Колодцы

За пару часов весна поседела. Ослепла. Её тонкие белые волосы цепочками снежинок мягко падали вниз, опутывая стекло, подоконник, пустынный двор с ненужной детской площадкой. Где-то слева и сверху однообразно играло пианино. Некрасиво, фальшивя, оно снова и снова пыталось вытянуть красивую лунную сонату. Не получалось. И снова оно повторяло, поскрипывая клавишами, приевшиеся ноты, снова старалось, всхлипывая бездарным придатком пианиста, красиво зазвучать. Не получалось. Встать. Не получалось встать. Весенний снег прикрыл кружевным саваном маленькую пташку на дереве, раскинувшем влажные черные ветви прямо напротив окна. Нескончаемый, бесконечный февраль. Вечная тоска. Вечный снег и холода. Вальс снежинок, всегда одинаковый, всегда прекрасный, отражался в глазах помехами старого телевизора. Окруженная пластмассовой зеленью монстера собирала на крупных, с прорехами, листьях, крохотные капельки влаги - ее слишком усердно поливали, как видно. Впрочем, он не хотел видеть, но и закрывать глаза не хотел. Весь обратился в слух. Слышал, как призрачно дышал рядом с ним Арсений, иногда почти трепетно сжимая окольцованные пальцы, слышал осторожное "спишь?". Слышал, как скрипнул матрас, как тихо шипел чайник на кухне. Он слышал, и едва не подавился всхлипом, как открылась и закрылась входная дверь. В шесть, в семь утра везде и на разные лады заголосили будильники. А в квартире Арсения нечему было голосить, ее владелец ушел куда-то, исчез в плотной снежной пелене, оставив на кровати то, что когда-то светило зелеными глазами с золотистыми лучиками у зрачков, то, что когда-то с присвистом, зажимая непослушные губы ладонью и щурясь от слез, смеялось на уроках. То, что когда-то, пусть и плохо, пусть с сигаретой в зубах, пусть с иглистой болью у солнечного сплетения, пусть с синяками от кафеля на коленках и кровоточащими деснами, но жило. А сейчас как-то внезапно и вдруг рассыпалось. Под тонкими ребрами вспыхнуло, взорвалось, обдав внутренности ядовитым золотым огнем, выжгло все и исчезло. Обугленные кости, тусклые волосы и безжизненные стекляшки глаз лежали, туго скрученные в комок, на пустой, просторной постели. Пусто и холодно. Он иногда вздрагивал, ощущая, как по лицу стекают поспешно холодные капли. И тогда казалось, что даже монстера плачет с большим чувством. Он стирал их неумело, пальцами, понимая, что очень-очень скоро встать придется. Видеть Его тоже придется. Встретиться взглядами и что-то говорить. Оправдываться, наверное. Все арсовы обещания вымыло из памяти бурной горной рекой истерики. Остались только отдельные, теплые фрагменты. Красивые фрагменты. Если родители приедут и заберут его, то, конечно, очень скоро придется встретиться с больничными стенами, и не как в прошлый раз: набегами, только к потерявшему всякий интерес к своей работе психиатру, похожему на сенбернара своими обвислыми, красными нижними веками и широким подбородком, темным родимым пятном на левой щеке; отсидеть у него час, быстро, только бы поскорее дали заветную бумажку, справку, ответить на все вопросы, понимающе качая головой и понятливо вздыхая, пряча лживые глаза за пеленой покорности любому его решению, а дальше - на волю, с рецептом каких-то важных таблеток, размокающем в грязном месиве лужи под ногами. Его, конечно, запрут там надолго. Без кистей, без красок, даже без карандашей. Только холодные стены и круглые мутно-белые глаза обезумевшей весны, медленно смыкающей и размыкающей острые черные ресницы березовых ветвей. Луна - ее родинка, сияющая ярко на покатом лбу бесцветного неба, лысина над ухом - безликий, безоконный фасад дома, глубокие серые складки у губ - молчаливые водосточные трубы. Уродливое, искалеченное, одинокое создание будет смотреть на его кровать в какой-нибудь огромной комнате, полной таких же, как она. И он будет таким же. Как они. Как она. Бесцветным и слепым. Напротив кровати стояло, суеверно завешенное синим полотном, зеркало. Один его уголок бесстыдно выглядывал, отражая цветы. Зачем оно здесь стоит? И почему скрыто за пыльной, мягкой тканью? Он выдохнул, с начинающейся дрожью ощущая, как сползает с плеча тяжелое одеяло, теперь шею неприятно холодил блуждающий по квартире сквозняк. Мысли путались, плотно переплетаясь, и, казалось, никогда дверь больше не откроется, и он будет лежать здесь один, медленно заносимый пылью. Всегда один, всегда со сползшим с плеча одеялом, подрагивающий от страха, слабости и одиночества. Жалкий до тошноты. До скривленных губ омерзительная пародия на человека. Но дверь открылась. На ширину ладони, совсем немного. Беззвучные шаги по мягкому ковру - какой-то новый звук частого дыхания, и на кровать, в одно плавное, медленное движение, запрыгнул кот. Рыжий, как осенний солнечный луч, отраженный в мелком зеркальце проезжающей мимо машины, пушистый, как огненный сполох. С глазами настолько хищнически-зелеными, что в темных закоулках сердца зарождалось восхищение. Кот вильнул хвостом, с безразличным интересом оглядывая остов человека, лежащий на кровати, вдохнул, прищурился, и, будто даже разочарованно выдыхая, собственнически устроился в гнезде между его согнутых коленей и подбородка, плотно прижатого к груди. Громко затарахтел, разливая вокруг себя волны тепла. Дверь открылась еще шире. - Антон? - его голос вынудил приподнять голову, моргнуть пару раз, сгоняя с глаз мутную пелену, - Проснулся. Прости, мне срочно нужно было выйти на час-полтора. Я давно вернулся, если вдруг это... успокоит тебя. И утром я выходил, но ненадолго. Если вдруг ты слышал. Если заметил. Арсений прошел к кровати, сел на корточки, положив голову на матрас, внимательно посмотрел на него. - Ты не выглядишь так, будто в принципе спал, - разочарованно выдохнул он, чуть прикрывая глаза, - Я... Мне жаль даже думать об этом, но нам придется серьезно поговорить. Я бы не хотел сейчас, но твоим родителям обязательно позвонит Шеминов и все расскажет, если этого не сделаешь ты сам. А там, боюсь, и до больницы недалеко. - видя только зарождающиеся в уголках глаз бисеринки влаги, Арсений чуть прикрыл глаза и кивнул, протянув руку, зарылся пальцами в длинный кошачий мех, - Просто необходимо сделать кое-что сейчас. Переместимся на кухню или сюда чай принести? Антон зажмурился, высушивая последние остатки слез. Почему-то казалось, что своим молчанием, пустым тлением на кровати, он предает искреннее волнение в голубых глазах, теплое мурчание кота и что-то совершенно особенное, блуждавшее ночью в густых завитках света гирлянд, в уставшем, неидеальном виде Арсения, в том, как за окном занимался рассвет, а он, вырыдав, выкричав скрипящее на зубах имя, загнанно дышит, слушая тихие утешения, мягко перебираемые струны тихого, низкого голоса. - А сколько сейчас? - собственный голос показался некрасиво-осипшим, горло побаливало, в голове шумело, обретший вдруг краски мир показался слишком быстрым: на кухне застучали тихо часы, ветер встряхнул застывшие в воздухе снежинки, выбивая их крупными снопами пыли из облаков, - Времени в смысле. Сколько я спал? - Пять вечера. А насчет сна - все зависит от того, во сколько ты заснул и во сколько проснулся, - едва заметно он пожал плечами, слабо улыбнулся. - Я слышал, как вы ушли, а потом - не помню. Вроде слышал будильники. И на пианино играл кто-то потом, - медленно вытянув руку из под одеяла, Антон неуверенно поднес ладонь к широкому лбу кота, тот ткнулся в нее влажным носом, - А так - совсем не помню. - Черт, - Арсений чуть поморщился, виновато глядя в зеленые глаза, - Прости, надеюсь, тебе тут не было страшно одному. - Я же не мелкий совсем, - с неловким полусмешком прошептал Антон. - Я бы испугался, - снова это пожатие плечами, - Ладно, пойдем, еще, пожалуй, слишком много всего нужно сделать. А ты, кажется, уже устал. Нехотя, медленно, Шастун откинул одеяло и сел, кот недовольно посмотрел на него, но, поняв, что теперь вся кровать в его распоряжении, расплылся в почти чеширской улыбке, растянулся длинной пушистой змеей, рокоча и перекатываясь со спины на живот. - Милый какой, - вставая, улыбнулся Антон, - Ваш? - Почти, - кухня встретила их уютным, теплым запахом сладкого чая с лимоном и овсянки, медленно остывающей на плите; небольшой стол украшал полусухой кактус и крохотный голубой чайничек, испускающий едва заметный дымок из носика, на его металлической крышке матово блестела пыль, Арсений указал Антону на мягкую табуретку, - Хотя вообще-то нет, совсем не мой. Это кот соседки, живет напротив, милейшая девушка, зовут Елена, прошу любить и жаловать, при встрече здороваться. Она каждое лето, в июле и августе, уезжает отдыхать и оставляет кота мне. И, скажем так, в аренду его сдает, когда я тут. Иначе в этой крохотной квартире без единой живой души можно свихнуться. А так хоть ходит кто-то, обои мне портит, цветы разрывает. Мурлычет. - А зовут как? - наблюдая за тем, как Арсений достает одну тарелку и уже через секунду очаровательно-ненавязчиво пододвигает ее, только уже полную овсянки, к нему, с отяжелевшими мыслями понимает, что сейчас снова придется есть. - Александр Александрович, - улыбаясь чему-то своему, он вдруг хмурится, резко смотря Антону в глаза, - Стоп. Ложку в сторону, сначала, если тебе нужно, в уборную наведайся, пожалуйста. - Зачем? - чувствуя, как чуть краснеет, Шастун не отрывал глаз от каши. - Потому что после завтрака я не отпущу тебя никуда еще час, - складывая руки на груди и опираясь бедрами на столешницу у плиты жестко ответил Арсений, от того, как резко его голос с тихого и даже нежного сменился на беспристрастно-холодный, по коже поползли мурашки, - Прости, Антон, не хочу, чтобы ты чувствовал себя как-то несвободно, но... Но я в ответе за тебя, пока ты тут, понимаешь? - Понял, - стыдливо опуская голову, он на секунду зажмурился, сил спорить не было, и, если уж быть откровенным, хотелось есть, - Простите. - Все в порядке, - уже гораздо менее строгий ответ чуть успокоил, - Мне уйти, может? - Останьтесь! - вскинув голову, Антон вспыхнул, встретившись с обеспокоенным взглядом, - Пожалуйста. И, может, если вам несложно, поговорим немного? Если правда не трудно и не доставит неудобств... - Я понял, - улыбаясь, Арсений сел на столешницу, опершись ногой о второй табурет, - Давай. Только если я говорить буду, а ты - завтракать, идет? - Почему у вас зеркало в спальне? - вопрос сорвался с губ прежде, чем Антон понял, насколько двусмысленно и странно звучит. - Подарили, - не вставая со столешницы, Попов вытащил из ящика рядом со своей головой, чуть не ударившись носом о его дверцу, большую кружку с весьма однозначной надписью "лучшему" с сердечком вместо восклицательного знака, - Это тоже... подарили... Да, как зеркало. Один человек причем. Странные у него всегда были подарки. А я теперь не знаю, что с этой махиной делать, так и стоит напротив кровати. Я однажды чуть от страха не умер, посреди ночи увидев свое отражение, поэтому завесил его. - Да ладно, вы и спросонья красивый, чего сразу так... - неожиданная для него самого слабенькая улыбка тронула уголки губ, добавила капельку живого света в глубины глаз, Антон в обычном своем состоянии вряд ли решился бы на подобную шутку, но сейчас, кажется, сгорел и сарай, и хата, и даже сам владелец частично, поэтому чувство смущения только беспомощно шевелилось в клубах пепла и праха, беспомощно пища. - Спасибо, - с искренним смешком ответил Арсений, наливая в кружку чай, - Надеюсь, ты не против зеленого с жасмином. Я кофе пью, поэтому нашел только такой. Вчерашний был совсем плох, кажется? - Я не заметил, и я не против, - кивнул Антон, с удивлением заметив, что тарелка опустела почти наполовину, где-то внутри зашевелилось едкое недовольство, нужно было срочно, пока не распахнулась ненасытная пасть стыда и злобы, с ядовитыми клыками и неморгающими глазами, что-то делать, - А откуда у вас чай рассыпной, если вы кофе пьете? - Да тоже подарили. Он, этот человек, как видно, не очень-то хорошо меня знал, - грустно кривя губы, он рассматривал золотистую, красивую упаковку чая, - Заварничек тоже его. - Красивый. А почему он так, этот человек, с подарками вечно промахивался? - Это долгая и скучная взрослая история, - Арсений хмыкнул, убрал чай, поставил рядом с антоновой тарелкой чашку, - И не всегда он промахивался, на кружке-то черным по белому, правда написана. - Секрет? - оперевшись подбородком о гамачок из ладоней, Шастун чуть склонил голову набок, лениво моргая; каши, казалось, теперь только прибавлялось, а есть больше не хотелось совершенно. - Ученикам такое обычно не рассказывают, - с грустной полуулыбкой Арсений покачал головой. - Обычно пьяных учеников не везут к себе домой, - с наигранным скепсисом пробормотал Антон. Молчание длилось недолго. Попов внимательно смотрел на медленно жующего Шастуна, чуть прищурившись. Странно-шумно грохотало его сердце, подрагивала тонкая мембрана просторной домашней футболки, снежинки в радужках закружились особенно быстро. В иссиня-черном океане зрачков волновалась какая-то странная мысль. - Думаю, он просто не любил меня, поэтому не особо-то интересовался. - А вы? - Антон одернул себя, но, не увидев на чужом лице и тени злости, расслабился; услышав стук ложки о дно тарелки, тяжело выдохнул. - А я любил недостаточно сильно, чтобы обижаться или поправлять его. - О, - Шастун отодвинул тарелку, увидев довольную, с ямочками, такую, как надо, теплую и искреннюю улыбку, тоже невольно улыбнулся, - Извините за личные вопросы, они как-то сами задались. Обещаю не лезть больше. Честно. - Ладно, - он выглянул в окно и медленно покачал головой, - Весна вообще никогда не наступит... Ладно! Тебе нужно позвонить родителям. В разряженном, слишком легком воздухе кухни просьба-приказ рухнула на грудь тяжелым сугробом. Снег за окном удивленно изогнулся, взмахнул тонкой веткой какого-то тоненького деревца, коротко и недовольно прогудел. Чай обжег язык. - Я не могу сказать маме, - шепотом, скрывая глаза и губы в большой кружке ответил Антон. - Значит, скажешь отчиму, - на стол лег шастуновский телефон, с густой сеткой трещин на защитном стекле, частично отошедшем, с поврежденной камерой, в его черном экране ярко-бледное