнаты голос Дани звучал странно-глухо, впрочем, время близилось к трем, и одна его часть наверняка уже похоронена под тяжелой плитой сна. - Не ори, - шикнул Дима, его голос подозрительно быстро приближался, - Двинься, я тоже покурить хочу. Сквозь плотную завесу выпитой практически в одиночку алкогольной бурды Антон разглядывал медленно расплывающиеся рыжие пятна окон каких-то полуночников, яркие звезды фиолетовых ламп для растений. Рассеянный взгляд путался в мокрых червивых бороздах проводов в иссиня-черном небе. - Знатно ты наебенился, - грустно улыбнулся Позов, наблюдая за скачущим взглядом друга, за тем, как подрагивают его длинные пальцы, сжимающие сигарету, за налитыми пьяной влагой глазами, - Зачем только? - Спать хочу, - протяжный ответ утонул в мокнущей темноте ночи, не оставив после себя ни следа, ни единого ответа. - Так спи, Арсений Сергеич явно не зря грамотно не обратил на твои вещи внимания, когда проверял комнату. Эд уже развалился на всю кровать, - тихое прихрапывание было слышно даже отсюда, Дима только усмехнулся, покачал головой, - А я потеснюсь. Не думай только, что ты бы с этими уебанами остался, ну? Ну чего такой грустный? - Да я, - видно было по тому, как крепко Поз сжал зубами самый кончик фильтра, как вымученно-глубоко и спокойно он дышал - терпение на исходе; даже самый терпеливый и понимающий человек, видя, как его друг старательно сбегает от реальности, не говоря ни слова, однажды не выдержит, уйдет, а значит, придется говорить правду, - Весна - не лучшее для меня время. Сны всякие хуевые снятся, и такие хуевые, что хоть подыхай в кровати, не могу спать. Боюсь, пиздец. - Можем свет включить? - неуверенно, явно не ожидая такого ответа, предложил Дима, затягиваясь поглубже, - Ты не стесняйся, чего тут... - Если бы помогало, - отмахнулся Антон, пальцы неприятно опалил подобравшийся слишком близко огонек сигареты, он поморщился, выкинул окурок, достал из потрепанной пачки еще одну, - Пока не устану, не усну. Ты не волнуйся. Не это... Того... Ага? - Ага, - теплый хлопок по плечу и едва слышимая улыбка в голосе, - Только из номера не уходи и с балкона не свернись, пожалуйста. Антон кивнул. Темнота давила на грудь тяжелым лакированным сапогом. Подошвы асфальта упирались в ребра до звонкого хруста в ушах, до сдавленного обреченного стона. Руки подрагивали. И он снова маленький. Снова вокруг только безмерно высокие башни панелек с цветастыми, аляповатого вила пятнами окон. Глухие, насмешливо живые, своими измокревшими проводами они стягивали горло, разводили в сторону руки, открывая ледяному ветру нежную, исхудалую мякоть живота, подставляло под жестокие удары острые выступы костей, под безразличными взглядами фонарных глаз и черных провалов неба крохотное сердечко билось под гнетом города. Уже слабо, совсем обессиленно трепетало, водило крыльями, будто в поисках опоры. Позвоночник уже сломан, вместе с горячим нутром смешан в вязкую кашу. Нет сил. Уже совсем нет. За стенкой - любящие люди, случайно любящие, искренно любящие. Где-то совсем рядом - человек, чьими губами улыбается мир. А его не отпускает. Еще раз что-то хрустнуло. Первое крыло пошло в расход, вырванное с теплыми связками, оно растворилось в черноте мартовской ночи. Зима оголодавшим безумцем рвала бедняжку. Злая улыбка. - Как жаль, да? - Что? - Жаль говорю. Первый раз по пьяни - хуево, - сиплый голос откуда-то сверху, жутко болит спина, плечи, шея, и до одури унизительно - жжет коленки, во рту вязко и горько, - Глаза-то открой, а то ты трупешник е-ебать. Сиплый, сиплый смех, сухие руки, короткие пальцы с вечным бархатистым обрамлением свежесодранной кожи. С трудом открыв глаза, он не сдержал стона. Ну конечно. Удивительно невзрачное, плоское лицо с крупным носом и левым клыком, приподнимающим тонкую губу, опухшее после двух часов сна оно казалось сияюще-бледным, почти белым в блеклом, рассеянном свете летнего