Братик на полставки

Что такое быть ненужным ребёнком, Михель знал не понаслышке. Как только он начал видеть мир четко, а мысли перестали путаться из-за вечной младенческой сонливости, Михель понял, что в этот раз ему снова не повезло с рождением. Бедные улицы Сициллии, лица людей с потухшими глазами, уставших от всего этого дерьма, знакомая специфическая обстановка публичного дома, с вьевшимся в стены запахом табака, дешевых едких духов и тотальной безнадеги. Безразличные взрослые, снующие туда-сюда и иногда сношающиеся прямо на его глазах. Женщина, что дала ему жизнь во второй раз, но после редко вспоминала о ребенке, забываясь в наркотическом угаре. Если бы не сердобольные «коллеги» его матери, которые приходили покормить родившегося в борделе младенца, он бы и до года не дожил. Его спасал только опыт прошлой жизни. Сиди тихо, не отсвечивай, не привлекай лишнего внимания, хочешь жить — корми себя сам. В месте, где реками тек алкоголь, дрянные наркотики стоили дешевле хлеба и в принципе было полно аморальных ублюдков, обычный ребёнок мог быть убит просто за лишний звук. Когда-то, целую вечность назад, он тоже рос в подобном месте. Даже повзрослев, он не смог оттуда вырваться, и он отлично понимал людей, которые умирали душой, не в силах противиться реалиям жизни. Они ненавидели насилие, грязь и бедность, зависимость от мафии, безнадёжность, царящую здесь, но никак не пытались это изменить. И дело было не в том, что не существовало способов выбраться: при должной смекалке и доле везения вполне можно было добыть деньги, документы, уехать в хорошее место и зажить как обычный человек. Но как бы они ни ненавидели свое существование, они просто не могли вписаться в нормальное общество. Они были чужими среди тех, для кого прирезка петуха на суп была самым жестоким событием за всю жизнь. Все эти люди, погрязшие в грехах, словно сидели в холодном сыром подземелье и жаждали солнца, но не могли выйти в распахнутую настежь дверь — потому что желанное солнце сжигало дотла. Это было привычным Михелю, но от того не менее ненавистным. … Он не скучал по прошлому. Оно мало отличалось от настоящего, только лицо той матери, которое он не мог вспомнить, теперь заменилось лицом китаянки, попавшей в рабство и проданной в сициллийский бордель. Емицу ошибочно полагал, что Михель похож на мать: от нее ему достались только восточные черты лица. Мягкие вьющиеся волосы, бледная, не поддающаяся загару кожа и общая форма лица были точно такими же, как и раньше, словно он просто вернулся в свое детское тело, а не переродился в другое время в другом месте. Родиться, чтобы вновь прожить в ненавистной безнадеге, было… неприятно. Это мягко сказано. Временами он задумывался: зачем он так отчаянно цепляется за жизнь, которую не просил? Однако совершать самоубийство, чтобы прекратить страдания, претило его сущности. Суицид — сильный поступок слабого человека, а он никогда не был слабым. … Когда его мать умерла на его глазах от передоза наркотиков, Михель не испугался. Эпилептический припадок, тело, бьющееся в конвульсиях, пена изо рта и медленно уходящее из глаз тепло жизни, — подобное он видел уже не раз. Он не плакал и не сожалел: единственный раз, когда эта женщина вела себя с ним как мать, было его рождение. С нежной улыбкой она дала ему красивое имя. Михель — «подобный богу». И, как следовало из имени, он подобно безразличному к людским страданиям богу лишь произнёс мысленно молитву за упокой ее души. Михель не тосковал по ней — только тихая печаль заполнила его сердце. Очередная сломанная душа, для которой действительно было лучше умереть, чем продолжать бессмысленное существование. Ее страдания прекратились, и разве это был повод для слез? Скорее уж для радости за нее. … Когда Михель с пессимизмом истинного фаталиста был готов к самому худшему сценарию своей жизни, в ней наступила светлая полоса. Его никчёмный папаша явился и забрал Михеля из этого безнадежного места. И оставил в какой-то полувоенной и явно незаконной организации, готовящей своих агентов с детства — об этом говорили строгая дисциплина, замаскированное местонахождение базы (большая часть помещений находилась под землёй) и «серьёзные вооруженные дяденьки» в роли нянек. Михель не был единственным ребёнком здесь, и