пятно окна блестело по-зимнему холодно, - Антон, придется сказать. Если нас опередит Шеминов, могут возникнуть серьезные вопросы. Наша ложь и без этого на чуде держится. Я буду рядом, если ты захочешь, никуда не уйду, честно, но ты всегда можешь попросить меня докинуть тебя до дома, вызвонить родителей. Но если хочешь остаться тут, причины можешь пока не говорить - придется позвонить. Пальцы привычно быстро оттарабанили пароль - его дата рождения и пара случайных цифр, которые запомнили скорее костяшки и подушечки, грубая кожа, а не он сам - осталось только нажать кнопку вызова. Слушая торопливую речь Арсения, Антон только покачивал головой - домой до зубовного скрежета не хотелось. В эту пустую, холодную квартиру с комнатами-призраками, блестящими по углам грудами мебели, завернутой в полиэтилен. - А что сказать? - неловко заглядывая в умные голубые глаза, он задал вопрос, силясь всеми возможными способами отдалить момент утробного гудения звонка у самого уха. - Что я привез тебя к тебе же домой. Что ты с лечением справишься сам, и я рядом, на всякий случай, держу руку на пульсе и готов вызванивать врачей. Что-нибудь такое, - кривясь от неподобающе-плохой лжи, Арсений нахмурился, - Вранье не бог весть какое, но я лично лучше не придумал. Какова вероятность того, что твой отчим не захочет проверять тебя? Или забирать туда, где он сам сейчас находится? - Он не захочет даже говорить кому-то, - и снова сам собой на экране появился номер, знакомый еще со времен позапрошлого лета, когда втайне от мамы ему нужно было проехаться до травмы - неудачное падение с велосипеда, грязная футболка, потеки слез на щеках и вывернутая неестественно рука, - И сомневаюсь, что захочет приехать. И... - Остаться здесь? - видя неуверенность, то, как острые зубы впиваются в и без того искусанные губы, он кивнул, - Хорошо, буду рядом. На сердце чуть потеплее. Вдох-выдох. Гудки. - Да? - гулкий и чуть хрипловатый голос, вдалеке искаженные, страшные, слышатся крики чаек, гул моря. - Привет, я... - изображать кашель у него всегда получалось прекрасно, хриплые, громкие перекаты боли в горле, с тихим присвистом - вдыхать и выдыхать, шмыгать носом; Арсений с удивлением чуть вскинул брови, сдерживая искринки озорства, срывающиеся с уголков губ, неслышно хмыкнул, - Я заболел. - Блять, - усталый, короткий вздох в динамик, Антон чуть отстранил телефон от уха, неприятный звук будто ввинтился неровным шурупом в ухо, - И что ты мне предлагаешь сделать? - Мама рядом? - тихо спросил Антон. - В море, нет, не рядом. Слушай, ты, конечно, очень... - Не надо, я сам справлюсь, - слегка оборвать голос на середине фразы, закашляться, впить чая; Арсений беззвучно похлопал, склоняя голову к груди, - Ты маме не говори, волноваться будет еще. Ей вредно. Меня домой мой куратор отвез, это вирус, похоже, вот они и развезли... всех. Ты только замдиректору не показывай, что знаешь, им же втык влетит за эпидемию. Я тут сам полечусь, меня отвезут обратно. - Чего? - еще более измотанно, с бледно-усталыми оттенками скуки протянул полумеханический голос, - Антон, я нихуя не понял из твоего бреда. Давай по существу. Мы тебе нужны? - Нет. - Мне должен позвонить кто-то по этому поводу? - Да, но ты просто согласись, скажи, что мама уже приехала, идет? - протараторил Антон, забыв про конспирацию, только в конце неуверенно кашлянул. - Замечательно, вот это поступок взрослого. Я больше не нужен? - Нет. Гудки. Снаружи мела метель, смежило глаза тепло, мял дома и деревья холодными руками ветер. Антон уронил голову на сложенные предплечья, сипло выдохнул. - Интересный отчим, - хмыкнул Арсений, морщась; он сел на табуретку напротив, аккуратно коснулся шастуновского плеча, - Зато актер из тебя весьма неплохой, можешь... Ну, гордиться в некотором роде. Я в семнадцать такими талантами похвастать не мог совсем, десять лет на учебу понадобилось. - Девять, - машинально пробормотал куда-то в стол Антон, наблюдая за синеватыми переливами темноты на оборотной стороне век. Хотелось почему-то выйти наружу, под безликую серую бездну неба, почувствовать, как под ногами скрипит и тает снег, как худыми пальцами его волосы перебирает весна. Хотелось ходить, пока совсем не устанут ноги, а затем вернуться домой и зарисовать все, что увидел. Раньше такое всегда срабатывало, после неудачных дней и ночей, когда рассматривать потолок, лежа на полу, мешала волнующаяся мама, с утра уже успевшая получить порционный поцелуй в щеку от мужа и готовая теперь усердно работать по дому весь день. Счастливая домохозяйка с красивыми оленьими глазами и милой улыбкой, под ее трепетное, нежное щебетание он бросал в рюкзак случаные учебники и спускался на улицу, неверными ногами отмеряя асфальт - все дальше и дальше от дома и школы, куда-то в самую утробу города. Пока медленно и неохотно поднимается, а затем опускается солнце. Его пустая тень бродила по тесным закоулкам, с интересом вглядывалась в истрепанные временем лица старух и жидковатый свет, в шагающих мимо случаных прохожих, появлявшихся и исчезавших за углами, кажется, только для того, чтобы удивить его размерами носа или глубокой усталостью глаз, небрежными линиями бровей или некладной улыбкой. Он возвращался и рисовал, рисовал, пока не начинали жалобно болеть пальцы. А на следующий день - то же самое. Вода, жидкий солнечный свет и прохожие. И снова, и снова, пока человек в зеркале не станет вновь настоящим, вернется, влекомый простой физической усталостью. Вернется темным провалом в гладкой поверхности, неровный, потрепанный, с мешками под глазами и обгоревшим кончиком носа, но живой. - Десять, - так же глухо возразил с улыбкой Арсений, - Сегодня двадцатое марта. - Вы... Как? - резко вскинувшись чуть не крикнул Антон, - А вы из-за меня дома сидите? В день рождения. - Ты чего взвился? - неожиданно-нежный смех остановил шастуновские душевные терзания, - Я бы и так никуда не пошел. Ну, может, выпили бы с Сережей где-нибудь, но этим мы и в ближайшие выходные можем заняться. К тому же он сегодня работает. И не по твоей, и не по моей вине. - И даже тортика не будет? - вспыхнувшие изумрудом глаза потухли, наивная улыбка стерлась с лица особенным взрослым движением - приложить кончики пальцев к виску, нахмурится, чуть поджав губы. - А ты хочешь? - с интересом глядя в окно спросил Арсений. - Ваш же день рождения, я не знаю, - розоватая краска смущения припорошила уши, он тоже выглянул наружу, снег не прекращался, у детской площадки с недовольной мордой выгуливался мопс, его человек, с заметной ненавистью поглядывая на небо, переступал с ноги на ногу. - Я бы вышел, но не знаю зачем. - Я бы тоже. - Ты не устал разве? - с заметным подозрением Арсений глянул на него. - Не в этом смысле - да, устал. Но прогулялся бы, - пробормотал еле слышно Антон, ежась от одной мысли о холодном ветерке, о мягко целующих щеки снежинках. - Пойдем тогда. Я тебе свитер дам, - оживший вдруг голос развеял сонный морок медленно опускающегося вечера, - В ванной розовая щетка - твоя. Собрались быстро. Александр Александрович успел