утра. Выбеленные солнцем волосы блестели в случайном солнечном пятне коротким ежиком, ярко-карие с блестящей рыжинкой глаза сейчас с интересом скользили по его лицу, плечам, груди и животу, странно ощущающемуся сейчас. Антон с замирающим сердцем, мысленно рухнув на колени и усердно молясь, опустил глаза. Хоть бы ничего не было. Просто случайность, просто напились, просто оказались на одном матрасе, среди пары бутылок какого-то пойла из батиного шкафчика - "да ты отлей немного, ну блять, я же сказал немного, теперь заметит... а хуй с ним, лей, все равно пизды за машину получу, умирать, так ужратыми..." - и цветастой пачкой чего-то с голой девицей на обложке. Ну конечно. - Ты просил не в тебя, я сделал, что мог, - широко, с каким-то глубоким, низким смешком сказал Виктор, - Чего смотришь так? Ты был совсем не против, насколько помнится мне, не строй целку теперь, а? Ну конечно. Ресницы отяжелели от соленой влаги. - И прикройся, а то... - он многозначительно посмотрел на шастуновские бедра, краснеющие свежими порезами, - Ты не подумай, мне норм, просто в темноте это лучше выглядит, ага? - А где... - голос сорвался на хрип, Антон неловко подтянул к животу тонкую простыню, стараясь даже не касаться кожи и следов засохшей спермы на ней, плечи крупно передернуло, в желудке знакомо закрутило, - Моя одежда? - Да я ебу, - хмыкнул Виктор, откидываясь назад, на матрас, все еще влажный от пота, издающий странный запах тела и алкоголя, табака и дрянного парфюма, - Только побыстрее давай, ладно? Родители вечером возвращаются, а мне еще эту... Ну, которая жопой светила весь вечер? Надо выпереть ее отсюда к чертям собачьим. Ты же доберешься сам, а, пупс? - и снова эта улыбочка, которая вчера казалась очень привлекательной, в дымной хмари прокуренной квартиры, в остро-свежем порыве ветра на балконе, в задушевном разговоре за сигаретой, после которого его услужливо посадили поближе, и наливали побольше, и собственнически сжимали плечи, ребра, под столом - колени и бедра; и взгляд из под рыжеватых ресниц с по-лисьи белыми кончиками, такой расслабленный-расслабленный, такой, как вчера, когда вдруг закрылась за спиной дверь и с милыми шуточками с него сняли толстовку, обвели кончиками пальцев лопатки и ребра, ткнулись носом в глубокую ямку над ключицей, - Чего так смотришь? Угрожающе-резко с лица стерли солнечно-милое выражение, оставив только прищуренные глаза и приподнятый правый уголок губы, обнажающей клык - омерзение. Как вчера, когда резко взвизгнул и грохнул о пол ремень, а в зеленых глазах мелькнул страх. Когда еле слышно орозовевшие губы прошептали "погоди", и после уже слышно "не хочу". Не хотел. Не хотел чувствовать, как сильные пальцы рывком стягивают джинсы вместе с трусами, не хотел слышать восхищенный выдох с таким наиграно-порнушным "вау, готовился". Не хотел слышать скрип пружин под грудью и коленками. Не хотел чувствовать его руки везде, жадные ладони, сжимающие и тянущие, больно хватающие. Но и слышал, и чувствовал. И теперь, глядя в его рыжие глаза, понимал, что вряд ли забудет. А потом было много тихого крика и обжигающе-горячей воды на теле. Много новых порезов и испуганно расширенных глаз. Когда случайно и слишком глубоко, и кровь заливает ванну, вытекая в такт сердцебиению. С таким нужно было в больницу, на перевязку. А он гуглил самые важные артерии и, понимая, что они не задеты, терпел, сидя в ванной, пока алое не превратится в багровое, не засохнет. Тихо плакал, размазывая по щекам слезы тыльными сторонами ладоней. Унизительно. Омерзительно. Воровать из материнского шкафчика бинты, ватные диски, даже прокладки, лишь бы впитывало красные капли из периодически раскрывавшихся ран. До слез унизительно. Когда заканчивается бинт и дело доходит до скотча. Кусок ваты, скотч и тихая молитва - лишь бы не загноилось, только бы не попала какая-нибудь дрянь. Только однажды даже в темноте Виктор