Питомец

Ирука не вернулся домой. Ирука понял, насколько он облажался, сидя в чужой темной комнате с разбитым лицом и ноющим от боли телом. Ему было интересно, мог ли он все предотвратить это, или это все равно неизменно случилось бы? Ему подумалось, что было бы, если бы он не столкнулся с Какаши тем днем в магазине, и их дороги больше никогда бы не пересеклись — он бы сейчас наверняка был у себя дома и занимался своими привычными делами, да хоть где-нибудь, но точно не здесь. На языке был привкус металла, а кожу лица стягивало от затянувшейся коркой крови — Какаши сильно избил его, и делал это ожесточенно, но при этом настолько равнодушно, что Ируке в один момент показалось, что он забьет его до смерти. Первое время, когда Какаши заволок его в эту комнату, потому что стоять Ирука не мог, и запер на замок, Ирука испытывал ярость и вместе с тем страх, который постепенно перевесил все остальные эмоции и в конце концов овладел им, а вместе с ним пришла и паника. Не поддаваться ей было сложно, и следующие несколько часов Ирука провел, забившись в угол, нервно стуча ногой о пол, а когда та уставала, то раскачивался из стороны в сторону, обхватив себя руками, словно баюкая. Он не кричал и не звал на помощь, словно на него напало оцепенение, да и вряд ли это имело бы смысл. Временами он проваливался в беспокойный сон, потом просыпался, вздрагивая, мысли хаотично крутились в его голове, и он порой не осознавал реальность была это или сон. Ирука пообещал себе, что обязательно выберется из этого, чего бы ему это не стоило. Он повторил про себя эту мысль несколько раз, укрепляясь в ней, и это придало ему немного уверенности. Он сделал несколько глубоких вдохов, продолжая баюкать себя, и постарался придумать план своего спасения. Очевидно было, что Ирука зачем-то был нужен Какаши. И ключ к его спасению определенно лежал в понимании того, для чего он был ему нужен. Какаши словно свалился на него из ниоткуда, он был отголоском далекого прошлого, которое, как думал Ирука, он оставил уже позади. Ирука воззвал к своей памяти, чтобы вернуться на шестнадцать лет назад, тогда, когда он впервые попал в приют после смерти родителей. Одни только воспоминания об этом приносили Ируке горечь от утраты, которая не угасла даже спустя столько лет. Он уже не плакал, вспоминая то время, помнил просто, что ему тогда был очень плохо. Воспоминания того времени были мутными и отрывочными, словно в тумане, и сколько бы Ирука не пытался сложить их в единый пазл, у него не получалось. Он помнил родительский дом, скрип панцирных кроватей в приюте, ослепительно яркое солнце из его детства, чьи-то голоса, детские, взрослые, серые потертые простыни… Но он не мог вспомнить ни одного лица, лишь общие черты. От напряжения у Ируки только еще больше разболелась голова. Какаши пришел через какое-то время — видимо, когда настало утро. Ирука был дезориентирован, потому что комната, в которой он оказался заточен, не имела окон, лишь одни глухие стены. Обстановка комнаты была скудной, он осмотрелся здесь еще как только оказался тут, но не нашел ничего подходящего, ничего, что подошло бы на роль оружия. Ирука встрепенулся ото сна, разлепив опухшие веки, и его словно окатило ледяной водой, когда он увидел в дверном проеме мужской силуэт. Какаши, не дав ему опомниться, схватил его за превратившуюся в лохмотья куртку и выволок в коридор, бросив на пол. Затем приказал встать и идти вперед — Ирука похромал, куда его вели, ничего не говоря и не предпринимая никаких действий. Он бы, может, и сделал что-нибудь, но за ним неотрывно наблюдали несколько пар собачьих глаз, и Какаши ничего не стоило снова, как вчера, бросить его своим любимцам на растерзание. Оставалось подчиниться и выжидать. Какаши привел его на кухню, к которой вел коридор, залитую тусклым светом, усадил на старый стул за деревянный стол и стал обрабатывать раны. За ночь укусы опухли, хоть и перестали кровоточить, и Ирука просто надеялся, что он не заразился бешенством или еще какой-то дрянью. Он не хотел умирать. Руки ужасно болели, и было чудом, что