средства, вложенные в воспитание беспризорников, поражали размахом. Проблемы у такой серьёзной организации тоже должны быть серьёзные, и Михелю не хотелось иметь к этому никакого отношения. Вложенные в детей деньги и труд обязывали всю жизнь служить цепными псами того, кто их вырастил. Михель, больше всего на свете ценивший свободу, сразу после анализа увиденного начал размышления над планом побега. У него было ещё лет десять минимум, поэтому времени подумать хватало с лихвой, но чем ещё было заняться, когда без привычной угрозы здоровью и жизни стала одолевать скука? Составлять планы по захвату мира разве что. Гораздо позже из разговоров взрослых Михель узнал, что папаша привёз его на одну из баз CEDEF, организации, едва ли не с нуля им построенной. Это было что-то вроде службы безопасности при крупной компании, однако в роли компании выступала мафиозная Семья, заправляющая всем теневым миром. Буквально — всем. Глубина той задницы, которая светила ему в будущем, поражала воображение. Михель не хотел связываться даже косвенно с сильными мира сего. Быть на побегушках у кого-то, на кого зуб точат все кому не лень? Увольте. Слишком напряжно. В глазах Михеля карма отца, который решил устроить своему сыну «роскошную» жизнь, опустилась до минус бесконечности. … Впрочем, по итогу своих размышлений Михель сделал вывод, что ему повезло оказаться здесь. Безопасно, никто не трогает почем зря, возможности для самообразования неограничены. Отличная локация для старта. Главное — сделать вовремя ноги, когда его тело достаточно окрепнет. Коротенькие ножки, шалящий вестибулярный аппарат, едва ли не отсутствие мелкой моторики — все это заставляло отложить план побега от проблем до лучших времен. Когда Михель расслабился и определился с линией поведения на ближайшее будущее, жизнь снова сделала неожиданный поворот, и снова инициатива исходила от его никчемного папаши. На этот раз Михеля отвезли в Японию, к «новой маме», как выразился Емицу. И дали забавное местное имя, созвучное с его настоящим — Мико. Почему-то оно казалось девчачьим, ассоциируясь с Хацунэ Мику. Хотя подобные ассоциации возникали только у одного Михеля — вокалоидов в этом мире ещё не придумали. … Когда Мико впервые увидел Нану, он подумал, что она похожа на солнышко. Она вся будто светилась, но это был не слепящий и обжигающий свет, а мягкий и согревающий. Инстинктивно хотелось прижаться к ней, чтобы насладиться капелькой того тепла, что она излучала. Она была милой, доброй и спокойной женщиной, но в то же время энергичной оптимисткой — настолько, что частенько ставила Мико в тупик своим отношением к жизни. Он был уверен, что людей, как Нана-сан, больше не существовало. В мире было полно милых и добрых, но никто не был настолько искренен в своих чувствах, никто не готов был отдавать всего себя для чужого ребёнка, не ожидая ничего взамен. И это… Ошеломляло. Поначалу даже немного пугало, потому что Михель не знал, чего ожидать от такого человека. Эта бескорыстная доброта не вписывалась в его картину мира. Даже его отец, хоть и старался вести себя по-доброму, не был искренен — повзрослевший в суровых условиях, Мико любого человека читал как открытую книгу. Мотивы Емицу были корыстны, хотя Михель не знал, что именно им двигало, когда он решил «официально» признать и усыновить своего бастарда. Нана, эта удивительная женщина, просто радовалась с Мико каждому его крохотному успеху, заботилась о нем и оберегала, даже от его собственного отца — несмотря на ее наивность, эмпатия у Наны была крайне высокой, и то, что Мико Емицу недолюбливал и старался держаться от него подальше, было ей предельно ясно. Даже о причине Нана догадывалась, в отличие от самого Емицу, который не понимал, чего мальчишка на него так взъелся. Советник делал большую ошибку, весьма глупую для него, знакомого с Аркобалено — он недооценивал ребёнка, считая его какой-то неведомой зверушкой с кашей в голове. Нана, в отличие от папаши, относилась к Мико как к равному. В том смысле что мнение Мико, даже если не было высказано вслух, учитывалось. Нана-сан всегда спрашивала, хочет ли Мико заняться тем или иным делом, что ему нравится и не нравится, советовалась с ним, когда ходила покупать Мико одежду и игрушки. А ещё она никогда не ругалась на Мико и