заметил. Нащупал. И пришлось выдумывать кое-что другое. - Антон! Ты там долго? Опять? Ноги болят, и он устал. Живот болит и кружится голова, он не сможет еще. Может, отделаться ми... - Завтра вставать рано, если что! - со смехом громко шепчет Дима. Дима. Кровь вокруг. Жжет бедро в трех местах. На блестящем ободке унитаза кровь, в нос вцепился кислый, едкий запах - его вырвало. И еще какой-то. Руки дрожат. Антон медленно поднес пальцы - в слюне и рвоте, значит, сам постарался - к лицу. Нос. - Слава богу, - еле шевеля языком прошептал он, не умирает, просто кровь носом. Шумела вода. Видимо, он ушел в душ. Рядом валялась зажигалка. Опять. Ничего никогда не исправляется. Ничего и никогда. - Ты безнадежен, - старческий фырк в проговоренные за столько лет губы, крупные пальцы, ослабшие теперь. - Ты ебанутый, блять, - тяжелый толчок в плечо, скривленные свежие губы, Виктор шипел, размахивая руками, - Вот ты нахуй ко мне со всем этим говном пришел? - Антон, ты красивый, пиздец, я бы тебе песню посвятил, если бы сочинять умел. Еще и рисуешь. Прям гейский гей-красавчик, я бы вечность с тобой сидел, но...- сиплый шепот, руки, наконец-то нежные, на спине, в пять утра в парке тихо, только их велики звенят цепями, - Доедем до центра, там с холма красиво, посмотришь, нарисуешь меня. - Я тебе что, мамка? Меня кровь не торкает, иначе с телками бы спал, слышишь? - он все ближе и ближе, в спину уже дышит промозглой влажностью стена, и путь Антон выше, сильные руки пугают, голова болит, и его ведет от страха, - Ты, конечно, типа невъебенно красивый, но бля, кости поднадоели, ты хоть сам понимаешь? Еще и хуйня эта твоя. Мне просто мерзко. - Антон, открой глаза, - и перед самым носом благоухает летом и свободой маленький букет ромашек, - Бабка какая-то зазывала, сказала, "девочке" своей купить, ну я и купил, думаю, ты тоже покатишь. - Ты вообще осознаешь, что я заебываюсь каждый раз тебя уламывать? Все, нечего тебе там хранить, харе. Я понимаю, интерес поддерживать и все такое разное всякое, тыры-пыры в очке дыры, но я правда заебался, - страдальческий вздох, - Полтора часа каких-то соплей ради двадцати минут удовольствия, нечестно звучит, а? - Антон, пожалуйста, открой дверь. Нет. - Открой дверь немедленно, или я ее открою! - щелчок, - Блять... Щеку уже даже приятно грел кафель унитаза, над губой засохли кровавые сопли. Ярко-белый свет оттенял фиолетово-синие круги под глазами, подкрашенные кровью губы опухли, искусанные, разъеденные рвотой. Волосы сбились во влажный колтун, подрагивающий в такт сбитому дыханию. - Антон, ты слышишь меня? - он с громким стуком упал на колени, на кафель, в глубинах глаз сиял какой-то животный страх, - Моргни хотя бы, если слышишь. Спасибо, Арсений Сергеевич, сил не оставалось даже для кивка. Антон медленно моргнул, даже не пытаясь остановить катящиеся крупными каплями будто бы и не его слезы. Тело онемело, руки и ноги не слушались. Только болели. - Ант... Блять, боже! - испуганно выдохнул Дима. - Принеси воды и закрой входную дверь, немедленно, - не отрывая взгляда от Шастуна звенящим голосом приказал Арсений, - И по койкам. - Мы не... - начал было Эд, но его прервал один только взгляд едва повернувшего голову литератора. - Я сказал, что делать. Ваша задача - принести бутылку воды и молчать, поняли? Или мне прямо сейчас позвонить вашим родителям с требованием немедленного исключения? - Да нам насрать, - со слышимой злостью рявкнул Позов. - Тогда я позову сюда Шеминова. И он отдаст Антона его родителям. И я переброшу к ебаной матери всю ответственность с себя на них. Пошли вон отсюда, живо! С новой силой покатились мутные слезы. Голова раскалывалась. Это из-за него все. Из-за него орут на друзей. Из-за него расстроился Арсений. Из-за него умерла бабушка. Из-за него отчислился и срочно съехал от родителей Виктор. Из-за его истерик и мнительности их секс каждый раз заканчивался