ему не вырвали кусок мяса — в этом была лишь заслуга куртки, которую теперь можно было лишь выбрасывать на помойку. Ирука стиснул зубы, когда Какаши заставил его ее снять с себя, а затем коснулся его. Его прикосновения обжигали — Ирука не хотел, чтобы этот человек трогал его ни при каких обстоятельствах. Но эти прикосновения отнюдь не были грубыми, как ожидал Ирука, а даже в какой-то степени заботливыми, и это сбивало с толку и только сильнее раздражало. Все это время собаки кружили рядом, и когда они начинали рычать, Какаши шикал на них, и те тут же, ворча, замолкали. — Слушай, — Ирука решился, облизнул пересохшие губы, его голос звучал тихо и хрипло. — Я не понимаю, что происходит. Давай договоримся — я сделаю вид, что ничего не было, и… — Не понимаешь? — сухо перебил его Какаши, уколов его взглядом. Слова Ируки явно не понравились ему. — Почему ты игнорировал меня? Ирука помнил, что было в тех сообщениях, что Какаши прислал ему, когда Ирука написал, что не хочет больше продолжать с ним общение. Дело было не столько в самом Какаши, сколько в том, что Ирука понял, что тот следит за ним. Это чертовски напугало его, и если до этого Ирука готов был общаться с ним, то потом понял, что этот парень явно ненормальный, потому что нормальные люди никого не преследуют. Ирука не подал виду, что он знает о том, что Какаши наблюдает за ним, и просто стал игнорировать его сообщения. Поначалу они были вполне безобидные, но когда Ирука не ответил на них, сообщения постепенно стали наполняться ядом, а дальше пошел полный бред про то, что Ирука поступает неправильно, и он не имеет права игнорировать его. Ируку эти сообщения мягко говоря напугали, а потом он разозлился и заблокировал Какаши, чтобы тот больше не писал ему всякое дерьмо. Но Ирука все еще не понимал, что Какаши хотел от него. — Потому что я не хочу общаться с тобой, — запнувшись, ответил Ирука, снова начиная злиться. Он выдернул было руку из хватки мужчины, но тот только сильнее сжал ее. — Неужели ты не помнишь меня? — помедлив, Какаши с нажимом спросил это у Ируки, и он почувствовал себя умственно неполноценным, словно он что-то должен знать, но он этого не знает. Он ощутил, как его снова начинает наполнять ярость. Его преследовали, похитили, увезли в неизвестном направлении, избили, натравили собак и заперли в неизвестном ему месте. Но при всем при этом хуже было чувство беспомощности — Ирука никогда не попадал в такие ситуации и совершенно не знал, что ему делать. — Нет, я не помню, — раздраженно сказал Ирука. — А я должен? Какаши смерил его холодным взглядом. — Слушай, отпусти меня, — сказал Ирука. — Мне нужно домой. Обещаю, что никому ничего… Он упал со стула, когда Какаши толкнул его, и больно ударился локтем о пол. Послышался лай. Ирука просто надеялся, что это каким-то чудом прокатит, но было очевидно, что нет. — Стой-стой, если я вспомню, мы сможем договориться? — вскрикнул Ирука, закрывая руками голову, сжавшись в мерзкий комок на полу. Нога все же прилетела ему в живот, вышибая воздух из его легких. — Вспомнишь, куда денешься, — Какаши присел рядом с ним на корточки. Поднял его за волосы, Ирука зашипел, зло и затравленно глядя на него снизу вверх. — И не смей даже пытаться меня шантажировать — я больше не поведусь на твои уловки. — Тогда… — выдавил Ирука, отведя взгляд. — Я помню. Ирука понятия не имеет, что Какаши нашел в нем — ему тринадцать, а Какаши старше его на четыре года. У них клички вместо имен, и Какаши отчего-то всегда кличут Чучелом, а тот не обижается. У нет этого длинного вертикального шрама через глаз, а волосы имеют естественный светло-русый оттенок, а не пепельный. У него есть друзья, многие хотят дружить с ним. Унылые стены, скученные кровати в комнатах, скрип десятков ножек стульев по полу в столовой. Первая сигарета за складами у забора, огонек от спичек дрожит на летнем ветру, Ирука прикрывает его ладонью. Он чувствует себя взрослым, достаточно, чтобы прогуливать обед и сбегать от воспитателей на тихом часу, который мало, кто соблюдает. Какаши стоит рядом, он уже совсем взрослый — скоро выпуск, и он покинет эти стены. Многие из воспитанников завидуют выпускникам, ведь там, за забором — новая жизнь, новые возможности. Ирука хочет быть ближе к таким людям, как Какаши, он чувствует что-то, похожее на восхищение, когда смотрит на него. Какаши снисходит до него и даже одалживает свою зажигалку, чтобы Ирука мог затянуться. Друзья Какаши не принимают Ируку в свою компанию, тогда Какаши приходит к нему отдельно. Ирука — малолетка, а с малолетками старшаки обычно не водятся, но Какаши не такой. Они сидят за обедом вместе, иногда Какаши приходит к нему после отбоя. Какаши рассказывает о себе — его отец покончил самоубийством, когда ему было шесть лет, а мать он никогда не знал и даже не знал, как она выглядит и жива ли она. Он рассказывает об этом равнодушно, и Ирука восхищается про себя тем, что Какаши пережил и остался самим собой. Ему почему-то хочется как-то посочувствовать ему. У Ируки родители погибли в автокатастрофе, когда ему было десять лет. Он уверен, что у него, как и у Какаши, нет родственников, но потом к нему приходит Хирузен — дальний родственник по линии отца, его троюродный дед. Ирука первое время был в смятении, а остальные дети завидуют ему — дедушка забирает его по выходным дням к себе домой. Ирука постепенно возвращается к прежней жизни, дышит полной грудью, снова чаще вспоминает родителей, посещает их могилы. У дедушки хорошо, а еще — пахнет домом, Ирука лелеет надежду, что он заберет его из приюта. Ирука бросает курить, подтягивается по учебе, записывается на дополнительные кружки по музыке — он даже поет в хоре и получает хорошие рекомендации от воспитателей и директора. Когда Какаши хочет снова остаться с ним наедине, Ирука отказывается, а на предложенную сигарету качает головой. Он больше не сбегает с ним ночью за склады, чтобы выспаться, потому что вскоре Ирука понимает, что у них совсем разные цели в жизни. Ирука хочет обратно, он мечтает поступить в университет и получить хорошее образование — Какаши же беспечен, но говорит, что всегда сможет себя прокормить на воле. Тюремный жаргон портит его речь, но Какаши козыряет этим, словно это — что-то крутое. Его друзья оправдывают статистику, согласно которой сорок процентов выпускников сиротских учреждений становятся алкоголиками и наркоманами, еще сорок процентов совершают преступления. Ирука не хочет попасть в эти восемьдесят процентов и напоминает себе о том, что он не такой, как Какаши. Но Ирука все равно допускает промах. Какаши поцеловал его — Ирука оправдывает это тем, что он был пьян, а Ирука просто подвернулся ему под руку. От Какаши пахнет алкоголем и сигаретами, а губы горячие и напористые. Ирука на мгновение теряется, а тело отчего-то охватывает мелкая дрожь и жар. Они одни, но он все равно боится, что их застукают — то, что делает Какаши, неправильно. Ирука отворачивает голову, отталкивает его и собирается уйти, но Какаши хватает его за руку — Ирука дергает ею, но Какаши не отпускает. Обычно спокойный и отрешенный, под алкоголем он значительно агрессивнее — Ирука вдруг впервые думает, что боится его. Он обзывает его грязными словами, чтобы оттолкнуть Какаши — это злит его еще сильнее. Потом Ирука говорит, что он уходит, что его заберут отсюда, а Какаши останется здесь, потому что он никому не нужен, и что он ненавидит его. Дергает руку еще раз, и на этот раз она подается легко, потому что Какаши больше ее не держит. Ирука разворачивается и убегает, щебень шуршит под его подошвами, затем вверх по обшарпанным ступеням, а перед глазами все стоит растерянный взгляд Какаши, в котором боль и обида. Ирука уходит через несколько дней, покидая стены приюта навсегда, и забывает обо всем, что там было. — Я искал тебя все это время, — произнес Какаши с внезапно такой неподдельной горечью в голосе, что Ирука почувствовал себя виноватым. — Мы обещали друг другу. Я говорил, что люблю тебя. — Я сказал, что ненавижу тебя, — пробормотал Ирука. Какаши промолчал, занес руку над его головой и провел по ней ладонью. Ирука не шевелился. — Я знаю. И я считаю, что ты не прав.