устроиться на шастуновском рюкзаке и, довольно мурча, глубоко уснуть. Привычным маневром - вещи в охапку и в ванную, переодеваться, пряча глаза от осуждающего взгляда из небольшого зеркала над раковиной. Он быстро влез в джинсы, с глубоким выдохом затянул потуже шнурок, кажется, с боков ушло еще пару миллиметров, даже поздний завтрак ситуацию не изменил. Вчера эта новость вызвала бы облегчение, за спиной выросли бы белые крылья искреннего довольства, но сейчас... Отражение все-таки поймало его взгляд. А сейчас - пусто. Очень-очень пусто наедине с собой, будто тонкая кожа, острые выступы скул и ребер, потускневшие волосы стремительно исчезали вместе с какой-то особой искрой, таящейся обычно в уголках глаз, между длинных ресниц. Медленно смыкались и размыкались веки, размеренно поднималась и опускалась грудь, только между бровей пролегла неправильная испуганная складка. Они идут гулять с Арсением, и исчезать не хотелось. Стук в дверь. - Все в норме? - умело скрытая тревога из-за слишком быстрого перестука костяшками промелькнула в голосе серебристой змеиной лентой. - Да, простите! - исчезать не хотелось, он натянул свитер, стараясь не вдыхать слишком глубоко легкий запах знакомых духов. Исчезать не хотелось. - Тебе идут черные свитера, - с задумчивой улыбкой заметил Арсений, - Только подлиннее, конечно, мой для тебя чуть коротковат. Антон смущенно улыбнулся и пробормотал слова благодарности, блеклые смешинки в льдистых глазах пригрели в глубине груди какое-то теплое чувство. Снова хлопнула входная дверь, на прощание им игриво вильнул рыжий хвост. Обшарпанный, но чистенький, аккуратный подъезд приветливо махнул зеленой лапой чуть присохшего фикуса, мелькнул перед рассеянным взглядом яркими заплатками ковриков под дверьми, тихо пиликнул домофон. Улица выдохнула в лицо снопом снежинок, запахом холодной воды и мерзлой земли, обледенелого асфальта. - Застегнись - замерзнешь, - благоговейно-тихо произнес Арсений, недовольно поглядывая на расстегнутого Антона. - Мне не холодно, - привычно отбрехался Шастун, завороженно глядя на последний снежный вальс, размеренно опускающийся все ниже и ниже, пары менялись, мешались, путались в слабых вихрях холодные влюбленные, оседая на жестких черных скалах - черных ветвях. - Ладно. Но свитер лучше все-таки не мочить, он так долго сохнет потом, - протянул Попов, скрывая улыбку в воротнике собственной куртки, он заметил краем глаза, как неожиданно-возмущенно на него взглянули, чуть закатили глаза и быстро вжикнули молнией, - Спасибо. Кстати, раз уж мы вышли за едой, предлагаю заглянуть в книжный. Заодно с Леной познакомишься, она там работает. Не против? Антон кивнул, чуть улыбнулся. Идя рядом с литератором по улице и молча наблюдая за падающим снегом, он слушал, как стучит его собственное сердце. Размеренно, будто отбивая ритм для снежной музыки. Краткий миг между биениями - секунда, чтобы сменить партнера и кружиться дальше, вниз, вниз, пока не проглотит жадная, голодная чернота асфальта. Короткий взгляд на Арсения, и у снежинок появилась лишняя секунда-перерыв. Белый пух жемчужным венком лег на голову, на бледной щеке крохотными капельками чернил блестели родинки. И все вдруг зашумело, пелена снега мелькнула между ними, мазнув ледяным хвостом по лицу, слизала все краски, оставив только острые иголочки ресниц с крохотными бисеринками влаги, блеск черных, влажных волос и приподнятые в спокойной улыбке уголки губ, чуть прикрытые глаза. Мрамор кожи казался ледяным, недвижимым, красивым, но таким далеким и хрупким, заметаемым снегом одиноким памятником среди панельных громад, в центре смолянисто-черной паутины проводов. Он шел медленно, плавно скользя взглядом вверх по столбам, тонул в сером пуховом одеяле неба, скатывался по острому углу здания с кривой крышей, путался в переплетении трещин на асфальте. Шаг. И еще. Туман рассеялся, оставив бледный лик в запутанном лабиринте ушедшей зимы. - Антон, все хорошо? - обеспокоенно вглядываясь в весеннюю зелень глаз спросил Арсений, крепко сжимая его локоть, замедляя шаг. - Да, простите. Снег так лег... Красиво... Впечатлился просто, - слабая улыбка мазнула по губам. - Хорошо, мы дошли, - подозрение стихало постепенно, он будто выискивал какой-то секрет в шастуновских глазах, но, ничего не найдя, просто кивнул и нешироко раскрыл обычную, белую с черно-желтыми потеками у петель, дверь книжного. Перезвон китайских колокольчиков стряхнул последние пушинки сна вместе с последними снежинками на плечах. Носом овладели теплые запахи бумаги, книжного клея, пыли и, совсем немного, свежести духов. Магазинчик оказался совсем небольшим: слева - касса и пара вертящихся стоек с открытками, справа - стеллажей десять, среди которых... - О, здравствуй, а куда Катя пропала? Снова сбежала со смены? - улыбаясь девушке за кассой, сказал Арсений. Среди которых полок семь занимала литература об изобразительном искусстве. - Привет, не, она заболела, - Лена поморщилась, - Грипп, кажется, поэтому я здесь до четверга одна как минимум. А ты привел нового читателя? - Да, и, кажется, мы его уже потеряли, - поймав умоляющий взгляд Антона, Арсений с улыбкой кивнул, - Художники, что с них взять? - Может, посоветовать чего-нибудь? - умильно глядя на вдохновленно рассматривающего корешки книг Шастуна, спросила кассир. - Мне? - кажется, в голосе Попова проскользнуло нечто напоминающее возмущение. - Да конечно, - Лена фыркнула, скептически смерила литератора взглядом, чуть закатила глаза, - Ты сам кому хочешь насоветуешь всякого, твоему художнику. Я в этой теме не мастер, но по ассортименту подсказать могу. - Сам разберется, он в своем деле спец. Перед глазами ярко мелькали обложками самые разнообразные пособия и учебники, на глянцевых страницах стягивались и растягивались мышцы, каждая из которых, как в медицинских книжках, была подписана. Люди метали диски, бегали, сидели, широко расставив ноги, скупо улыбались в одной книге, застывали в прыжке в другой. Череп постепенно обрастал мышцами, мышцы постепенно исчезали с грудной клетки. По гладкой бумаге взгляд скользил быстро, он искал, сам не зная что, пока, аккуратно не перевернув страницу не вздрогнул. Воздуха в груди вдруг стало слишком много, и он восхищенно выдохнул - идеально. Радость колючими мурашками прокатилась по щекам, носу, будто приподняла влажные кудряшки. Вспоминая наброски картины, оставшейся в школе, он разочарованно поморщился, прямо сейчас он увидел точный, детальный референс, идеальный, не считая особенностей строения тела выбранной конкретно им модели: мужчина лежал на правом боку, как бы спиной к зрителю, сильно развернув левое плечо, почти откинув его на подушку, открывая вид на шею, голову. Плавные перекаты мышц, свет, даже скулы были похожи. Ради одного этого референса он готов был последние штаны отдать. - Нашел что-то? - появившись будто из ниоткуда, тихо спросил Арсений; Антон вздрогнул, прикрыл книгу, предпочтя показать обложку, - Наиболее полное пособие... Звучит заманчиво. Выглядит тоже, не считая того, что она, наверное, тонну весит? - Тяжеленькая, да, - грустно