тихими всхлипываниями в подушку. - Прости... - на выдохе просипел Антон, не смея поднять взгляд. - Молчи. Отвечай кивками, честно, если солжешь - все доложу Шеминову. Тебе нужна скорая? Еле заметное покачивание головой - нет, не нужна. Такое было. Было и со скорой. Было после недели "фрукты, вода, сок, вода, вода, фрукты, сок". Тогда доктор, раздраженно выдыхая произнес страшное до дрожи слово, слово, от которого смертно побледнела мама, от которого почернело лицо отчима, подчеркивая сложившиеся в гримасу омерзения и злости губы - "анорексия". Больницу предлагали, но... - Антон! Не улетай, смотри на меня, - в самую душу, в то мокрое пятно, что от нее осталось, заглянули чистые, как Байкал, как весеннее небо, глаза, - Ушастик, тут только я, поэтому слушай меня. Ты встать сможешь? Снова покачивание головой - он упадет в обморок, если встанет. - А если я понесу - не отключишься? - Не над... Прищуренные глаза, сжатые в тонкую полоску губы. Антон медленно выдохнул, вновь поводя головой слева направо - он не настолько не в себе. Хотя так плохо давно не было. - Если я позвоню твоим родителям, они помогут? - Нет. - Если я отвезу тебя в безопасное место, ты обещаешь мне, что поможешь помочь тебе? Больница. Нет. Холодный белый кафель и смертельно-безликие взгляды врачей. Никогда. Руки, щупающие и давящие так, будто он - вещь. - Не оставляйте меня, пожалуйста, - он не хотел умолять и не хотел рыдать, но умолял и рыдал, - Я не могу в больнице, пожалуйста, только не туда, не... - Хорошо, ко мне домой. Я отвезу тебя к себе домой, никуда не уйду, честно, буду над твоей кроватью со свечкой стоять, как Эдвард Каллен, - как-то неожиданно он оказался совсем близко, теплые руки подхватили ноги под коленками, придержали спину, от него пахло чужими духами и чуть-чуть, совсем призрачно - виски. - Не надо, я грязный, от меня... - слабо упираясь ладонями в его плечи, Антон давил новый поток слез - грязный, жалкий, воняющий чем попало, он наверняка вызывал почти нестерпимое отвращение. - Помолчи. Думаешь, я никогда друзей из туалетов не вытаскивал? Все хорошо, не упирайся, пожалуйста, мешаешь, - он аккуратно поднял его, - Зацепись за меня, если можешь, ладно? Если можешь. Он постарался и смог. Обвил все еще дрожащими руками шею, держа голову подальше от чистой рубашки - кровь не отстирывается. - Так, - он застыл на секунду, обдумывая дальнейшие шаги, - Так, ты сейчас одеваешься, я несу тебя в свою комнату. Бегу к Стасу говорить, что ты болен, и что это не терпит. Везу тебя к себе домой. План понят? - А как вы... Родители же... - вновь начало потряхивать, только спустя пару секунд Антон понял, что тихий скулеж издает он сам. - Объясню, когда будем ехать обратно. Готов? - Да, - затошнило, Шастун зажмурился, нужно держаться. В машине пахло теплом и свежетью. Чужая фиолетовая толстовка приятно грела тело, мягкий флис щекотал обожженную горячей водой - почти кипятком - кожу. Все тело отяжелело раз в десять. В мутном ночном мареве рубиновые капли фонарей рассыпались по стеклам. Арсений Сергеевич гнал быстро, как мог, но так, чтобы не привлекать внимание благородных полицейских. - Я взял отгул на пять дней, чтобы решить кое-какие проблемы, но они наполовину решились этим вечером сами, поэтому я все равно поехал бы на квартиру, - устало, почти механически бормотал он, Антон разглядывал его в зеркало, со все возрастающим страхом понимая, что - не показалось... - С родителями, конечно, ситуация та еще. Но я наврал, сказал, что к тебе домой приедет мама, а пока она едет - с тобой посижу я. Сереже придется взять на себя десяток... Шеминов вряд ли будет ей перезванивать сегодня, а уже завтра ты сам ее проинформируешь, все, что можно, расскажешь. Ну, что тебе стало плохо, что тебя вернули домой. Она ведь далеко, ты говорил? - Пару дней возвращение займет, - прошептал Антон, кутаясь в теплый плед, найденный в багажнике, - Но я