не пыталась его «воспитывать», хотя часто тот специально косячил, чтобы проверить пределы ее терпения. Он просто отказывался верить, что настолько хорошие люди существуют. Целую вечность назад, когда Михель действительно был ребёнком, он мечтал о такой матери: доброй, понимающей и всепрощающей, полной противоположности его настоящим родителям. Сейчас, когда на голову свалилось это счастье, Мико шарахался от него. Слишком хорошо, чтобы быть правдой — поэтому Мико, живя в доме Наны и Емицу, постоянно чувствовал напряжение. Искалеченному взрослому разуму, запертому в детском теле, было легче жить в знакомой обстановке насилия и жестокости, чем в семье со здоровыми отношениями между родителями и детьми. Как собака, привыкшая к побоям, он шарахался от протянутой для ласки руки. Образно выражаясь, конечно. Тем не менее, время брало свое, и позабытые детские надежды выплывали на поверхность, заставляя тянуться к Нане, словно та действительно стала мамой в его подсознании. Мико все чаще одергивал себя, что не стоит расслабляться: Нана скоро родит своего ребёнка, и Мико будет отодвинут на второй план, если не забыт насовсем. Он не хотел привыкать к Нане, чтобы не испытывать потом разочарование — на его долю и так этого хватило, он не хотел наступать дважды на одни и те же грабли. Но сколько бы стен вокруг своего сердца Мико не строил, они не могли устоять перед той любовью, которой Нана одаривала его. *** В один из дней, когда Емицу был в отъезде, Мико заподозрил неладное. Нана была ещё энергичнее, чем обычно, и вероятно поставила своей целью хорошенько утомить Михеля. Обычно он полностью подчинялся решениям Наны в выборе времяпровождения, куда она говорила идти, туда он и соглашался. Максимум — выбирал вариант из нескольких предложенных. Он никогда не спорил с ней, не говорил чего хочет или не хочет. Но чуткая Нана быстро разобралась в его предпочтениях и не очень часто вытаскивала его на улицу, особенно в людные места — Мико там не нравилось. Но именно сегодня Нана воспользовалась его безотказностью на полную катушку и с самого утра потащила играть в парк на детскую площадку. Благо, сначала там было безлюдно — летние каникулы кончились, и большинство детей ходили в сады и школы, только молодые мамы выгуливали в колясках совсем уж младенцев. Пока Нана-сан отдыхала на скамейке — ходить с ее животом было очень тяжело, — Мико как примерный ребёнок копался в песочнице. Поначалу он не был в восторге от этой идеи, но потом неожиданно увлекся, строя замок из песка и параллельно размышляя ни о чем и обо всем сразу. Сентябрьское солнце приятно грело, ветерок трепал непослушные волосы Мико, было тихо и малолюдно — одним словом, идиллия. Которая разрушилось с приходом ещё одной женщины с ребёнком. Незнакомка увлечённо болтала по телефону, приведенный ей мальчишка одного с Мико возраста сначала играл на другой стороне песочницы, но потом решил, что ему нужны чужие лопатки и ведерки, и без зазрения совести забрал их, глядя на Мико сверху вниз, чего-то ожидая. Мико, повторяя мысленно как мантру «не злись на детей и идиотов, не злись на детей и идиотов, не злись… “ забрал у нахала свои игрушки. — Это не твоё, — Мико был недоволен. Притащила нелёгкая эту… личинку человека. — Дай! — мелкий нахал был в корне не согласен с Мико, и завязалась потасовка, в ходе которой Мико отстоял свою собственность, усадив наглеца задницей на песок. Участвовать в детских разборках было стыдно, но Михель всегда был собственником, и делиться даже такими глупыми вещами, как игрушки, категорически не хотел. Особенно с невоспитанными детьми. — Ты придурок! Придурок! — разозленный мальчишка, поднявшись, сначала толкнул Мико, а потом мстительно разнес его песочный замок. Чаша терпения Михеля переполнилась. Долго не думая, он обернул на голову нахала ведерко с песком, повергнув в шок обоих мам и даже себя самого. Мальчишка разревелся, его мать как разъяренная курица-наседка налетела на Нану с претензиями. Нана пыталась доказать, что не Мико начал эту ссору и пацан получил по заслугам, но в ответ на ее справедливое возмущение получила поток брани и оскорблений вперемешку с требованиями извиниться и воспитать «дикого ребёнка». К удивлению Мико, деликатная мягкая Нана, которая всегда предпочитала уступить и