кивнул Шастун, прекрасно понимая, что никто его последние штаны не возьмет, и придется снова грабить собственные накопления, кошелек, названный просто "врач", - Зато там всё практически есть! И светотень, и композиция. Я каждый раз умираю, когда пытаюсь ее выстроить, там, знаете, сложно именно акценты выставить, чтобы сразу понятно, кто главный герой, на какие вещи, детали как бы, нужно обращать внимание. А то у меня всегда какая-то бурда с ними, самое главное - мелкое и блеклое, а ересь всякая, типа горшка с цветком - во весь лист. И это еще самые грубые ошибки, которые я сам поправить могу, а сколько я пропускаю, просто потому что понятия не имею, что это - ошибки? И... Они стояли напротив полок с современной прозой, Арсений с улыбкой и довольными искрами в глазах слушал непрекращающийся поток восхижения книгой, отставляя в сторону "Щегла", беря что-то новенькое от Алексея Иванова - тяжелый голубой талмудик с грозно-угловатыми блестящими буквами названия. Украдкой глянув на Лену, с интересом подглядывающим за ними из-за странноватой золотистой книжки с драконом в цилиндре на обложке, он вопросительно склонил голову набок. Девушка тяжело вздохнула, приставила к виску пистолет из пальцев и выстрелила - сложно. Не наш выбор. Антон на секунду смолк, но, ободренный заинтересованным взглядом голубых глаз, продолжил монолог. Следующая книжка, снова что-то массивное, но не тяжелое. Огромное, во всю обложку, название - "Маленькая жизнь". Быстро пробежав по узким строчкам аннотации глазами, Арсений довольно хмыкнул, звучало занимательно. Лена же махала руками, хваталась за сердце и молчаливо, но с чувством, умирала. - Вот, - Антон глубоко выдохнул и неожиданно широко улыбнулся, - Поэтому для меня так важен свет, а я с ним работать как раз не умею. Вы что-то нашли? - Да, видимо, нашел, - лениво взглянув на ценник, он кивнул сам себе, не хотелось мелочиться на собственный подарок, - Хочешь взглянуть? Судя по искристым лучикам в глубине зрачков, Шастун хотел, но стеснялся попросить. Они обменялись книгами, снова легкий взгляд на ценник, захотелось присвистнуть. А еще вдруг захотелось послушать еще один антоновский монолог. О картинах, о том, как их нужно писать, и о том, как "безуспешно пытается" он сам. Поэтому, приняв из окольцованных пальцев "Маленькую жизнь", Арсений не вернул пособие. - А... - недоуменно начал было Антон, и тут же залился краской, - Арсений Сергеевич, верните! - Погоди буквально минуту, - отмахнулся литератор, обмениваясь приветливым взрослым бубнежом с Еленой, что-то о гриппе, и о том, что "Арсений, ты поседеешь, пока будешь это читать, я хвостом Александра Александровича клянусь, я не должна этого говорить, но верни ее на полку бога ради". Наблюдая за их милыми переговорами, за тем, как хитро на него поглядывает кассир, будто не замечая в собственных руках чужую, антонову книжку, как очаровательно она улыбается, вытягивая их жужжащей машинки чек, как поправляет выбившуюся из хвостика прядку. Привычное "пакет-нужен-нет" и быстрое прощание, все это откровенное издевательство разворачивалось перед ошеломленным и смущенным до алых ушей Антоном. Снова перезвон китайских колокольчиков. - Что вы сделали только что? Я... Я против! - заглядывая в откровенно смеющиеся глаза возмутился Шастун. - Я купил тебе книгу. Вложился в будущее. Сам ее неси, кстати, она тяжеленная, - тут же цепкие тонкие пальцы сжали суперобложку, перехватили поудобнее, прижали к груди, - Книги - невозвратный товар, поэтому протестуешь ты поздновато. - Что значит "вложились в будущее"? - походка от переполнявших его эмоций вдруг запружинила, кроссовки хрустко, ритмично сминали тонкий слой снега, оставляя мокрые следы. - Все изучишь и напишешь мой портрет, потом станешь известным художником, я, как твоя первая модель, тоже стану известным, наживусь на этом и куплю себе домик где-нибудь в горах, - мечтательно жмурясь, быстро и на ходу придумывал Арсений, - А все благодаря книжке. Представь, книжку на домик в Альпах обменять, м? - Конечно, а кролика - на золотые горы, а скрепку - на квартиру, - пробубнил Антон, - Ну, мне правда неловко, и... Спасибо большое. Правда. Спасибо огромное, это очень... важно. - Пожалуйста, - в морозном вечернем воздухе вдруг разлился горячий, чуть островатый, вкусный запах шавермы, из приоткрытой двери крохотного заведеньица со смеющимся, почему-то итальянским, поваром с густыми усами, нарисованным неумелой рукой на стекле, тянулся на улицу аромат горячей еды; синие и зеленые глаза встретились, охваченные одной мыслью, - Тебе не станет плохо? - Не должно, если она тут хорошая, - Антон мысленно прикинул, когда он, помимо сегодняшней каши, нормально ел, выходило прилично, могло и скрутить, но запах приятно кружил голову, к тому же к довольству - он скинул еще немного - примешивалась густая, жирная пелена страха, кажется, он быстро приближается к своему минимуму, а в прошлый раз это закончилось обмороками, кровью из носа и больницей; бессонницей, и, то, чего он боялся больше всего, то, что до сих пор снилось в кошмарах - тремором. В те дни, стоило ему чуть поволноваться, только глядя на чистый лист, и руки начинали сначала мелко, а потом и крупно дрожать. Ночные судороги сменялись слабостью, от которой даже пальцы становились свинцовыми, вдавливаемыми собственным весом в кровать. И в уголках глаз собирались сухие слезы - он не мог рисовать. - Тогда пошли. Они ели на улице. Отстраняясь от жирных капель, сжимая книги под мышками, шли, переглядываясь и улыбаясь. Снег закончился, по небу растекались случайные брызги чернил, неумолимо опускался легкий черный платок ночи, светлый, свежий, но до мурашек холодный. Вокруг рассыпались золотые монетки окон с привычными темными перекрестьями, орел - кто-то прошел с чашкой чая, глубоко вдыхая золотой воздух длинным носом, решка - одинокая худая девушка, вытянувшись, быстро курит в форточку, часто оглядываясь на дверь, и с каждой затяжкой ее улыбка все шире, в огромной отцовской футболке она кажется совсем маленькой; орел - женщина устало перевешивает шторы; решка - кто-то плачет, сидя на подоконнике, прижимаясь пухлым плечом и бедром к холодному стеклу, крупные слезы неумело стирают красивые, аккуратные запястья. Везде - люди, и будто только они одни выбрались из теплой квартиры в холодный ночной март, измеряли дворы неровными шагами, тихо заговаривая о разном: о книгах и о том, почему некоторые книги не стоит читать раньше времени, о картинах и о том, почему так больно иногда смотреть на чужие шедевры, о том, почему день рождения на самом деле - такой себе праздник. Редкий тихий смех волновал темноту, обращал внимание замерзающих голубей. Сметал с крохотных палисадников у первых этажей блеклый порошок снега. - Я - свинья, - с грустью заключил Антон, наблюдая за тем, как медленно по куртке ползет кружочек помидора. - Я - не лучше, - по арсеньевской куртке ползла белая змейка какого-то соуса, - Зато вечер... Его прервал громкий, почти оглушающий в безлюдной тишине дворов звонок. Попов прикрыл