сомневаюсь, что она приедет. Максимум, что я ей скажу - "у меня ангина", а с этим я и сам справлюсь. Таблетки, сиропы, чай-мед и все дела. Сам лечусь с двенадцати. - Она обязана приехать, - нахмурился Арсений, ловя его взгляд с зеркале, темные брови чуть сдвинулись, бросая тень на ресницы, и, казалось, даже глаза его потемнели. - Нет. Вы ей правду не расскажете, я не допущу этого, а с мелочами и сам справлюсь. Усталый выдох. Он провел по лицу ладонью. Сердце Антона чуть защемило - да, не показалось. - Я не могу с тобой спорить. Если так - будешь, значит, у меня кантоваться. Я даже за. Спокойнее будет. Я тебе завтра, конечно, выставлю ряд требований, если нормально чувствовать себя будешь, но это завтра. Сегодня уже, то есть, но позже. Не показалось - у него чуть припухла скула, как после сильного удара чем-то тупым, и на шее красноватые следы распускались густым розарием. Мимо окон проносились фонари, вырастали дома. Антон вдыхал и выдыхал, прогоняя сон. Страшно. Громкий щелчок, черная металлическая дверь бесшумно открылась, выпуская особенный запах пустой квартиры. В таких пахнет деревом - мебелью, так и не затертой вещами, немного пылью и тоской, одиночеством. Идеальный порядок легко поддерживать, если некому наводить беспорядок. Тяжело опустившись на жесткий пуф, Антон понял, почему Попов так странно выразился - "поехать на квартиру". Вокруг царила приятная сейчас атмосфера запустения, на первый взгляд абсолютного. В обувнице одна пара классических ботинок, тех, что секунду назад поставил туда Арсений Сергеевич, на вешалке только пальто и антонова куртка. На втором пуфе развалился полупустой антонов же рюкзак. - Помочь? - литератор многозначительно посмотрел на мокрые кеды, медленно образующие лужу под ногами Шастуна. - Сам, - едва заметно покраснев, он стянул ставшую вдруг очень тяжелой обувь. - До кровати донести? - без малейшего намека на издевательство спросил Арсений, уже наклоняясь, чтобы подставить плечо, в ярком свете лампы след на щеке проступал уж совсем явно. - Я... сам, - неловко отстраняясь, Антон чуть наклонился и заглянул в распахнутую дверь, ведущую в комнату, - Доползу. Только куда ползти? - Это однушка, тут не заблудишься, - призрак улыбки скользнул по его лицу, - Тебе какой чай? Или сразу спать? - Зеленый, если можно, - желудок беспокойно заворчал, неловко-громко, Шастун с давящим на грудь стыдом почувствовал, как пристально на него смотрит литератор. - Бульон куриный будешь пить? Без мяса, просто вода. - Нет. - Боишься, что станет хуже или другое? - чуть склонив голову набок он, кажется, не удержал рвущееся с губ недовольство, густо сдобренное волнением. - Другое, - пряча глаза, стыдливо пробормотал Антон. - Ползи в кровать, жди бульон. Одежду принесу сейчас. Давай, Ушастик, последние шаги, а потом можно отдохнуть. Он постоял рядом, будто в ожидании ответа, качнул головой и нырнул во вторую, полуприкрытую дверь, ведущую, видимо, в кухню. Антон выдохнул. Ноги держали уже вполне сносно, не без дрожи и неприятного ощущения ваты в коленях, но уже не подгибались и не грозились отняться. Кончиками пальцев касаясь гладкой стены, он медленно прошел в комнату, неловко переставляя замерзшие ступни в мокрых носках - по дороге от машины до парадной - Антон долго боролся за право дойти самому, опираясь только на чужое плечо - он наступил в лужу из растаявшего снега и свежей дождевой воды. Пол едва слышно скрипел - приятного серого цвета дощечки паркета, кажется, даже грели немного. Комнатка оказалась совсем небольшой, узкой. Большую ее часть занимала новенькая кровать с пушистым пледом и маленькими, нетронутыми подушками, красиво заправленная, в тон пола и остальной мебели. Рядом высилась вавилонской башней стойка с самыми разнообразными цветами: от маленьких монстер до какой-то ползучей лианистой штуки с небольшими белыми цветами, около нее - большой комод. Впрочем, только монстера