извиниться, чем отстаивать мнение в конфликте, упорно стояла на своём и не признавала вину Мико (хотя он действительно был грубоват). Никогда в жизни не повышавшая голос, Нана не могла дать достойный отпор мамаше-скандалистке — слово вставить некуда было, настолько та разошлась. Нану полностью морально подавили, и все же она до конца оставалась на стороне своего приёмного сына, не заставляя того приносить унизительные извинения. Михель был тронут. А ещё неимоверно зол. Он не мог позволить, чтобы Нану-сан и дальше унижали на его глазах. Поэтому взял ситуацию в свои руки, проехавшись в ответ по умственным способностям мелкого нахала и его мамаши, по фактам в грубой форме разъяснил их неправоту, обозвал женщину старой истеричкой и увёл Нану, пока та курица-наседка не пришла в себя. Не каждый день взрослого человека в пух и прах разносит ребенок, который не все слова может выговорить — естественно, что взрослые были ошеломлены. «Не урыл, а закопал» — прокомментировали бы эту ситуацию на родине Михеля. …Домой они возвращались в неловком молчании. Нана всю дорогу была в прострации — Мико при ней ещё никогда не был таким… хм, экспрессивным. Сам Мико был погружен в сомнения: не перегнул ли он палку, выйдя из образа пусть и очень умного для своих лет, но ребёнка? Не выглядело это подозрительно? — Мико, — когда голос Наны нарушил тишину, по спине Михеля пробежал холодок. Взгляд отказывался отрываться от земли, но следующие слова женщины заставили Мико вскинуть голову и посмотреть ей в лицо с неверием. — Так здорово, что ты можешь постоять за себя и поставить человека на место. Но в следующий раз делай это в более… вежливой форме, ладно? — хихикнув при виде ошеломленной мордашки Михеля, Нана ласково взъерошила ему волосы на макушке. Он ожидал какой угодно реакции, но не этой. Очевидно, он накосячил. Он даже сам это понимал, хотя, если б ситуация повторилась, сделал бы точно так же. Но его… Похвалили? Михель совсем не понимал, что творится в голове у Наны. А теперь ещё и не понимал, что за каша в его собственной бестолковке. В попытках разложить мысли по полочкам день прошел как-то незаметно. Пару часов Мико смотрел по телевизору Покемона, сосредоточившись больше на своих мыслях, чем на экране. Потом съездил с Наной в торговый центр, где часто зависал, глядя в никуда, и пару раз из-за этого едва не потерялся. Нана своей похвалой надолго выбила Мико из колеи. Он даже забыл о её подозрительном поведении с самого утра, и, сильно устав после поездки за покупками, лег спать намного раньше обычного. Миссия по отвлечению внимания подозрительного Мико была выполнена с блеском. Нана могла бы гордиться собой. *** Из сладкого сна Мико вырвало ощущение чужого взгляда на нем. Он не чувствовал враждебности, поэтому не вскочил с кровати сразу в боевой готовности, а просыпался не спеша, давая Нане возможность умиляться его сонным растрепанным видом. Тело реагировало раньше разума, поэтому, толком не проснувшись, Мико сел на кровати и открыл глаза, а потом долгую минуту пялился в пространство перед собой, понимая, что что-то не так, но не понимая что именно. Его помятая со сна полная недоумения мордашка выглядела настолько забавно, что грех было ее не запечатлеть, и женщина, тихо хихикая, щёлкнула фотоаппаратом. Это был отличный кадр, и Нана точно знала, что в новом семейном фотоальбоме он станет главной изюминкой. Мико долго пялился на огромную — едва не в натуральный размер, — плюшевую серо-голубую акулу, перевязанную кокетливой розовой ленточкой. Что она делала на его кровати и как появилась тут, что Михель даже не заметил этого, было загадкой. — С днем рождения, Мико, — наклонившись, Нана поцеловала его в лоб. Видя, что недоумение не покинуло лицо Михеля, приёмная мама решила пояснить.  — Ты долго смотрел в магазине на Саме-тян, поэтому я решила купить ее с доставкой на дом, — честно говоря, Мико совсем не помнил эту игрушку с нелепой кличкой, но «Саме-тян» его позабавила. Казалось, эта полутораметровая плюшевая гора смотрела на него в ответ, и на ее морде читалось мученическое «за что мне все это». — А это уже от меня, тебе же нравится пикачу, да? — Нана протянула Мико небольшую игрушку-амигуруми с пришитой к макушке ниткой, чтобы ее можно было носить с собой как брелок. «Значит, Нана-сан готовила сюрприз давно, — вспомнив, что эти ярко-жёлтые нитки они покупали больше двух недель назад, сделал вывод Мико. — Выглядит… мило… ” Михель не знал, как реагировать на подарки. Он привык оценивать вещи по их полезности, и не понимал, как может приносить радость что-то настолько бессмысленное, как мягкая игрушка. Куда логичней было подарить ребенку что-то развивающее мелкую моторику, или головоломку, чтобы держать мозг в тонусе. Однако несмотря на доводы логики на сердце разливалось странное, приятное тепло. Точно такое же он чувствовал ладонями от вязаной игрушки в его руках. Михель начинал понимать, почему говорят, что приятнее получать сделанные своими руками подарки. Вещи, кажущиеся глупыми и бесполезными, обретали смысл, но Мико не мог выразить его словами. Он вообще не мог ничего сказать, просто сидел в прострации, словно ещё не проснулся. — Давай приведём тебя в порядок и пойдём ужинать, — реакция Мико была… ожидаемой, Нана не ждала восторга или чего-то наподобие. Не от Мико. Но его ошеломленная мордашка стоила всех приложенных усилий. … На кухне был накрыт шикарный стол — Нана наготовила явно больше, чем требовалось для них двоих. — Твой папа собирался сегодня приехать, но его задержали на работе, — «и слава богу», подумалось Михелю, который терпеть не мог нежданных гостей и в особенности отца. — Зато нам достанется больше вкусного. Задувай свечки, — Нана с озорным видом подмигнула ему, подвигая поближе тортик с четырьмя зажженными свечами. Мико не спешил следовать просьбе. Задумчиво осмотрев стол, заставленный его любимыми блюдами, он перевел внимательный взгляд на Нану. Женщина старалась выглядеть бодро, как обычно, но от взгляда Мико не укрылись следы усталости на ее лице. Ей, находящейся на позднем месяце беременности, подготовка к празднику далась трудно. Что в физическом, что в эмоциональном плане — в отличие от Мико, она ждала Емицу до последнего, и Мико видел, что она расстроена. Просто пытается не показывать вида и переводит внимание Михеля на другие вещи. — Нана-сан… — Мико запнулся, пытаясь сформулировать мучающий его вопрос. — Почему ты… делаешь все это ради меня? Ты ведь даже не моя мама. Не нужно… так сильно стараться, — взгляд Михеля был пронзительным, казалось, он смотрел в самые глубины души. Этот внезапный вопрос шокировал Нану. Сложная смесь эмоций отразилась на ее лице: сочувствие, сожаление, вина и ещё что-то непонятное, что трудно было расшифровать. Со слезящимися глазами она обняла Михеля, прижав к своей груди, и почувствовала, насколько напряжено маленькое детское тело под ее руками. — Каждый ребёнок имеет право на родительскую любовь. Особенно ты, Мико. Я не смогу заменить твою маму, но… Я правда хочу заботиться о тебе, чтобы твоё детство проходило чуточку счастливее, — голос Наны дрожал от сдерживаемых слез, но все равно был полон тепла и ласки. — Поэтому… Мико, побудь ребёнком ради меня, ладно? — Михель не видел, но чувствовал ее улыбку сквозь слезы. Эти слова послужили спусковым крючком. Эмоции, которые Мико тщательно запирал внутри, как что-то мешающее и ненужное, вырвались на волю, сметая напрочь тщательно выстроенные стены самоконтроля, и Михель разрыдался, словно действительно был ребёнком. Впервые за две жизни он отмечал свой день рождения. Никто никогда так не старался ради него, не окружал заботой, не пытался создать приятные совместные воспоминания. Никто, кроме Наны, которой по мнению Мико самой требовалась забота и любовь больше, чем ему. Со слезами уходило напряжение, которое преследовало его ещё с прошлой жизни и настолько срослось с ним, что он даже не замечал его. Нана, сама тихо всхлипывая, гладила его по спине, успокаивая. Мико было стыдно за свою истерику, но вместе с тем он чувствовал себя невероятно свободно и легко, словно до этого был придавлен неподъемной гранитной плитой. Он впустил Нану в свое сердце и решил, что не будет жалеть об этом, что бы ни случилось. Ему действительно хотелось — нет, скорее даже, было жизненно необходимо, — побыть ребёнком. Хотя бы чуть-чуть. … Мико крепко сжимал ярко-желтую игрушку в своей ладони, не выпустив ее даже во сне. Он чувствовал себя… счастливым. Оказывается, в дне рождения был более радостный смысл, чем очередная отметка на пути к смерти.