глаза, выдохнул, успокаиваясь, зная, кто звонит. - Мне отойти? - тут же выпалил Антон, готовясь отбегать пораньше. - Нет, это мама, ничего криминального, - слабо улыбаясь, он принял вызов, - Привет, мам... Да, спасибо, - Шастун старался не вслушиваться в гулкие, далекие слова отвечающей, снова утонув мыслями и взглядом в мелькающих окнах-монетах, в черных отсветах людей и кошек, выглядывающих в черноту улицы, - Нет, не потревожила, я вышел вот, брожу... Да, выходной... Нет, не один. Не как в прошлый раз, не волнуйся... Нет, отцу не говори, правда, не говори... Нет, не поэтому, это друг... Я понимаю, успокойся, пожалуйста... Да, спасибо еще раз... Да, спасибо, и тебе спокойной ночи. Гудки. Повернув голову, Антон едва сдержал очарованный вздох, взъерошенный, бубнящий себе под нос, недовольный чем-то Арсений провокационно просился на бумагу. - Что-то не так? - намеренно придавая голосу взволнованные нотки спросил Антон. - Ничего такого, просто мама, просто немного волнуется. Мамы всегда такие, их от лишних поводов побеспокоиться нужно оберегать, когда ты взрослый, - скептический хмык и тихий хруст лаваша. - Боится, что вы одни ходите по темным улицам? - Антон улыбнулся, не сдержав сарказма. - Я тебе за такие подколы... Сделаю что-нибудь. И тебе это не понравится, - может, посреди школьного коридора, когда при каждом его шаге раздается тихий скрип лакированных полуботинок и хрустит белый, как райское облако, воротничок рубашки, это звучало бы грозно, но сейчас некоторые пряди в его челки очаровательно завились, и вместо указки, вообще-то редкой гостьи на уроках, были остатки шавермы - Антон только улыбнулся. - Охотно приму любую кару, кроме дополнительных сочинений, у меня от них голова пухнет. - Спасибо за наводку, - с хитрецой прищурившись, кивнул Арсений. - Так и знал, что молчать нужно было. - Вот именно, займи едальницу полезным делом - доешь шаверму, и не бубни. Антон Шастун, глядя в лучистые, темноватые в глаза, только счастливо выдохнул - боль отступила. Спряталась между ребрами вместе со всхлипами и горячими слезами. Может, она скоро вернется, так скоро, что, не успеет он моргнуть, и вот уже в пальцах - острое лезвие, вот уже глубину горла раздирает щетка, вот уже его покидает сон. Тревога растворилась, расплавилась под приятной тяжестью книги, прижатой крепко к груди, и по телу прокатилась теплая волна умиротворения и усталости. Приятно потянули мышцы, отяжелели веки, разум начал заволакивать приятный туман, и голос Арсения звучал теперь чуть тише, но все так же приятно, спокойно. Размеренный шорох шагов едва надорвала громкая трель домофона, но затем - снова умиротворяющая тишина подъезда с таинственными шуршаниями и легким скрипом крашеных-перекрашенных перил. И снова возмутитель спокойствия, булыжник, брошенный неумело в лесное озеро, громкий звон ключа в замке. Приливы и отливы кошачьего мурлыкания, горячий пушистый бок у ног, едва слышное "штаны хоть переодень", и ленивое, пока закипает чайник и тихо позвякивают на кухне чашка и блюдце, смазанное в одно движение - снять джинсы, как всегда повозившись с узлом, натянуть просторные домашние штаны, вылезти из свитера, пройдя лабиринты рукавов и горла. Лечь. Под бурление чайника и громоподобное мурлыканье кота - провалиться в пуховый сон, ловя перед опустившейся темнотой только тоскливый, разгоряченный грустью и странной нежностью взгляд. И откуда эта горесть? Кровать размягчалась, рассыпалась под острыми углами костей белым южным песком, таким теплым, тихо-тихо шуршащим у уха. Он плавно проваливался в эту теплую воронку, пальцы, обычно напряженные, сжатые крепко вокруг карандаша или ручки, сейчас перебирали струйки песка, как толстые струны, струны сна, скручивающиеся над его головой светлым кольцом. Песок на миг крепко сжал его в объятиях, выбив воздух из светлой дымки тени между ребрами, вцепился в волосы, потянув вверх... Белыми звездами мелькает над головой черемуха, и, если прикрыть глаза, забыть, что есть земля и небо, что рядом лежит другой, тихо говорит, приклацывая левым клыком, что собственное тело кажется слишком горячим и каким-то необычно плотным: покажется, что в нос, глотку, легкие, заливается один только густой запах крохотных цветов. Он приятно кружит голову, как легкое, почти летнее вино, проникает в каждую клеточку тела, охлаждая. Виктор дарил ему веточки черемухи - все дворы вокруг шастуновского красовались полулысыми кустами, цветущими исключительно где-то сверху, белой соболиной шапкой посреди поздней весны. Он вез их, привязав к раме велосипеда, и издалека казалось, что это такая необычная бутоньерка, а он - местный принц на дедовском туристическом велике, с вечно слетающей цепью, щедро разбрасывающейся брызгами черной смазки. Он ехал, улыбаясь солнцу и теплу, к его балкону, останавливался, щуря один глаз, сияя улыбкой практически во все тридцать два, блестя крапинками веснушек на носу и щеках. Из-за полупрозрачной занавески не видно, как его почти белые, успевшие выгореть за пару жарких недель волосы, искрятся в густом снопе солнечного света. Он ждал его, как артист, стоя под испепеляющим взором прожектора, ждет своего зрителя. Тяжелый выдох во влажную прохладу комнаты, и вот уже взвизгивает ширинка на старых шортах, шелестят новенькие шнурки в истрепанных кедах со сломанными пятками, звенит брелоком ключ, по лестнице с тихими шлепками шин о ступени спускается велосипед. На улице - майский рай, нежный ветер, с любовью запускающий в волосы нежные, аккуратные пальчики с блеском розовых ногтей - отсветами предзакатного солнца на светлой металлической раме велика. Они общаются улыбками - до места ехать недолго, а наговориться можно и там. Нужно и там. Под белой облетающей черемухой с прохладными поцелуями теней на лице, они долго говорили. Виктор долго говорил, положа голову на впалый живот Антона. Иногда размахивал руками, ругаясь на одногруппников, а иногда философствовал, подолгу задерживая взгляд на задумчивом антоновском лице, его глаза тогда искрились мириадами золотых песчинок, как у дикого пустынного зверя, голодного, но не обезумевшего, расчетливого, поджарого, быстрого. Его сухие волосы казались Антону иссушенной палящим августовским солнцем соломой, хотя деревья еще только покрывались зеленовато-желтой дымкой листьев, еще неуверенно копошились в коробках мартовские котята, еще цвела черемуха. Рядом всегда лежала веточка черемухи или другие цветы. Виктор любил дарить цветы. А на лице - все те же поцелуи-тени, за густеющей дымкой листвы - глубокая, кристально-чистая синь, на животе - тяжелая голова. Их было плохо видно за кустами, и потому частенько тяжесть исчезала, и ее заменяли сухие горячие губы. И синь исчезала вместе с прохладой, в голове начинало громко шуметь, щеки краснели, и он не мог сказать "стой". Может, не так уж и хотел. Может, ему даже нравились эти жгучие отметины, избавлял от которых только двухчасовой ледяной душ. Может, ему даже нравились жесткий хват коротких пальцев на лодыжке и чужой пепельный выдох у скулы. Крепкие объятия и неудобная, быстрая возня в его