выглядела настоящей, а не пластиковой. Чуть дальше, боком к окну - рабочий стол, единственное, что выглядело обжитым. На нем нескончаемыми грудами высились какие-то бумаги, стоял разряженный ноутбук, около него, вместо кактуса, - небольшая собачка, с глубокой дыркой в затылке - стакан для карандашей - настолько старая, что левый глаз практически полностью стерся, одно из ушей держалось на святом духе и силе старого клея. К окну прислонилось мягкой спинкой кресло. Сделав еще шаг, Антон неловко ойкнул - ноги утонули в мягком ворсе ковра. Он поспешил снять носки и сунуть их в карман, не хотелось еще и пачкать что-то в чужом доме. - Заходи, пожалуйста, не стесняйся, ладно? - со слабой улыбкой в голосе сказал Арсений, проходя мимо - к комоду, - Так, что на тебя, высоченного такого, налезет? И чего ты голыми ногами? - В лужу наступил. - Вот ты... приличных слов не найду, - тихое бурчание было обращено скорее комоду, судя по тому, с каким рвением литератор там рылся, - Вот. Это все - надеть и не ворчать, понятно? Может казаться, что полы теплые, но это, поверь, иллюзия. Тут же у Антона в руках оказалась приятная на ощупь футболка нежно-розового оттенка, просторные домашние штаны, вытянувшиеся на коленях, но тоже теплые, и тонкие шерстяные носки, кажется, ручной вязки. Арсений аккуратно прикрыл за собой дверь. Одежда льнула к телу, по мышцам нежными волнами прокатилось тепло. Ноги все-таки подогнулись, но, успев зацепиться за спинку кровати, Антон медленно опустился на ковер, вытянул ноги. Взгляд раздражал какой-то непривычно яркий свет, и хотелось прикрыть глаза, хотелось лечь, завернувшись в тяжелое одеяло, и... - Не спать... - тихий шепот сам сорвался с губ. Сегодняшний день доказал - ничего не ушло, ничего не кончилось, и сны все еще расползаются по подсознанию черными венами со струящимися в них кошмарами. Где-то зашумела вода. Успокаивающий звук. Очаровательно-живой звук, если бы не сегодняшний день. Заныла поврежденная кожа на бедрах. Зажигалку точно пора было бросать - она оставляла слишком уж некрасивые темные следы, к тому же это совсем иной уровень боли. Иной уровень... унижения. Разогретый пламенем металлический носик, как тавро, каждый раз выбивал столько слез, что чесались глаза. Что... - Прекрати, - тихий, глубокий голос откуда-то сверху, потянуло чем-то приятно-тяжелым, шампунем с будто бы наиграно, вычурно-мужским запахом, такой долго вымывается из волос; резко погас основной свет, включилась желтоватая гирлянда, спинку кровати и цветы, переходящая к столу, - Новых слез твой организм не выдержит. Он быстро прошел к комоду, украдкой приподняв глаза, Антон вспыхнул. Красивая, рельефная, но изящная спина с аккуратными созвездиями родинок, рассыпанных от левого плеча вниз, уходящая отельными мелкими пятнышками под просторные домашние штаны. В полумраке влажная еще кожа поблескивала холодными мрамором, на затылке завитки чуть отросших волос сияли глубоким черным, чуть не уходящим в синий, вороний. Быстро отведя взгляд, Шастун медленно выдохнул. Он бы умер на месте раньше, но сейчас... Сейчас он слишком устал даже для запоминания каждой родинки, каждого плавного изгиба, тени, аккуратным распылённым мазком проходящей вдоль позвоночника. С каким-то даже слишком громким шорохом Арсений натянул футболку и вышел. Вскоре перед Шастуном, прямо на ковре, дымилась кружка с бульоном. - Не выпьешь - спать не ляжешь, - шутливо пригрозил Попов, садясь рядом с ним на пол, делая большой глоток черного кофе, - Шутка. Хочешь лечь - ложись, но лучше все-таки выпей. - Хорошо, - первый мелкий глоток почти выжал остатки слез, так тепло и безопасно, так спокойно, почти убийственно спокойно, что хочется закрыть глаза, нагло ткнуться в плечо литератору и уснуть. - Я хочу выяснить кое-что перед тем, как мы наврем и твоей маме тоже, ладно? - Антон кивнул, понимая, что теперь он точно будет прерывать свою речь