квартире, под мерный аккомпанемент вентилятора. Когда все вокруг смазывала жара, оставляя только четкие-четкие, кривые линии трещинок на потолке в его спальне, въедающиеся в сам зрачок. Только было больно. Пальцы хватали так крепко, что хотелось вскрикнуть погромче, отползти подальше, приложить к обожженному синяком месту что-нибудь прохладное, свернуться в тугой клубок и никогда, никогда больше не позволять ему скрипеть этой цепью, педалями, рвать цветы, болтать обо всем, не позволять даже с тонкой примесью нежности во взгляде смотреть, целовать. И, конечно, только в следующей жизни разрешить трогать. Сжимать. Тянуть. Давить. Душить и... - Просыпаемся, - тихий голос над самым ухом, - Проснись, тебе опять дрянь снится, Антон. Вяло кивнул, размыкая веки. Он уснул, видимо, незаметно для себя самого, растянувшись на кровати морской звездой. Смазанное движение кистью по лицу, пальцами - по глазам, влажно. Снова слезы сами собой смочили ресницы и щеки. Рядом, пристально глядя ему в глаза, сидел Арсений Сергеевич уже в домашних штанах и футболке, на кухне снова шумел чайник. - Я долго спал? - хрипло спросил Шастун, тоже садясь, опуская ноги на пол. - Час, может, чуть больше, - мелкое пожатие плечами, будто несерьезное, будто он должен был уснуть на все последующие дни и проснуться, уже здоровым и с посветлевшим взглядом, а это пробуждение - только мелкая случайность, - Сейчас половина одиннадцатого. Обратно ляжешь? - Нет, если можно, еще немного пободрствую, - Антон перебегал взглядом от собственных пальцев к окну, блуждая где-то по дороге в зарослях ковра, возвращаться в сон не хотелось даже мысленно - А я не помешаю, если с вами посижу? - Я читаю, но если сам хочешь - сиди рядом. Буду набубнивать тебе свои соображения насчет книжки. Идет? - Спасибо, - выдохнул расслабленно Антон, чувствуя где-то глубоко в груди тепло, сейчас они сидели так близко, почти плечом к плечу, почти соприкасаясь пальцами; Арсений кивнул, чуть прикрывая глаза, и Антон вновь заметил тонкий отсвет странной печали в густо-голубых глазах. Он быстро писал портрет Арсения, вновь сидящего на столешнице, только теперь с раскрытой книгой на коленях, с деревянным карандашом, выглядывающим из-за уха. Тот зачитывался, хмурясь и улыбаясь, беззвучно, одними губами выражал ужас и восхищение. В блеклом свете лампочки тень на его лице казалась какой-то дымчатой, совсем прозрачной. Антон свернулся, почти сев на корточки, на двух табуретках, и зачарованно наблюдал за увлеченным литератором. Он начал рисовать не сразу, сначала сделал себе чай, под чутким руководством кофе - "нет, слишком много, отсыпь обратно в банку, мне все-таки еще спать сегодня" - Арсению . Глядя на чернильно-синюю пропасть ночи за окном, погрел руки о чашку, в глубине улицы блестели редкие золотистые пятна чужих ламп, ночью светивших до боли в глазах ярко. В доме напротив тоже вспыхнула такая лампа, на крохотную сцену окошка ввалились две расплывчатые тени, размахивая руками - женщина, кажется, ударила мужчину в грудь пару раз, потом прижала ладони к лицу, отвернулась, а он все тянулся к ней, и его толстые темные руки пропадали в ее тени, пытаясь обнять. Расхотелось смотреть в окно, и Антон сбегал за блокнотом и карандашами, Арсений заметил его пристальный взгляд на себе. - И не надоедает тебе, - тихо хмыкнул он, пряча улыбку в кружке с кофе. - Нисколько, - прикусив внутреннюю сторону щеки, он так быстро, как только мог, и так аккуратно, как умел, вырисовывал уже знакомую пальцам фигуру, хотелось хоть как-то поздравить его с днем рождения. - Мне бы надоело, - Арсений перевернул страницу. - Рисовать себя? - оторвавшись от эскиза на миг, спросил Антон. - Ну да, - рассеянно хмыкнул он, прикрыл книгу, отпил кофе, чуть нахмурился, - Никогда не видел, чтобы ты сам себя рисовал, кстати. - Потому что я не люблю автопортреты, - карандаш в руках резко скрипнул, оставив на бумаге неаккуратную полосу. - Сложно? - Арсений склонил голову к левому плечу, невидящим взглядом мазнул по своему отражению, заметив что-то в окне, нахмурился. - Совсем нет, просто не нравится, - клячка быстро слизывала с листа неудачный штрих, испортивший линию челюсти; антоновские глаза умело прятались за густой тенью ресниц, губы чуть поджались, скрывая отвращение в крохотных складках, не хотелось представлять собственное лицо на чистом листе. - Странно, ты же говорил, что любишь рисовать красив... - Антон не успел выронить из вздрогнувших пальцев карандаш и изумленно вскинуть брови, Арсений не успел договорить, как домофон взорвался омерзительными визгами, пустившими, казалось, мелкие острые волны по полу и стенам, - Черт. Прости. - Вы не откроете? - прижав к груди блокнот, Антон нахмурился, - Вдруг важное что-то? - Да я видел, что там, - Арсений отложил книгу, неприязненно поморщился, - И я открою, иначе он всех соседей перебудит. Посидишь тут, ладно? Не выходи. Антон быстро покивал, наблюдая за тем, как неохотно Попов идет к дребезжащей трубке домофона, забывая закрыть за собой кухонную дверь. Тихий, еле слышный голос его сначала что-то недовольно высказал, громко шваркнув трубкой, но, не успел он отойти на шаг, снова раздалась оглушительная трель. Пиликанье, где-то внизу открылась дверь. Суматошное звяканье вешалок, чертыханье и грохот обувницы, несдержанное "сукин сын", и обреченный, со злым присвистом выдох в ответ на трель звонка. Щелчок, чье-то радостное "наконец-то" и громкий хлопок двери, оставивший в густом воздухе мелкую рябь звона петель. Антон только тогда выдохнул, прикрыл глаза, сосредоточившись на гулких звуках из подъезда. Едва слышный шелест бумаги оглушал, и отголоски разговора сквозь шум его собственного дыхания едва достигали уха. Повышенные тона, ругательства, частое, чужое, протяжное "блять", какое-то шуршание. Хмурясь, Шастун неуверенно встал, скользнул к прихожей в несколько длинных, аккуратных шагов. И сгустившийся воздух, теплой патокой скользящий по щекам, казалось, весь состоял из одних только тихих обрывков разговора, из одного только шумного шелеста сердца в ушах. Пол под левой ногой капризно всхлипнул, кот, сидящий рядом с выпотрошенной в поисках какой-то определенной обуви, широко распахнутыми глазами смотрел на дверь. Коротко обернулся на звук, резко, будто даже раздраженно, выдохнул, повел ушами и вернул все свое внимание к двери. К тому, что происходило за ней. - Я сказал - нет, сказал не единожды. Твоя глухота - твои проблемы, - явно арсеньевские, но непривычно-злые, резкие нотки, - Я не хочу больше терпеть твои выходки, поэтому проваливай... - Ой, да не корчи из себ... - другой, тот, развязный и пьяный голос начал уверенно, но его оборвал резкий, хлесткий звук, звонкий, отразившийся от стен, звук, пустивший краткую волну дрожи от лопаток к затылку. - Твоими методами объяснил, теперь совсем понятно должно быть. Вали отсюда. И не приходи никогда. Понял? - на последнем слове предательски выглянул страх. Грохот тяжелого о железную дверь, кот испуганно подпрыгнул, распушил хвост. Антон вздрогнул, полузавороженно уставившись на дверь, быстро думая, что можно сделать. С людьми в подпитии он никогда не умел разговаривать, особенно с теми, что бьют кулаками в двери от злости. На кухне, конечно, все еще валяется парочка-другая ножей, но... Кот сел. Скрипнул замок, и в прихожей, дыша будто под счет, показался Арсений. Лицо его припорошила бледность, в уголках глаз медленно-медленно таял страх. Заметив Антона, он поджал губы, чуть нахмурился. - И много наслушал? - Я услышал грохот. Все хорошо? Вам ничто не угрожает? Или, ну, никто? - наблюдая за тем, как Арсений снимает куртку, всеми силами выражая отстраненность и безразличие, спросил Антон. - Эта собака лает, но не кусает. Сильно, - добавил он, невесело улыбнувшись, - Выбрось из головы. - Я могу помочь как-нибудь? Может... Хоть как-то? - сгорая от подступающего стыда выспрашивал Шастун, возвращаясь вслед за Арсением на кухню. - Можешь, - наливая себе еще полкружки кофе, кивнул Попов, заметив просветлевший, заискрившийся взгляд Антона, хмыкнул, - Просто забудь об этом. И не болтай никому. Вот и все твои обязанности. Искры в зеленых глазах померкли. Каждый вернулся к своему делу, но теперь тишина казалась какой-то неправильной, она неприятно колола губы, прокатывалась по языку и застревала ершистым шариком в глубине горла, яростно намекая - нужно сказать хоть что-то, разбавить шелест страниц, скрип карандаша и размеренное гудение улицы, ввалившейся черным боком через окно. Стрелки неумолимо-быстро ползли к двенадцати, и, медленно завершая работу, впервые за бесконечную зиму Антон улыбнулся сам себе. Получилось хорошо. Антон прищурился, вглядываясь в каждый штрих, выискивая ошибки - даже очень хорошо. Последние, уверенные движения кистью, и вот пальцы расслабляются, выпуская из цепкой хватки карандаш - чуть загнутые ресницы получились, может, слишком яркими, но это, заключил Шастун, нужный акцент. Под удивленным взглядом Арсения он быстро соскользнул с табуреток, чудом не уронив одну - до полуночи оставались считаные минуты - и исчез в полумраке комнаты, чем-то погремел рюкзак, тихо зашипела под чем-то острым бумага, снова шлепки босых ног по полу, и вот Антон с широкой улыбкой протягивает ему лист с его же портретом. - С днем рождения, желаю всего того, чего вы бы сами хотели, - его пальцы чуть подрагивают, и Арсений невольно улыбается. - Спасибо, невероятно красиво. Ты прямо сейчас нарисовал? - уверенный кивок, - И правда невероятно... Значит, литературу сдавать будешь. - Чего? - Мое желание. Днерожденское. Будешь сдавать литературу. - А... Зачем? - чуя неладное, тянет время и слова, вглядывается недоверчиво в полные хитро сияющей синевы глаза. - На художника поступишь, зачем еще? Нельзя труду и таланту пропадать, ты чего? Особенно такому труду и такому таланту. Антон почувствовал, как под устало-смешливым взглядом краснеет, бледнеет, как предательски в уголках глаз собирается первый намек на слезы. - Спасибо, а... - А еще я хочу спать. И ты тоже. Спорить, судя по уставшему виду Арсения, не стоило, и Антон только обреченно кивнул. Новая ночь - новые-старые сны. И снова Виктор, снова она, снова этот омерзительный собачий скулеж и вода, вода и камень, и серый белок неба без зрачка над головой. Только сжимающиеся вокруг плеч стены и давящие на затылок чьи-то ладони. Запах сирени, сладкий до тошноты запах цветов и резкий - его парфюма для вечеров в свободной квартире, на которых всегда - душные толпы, жирные мазки пустых разговоров по углам, пенные пшики баночек с чем-то приторно, с отдушкой, алкогольным. Или ее лицо из старого пыльного воска, подсвеченное заходящим солнцем, склоненное над толстой книгой с тонкой вязью шрифта, ее тяжелые духи, распускающиеся мясистыми соцветиями запаха вокруг тонкой шеи с кожей-пергаментом, собравшимся под подбородком в складки, в глубоком вырезе просторной шелковой блузы, на хрупкой грудине и - неподъемными наручниками - вокруг костистых запястий с едкой синевой мелких вен. Или сразу оба, шепчущие в оба уха, сразу оба, крепко сжимающие затылок, сразу оба, душащие собой. Сразу оба, заставляющие смотреть на старое-старое, яркое воспоминание с живым шевелением травы и оглушающим пением кузнечиков. Тогда мир взорвался жизнью, заорал в уши разноголосьем птиц, испуганным криком матери, мяуканьем кошки, сжавшейся в тугой комок где-то на заднем сиденье, копошением букашек, воем ветра, запутавшегося в полотном переплетении распустившихся веток. Мир взорвался над ухом, чтобы смолкнуть, заткнуть самому себе рот в следующий миг, когда было поздно, когда он увидел и услышал, когда рядом села она, прижав его к сиденью тяжестью своих духов. Когда в ушах стоял жалобный, плачущий собачий визг, въевшийся в память, глубоко пустивший корни, не отпускающий, не умолкающий до сих пор. - Тише. Новый голос. - Успокойся. Новые руки. - Ты не один. Новый запах. Чистых простыней, шампуня с какими-то травами, кофе, кажется, совсем немного, тонким следом чего-то цветочного. И если позволить себе забыться, если позволить челюсти наконец разжаться, сонным слезам - пробраться сквозь ресницы, если, уткнувшись в чужую шею, представить, что вокруг кровати плещется сияющей бирюзой океан, то можно уснуть почти безболезненно, почти не вспоминая ужас и кукольную беспомощность, потому что у самого носа мерно пульсирует сонная артерия, потому что рядом успокаивающе-медленно кто-то дышит. Вдох и выдох. И бесшумно, невидимо их кровать раскачивает океан. Прилив и отлив. Вдох и выдох. - Я рядом. Сердце качает кровь. Он живой. Он настоящий. Утро неуверенно заливалось в окно. Разбавленное холодом, печально-бледное, оно чуть шевелило занавески, аккуратно светя острыми ресничками солнечных лучей. Весна таяла. Антон неуверенно раскрыл глаза, стараясь не дышать, неуверенно смаргивая первый, слишком яркий, свет. Боясь двинуться, он прислушался к собственным ощущениям, ожидая громовых раскатов злобного викторовского голоса, ведь на ребрах, видимо, соскользнув с плеча, лежала прохладная ладонь, под ухом чуть шумели легкие. Под его собственными ладонями загнанно билось сердце. Но злобный голос не пришел. Громко топая, к ним пришел кот. Широко зевнул, блестя острыми зрачками, недовольно посопел, повозился, и свернулся где-то в ногах. Сердце забилось еще быстрее, слишком реальным был Александр Александрович, мурлыкающий в гнездышке из одеяла. Медленно, до болезненной пустоты в легких, он выдохнул и приподнял лицо. На длинных, чуть загнутых черных ресницах плясали несмелые, почти бесцветные солнечные отблески, в этом безжизненном пока свете он казался бледнее - утренний свет оттенял его волосы, ресницы и брови, крапинки родинок на щеке. Беспокойная тень легла на лоб, Антон вздохнул, опустил голову обратно на чужое плечо, зажмурился, борясь с желанием протянуть руку и обнять, потому что, может статься, это в действительности просто сон, самый спокойный, лучший сон в его жизни. Он отнял руку от собственной груди, медленно распрямил и, затаив дыхание, обнял. Он не хотел отпускать, не хотел уходить даже мысленно, проваливаясь в яркие сны. Вдох и выдох, снова залепетало море.