на питье, - Насколько серьезно то, что произошло сегодня? Это у тебя впервые? Если нет, чем закончилось прошлый раз? - Мне засчитывать это в те вопросы? - вымученно улыбнулся Шастун, и, видя, как холодеет взгляд Арсения, добавил: - Можем сыграть в "вопрос на вопрос". - Идет, - кивок без особых раздумий вынудил Антона улыбнуться уже по-настоящему, - Так что? - Нет, не впервые, и, нет, это не слишком серьезно, - если сравнивать со всем тем, что он творит по собственной воле, эти мысли он заглушает большим глотком бульона, - В прошлый раз рядом была мама, поэтому вызвали скорую. Оказалось, всего лишь паничка, такое бывает. Просто я, ну, не ел тогда, поэтому в обморок упал. А сейчас я... напился, ну, вы видели, наверное. - Видел, - спокойно кивнул Арсений, пряча глаза в чашке с кофе, - А сейчас ты ешь? - Лучше, чем тогда. Гораздо лучше, - подчеркнул Шастун, отпивая еще, под сердцем разливалось благословенное тепло, - Теперь моя очередь. Что у вас со щекой? Арсений застыл, кривовато улыбнулся, глядя в иссиня-черный провал окна. Сжал кончиками пальцев чашку с кофе до того сильно, что выступили ярко костяшки, и только ресницы чуть дрогнули, как если бы он вспомнил что-то неприятное. - Мой... - начал было он, но осекся, выдохнул, - Мой любимый человек отвесил мне пощечину. Мой когда-то любимый человек отвесил мне пощечину. - О... - Антон посмотрел на его бледное лицо из под вуали ресниц, - А... Почему? - Я бросил... - снова эта заминка, недовольное ворчание на самого себя, быстрый, нервный глоток кофе, - Я разорвал отношения. Не люблю излишнюю настойчивость, - он едва прикоснулся к своей шее, поморщился, отставил кружку в сторону. - Сочувствую, - неловко произнес Антон в сгустившийся теплый воздух, ощущая, как в груди поднимается что-то горячее и злое, что-то близкое к ярости расправляет крылья и блестит в глубине зрачков, - А... - Это очень личный вопрос, я больше просто не могу сказать, - покачал головой Попов. - Ладно, но... Почему вы делаете все это для меня? Ну, вы могли бы просто сдать родителям и все. - А они помогли бы? Судя по тому, что ты сказал - вряд ли, - Арсений вдруг поймал его взгляд и, откинув голову на спинку кровати, больше не отпускал, - А "делаю все это" я, потому что не могу смотреть на то, что тебе плохо. Я волнуюсь за тебя. И за твое будущее. И вообще, я надеюсь, что какой-нибудь мой портрет будет висеть на твоей выставке, понял? Он улыбнулся, чуть прищурившись, но в этом прищуре уже читался следующий вопрос, острый, неприятный, тот, на который, тем не менее, до жгучего горя хотелось ответить. Рассказать. Выпустить все это. - А почему ты вдруг снова запаниковал? Что ты вспомнил? Это вопрос, на который ты можешь не отвечать. Просто промолчи, если хочешь. И пойдем спать. - Я... У меня был... "Не рассказывай" По венам вновь электрическим током прошла волна стыда. Его угольки крупными горстями рассыпались где-то в груди, его горячие руки ложились на шею и душили, душили рыданиями без слез, пустым скулежом. - Я не знаю, можно такое говорить вообще или нет, но, - глубокий вдох, пустая кружка с громким дребезжанием от дрожащей руки опускается на пол, беспокойные пальцы крутят кольца, пытаясь привлечь внимание рассыпающегося на кривые осколки взгляда, - У меня был человек, которому я один раз не сказал четко "нет", а он... Ну, он просто не переспрашивал... Он никогда больше не переспрашивал. А я тогда пьяный был. А он меня выгнал потом, и... И... Тугие кольца объятий обхватили его, привлекли ближе, позволили спрятать лицо в сгибе шеи, и просто тихо выстанывать какие-то неразборчивые фразы, что-то о Викторе и о его противных руках, которые снятся, и снится теперь, наверное, будут каждую весну. - Не будут, - резко отрезал Арсений, сжимая худые плечи, зло выдохнув в кудрявую макушку еще какие-то полусонные слова. Занимался рассвет. Тихий и пустой. Весенний рассвет двадцатого марта.