Сын папиного друга

Полгода — не вечность, но когда в сердце дыра размером с человека, в которого влюблён, то каждый день тянется как прилипшая жвачка к подошве. Чонгук больше не проводил ночи в клубах, не пил без повода и не забывал, где просыпается. Наоборот — вставал в семь, качал пресс, выгуливал подаренного отцом щенка добермана, ел овсянку (иногда даже без шоколада), а ещё — учился. Хорошо. Стабильно. Честно, как какой-то зануда. Преподаватели не узнавали его. Юнги говорил, что Чон сломался. Хосок — что влюбился. Но Чонгук просто жил, как мог, в условиях постоянного отсутствия Кима. Его не было не только физически — не было даже в мессенджерах. Ни слова. Ни намёка. Лондон, словно чёрная дыра, всосал Тэхёна — с головой и бесследно. Чон молчал и жил по инерции. Пока не вмешалась его сестра. — Знаешь, почему Тэхён исчез? — как-то спросила она, грызя яблоко. — Джин сказал, что у них дома был грандиозный скандал. Чонгук напрягся, услышав имя, которое всё ещё отзывалось тупой болью в груди. — С чего ты взяла, что меня это волнует? — хмыкнул Чон. — Я — женщина. А ещё — твоя сестра, которая переживает. Оказалось, заместитель отца, господин Пак, всё-таки видел их на годовщине свадьбы Чонов и решил, что лучшим применением полученной информации будет поделиться радостной новостью с отцом Тэхёна. Видимо, господин Ким не шибко был рад внезапно открывшейся ориентации сына. Чон сидел молча, потому что даже вспоминать тот случай на приёме у родителей было неловко. Но вопрос свербил. И в конце концов он не выдержал: — А папа наш… он знает? Сестра пожала плечами: — Спроси сам у него. Неделю ровно он маялся и не находил себе места, обмусоливая полученную информацию. Но когда сил уже это терпеть не было, он решился и спросил. Прямо, без увиливаний и намёков. Отец не удивился. Даже не моргнул. — Пак сначала мне всё рассказал, но, не получив нужной ему реакции, пошёл дальше — и рассказал всё Киму. Я видел, как на тебя повлияла эта ситуация с отъездом Тэхёна, но решил не давить. Ты сам должен был захотеть поделиться. Он говорил спокойно. Без осуждения. Даже с какой-то усталой нежностью. А потом добавил: — Старший Ким разрывает все наши партнёрские отношения, совместный бизнес, продаёт некоторые акции, — отец говорил ровно, безэмоционально. — И… Если тебе будет интересно, Тэхён возвращается на следующей неделе. Возвращается. Чонгук услышал это слово и почувствовал, как сердце в груди решило устроить фейерверк. Всю следующую неделю Чонгук не знал куда себя деть. Во время учёбы он топил себя в книгах и разных дополнительных проектах. Но сейчас каникулы, в универ ходить не надо, Хосок укатил на моря, а Юнги, что было полным шоком, замутил любовь с итальянкой. Да да, той самой Карлой Таккони, макаронницей и вечной липучкой отличника. Поначалу они с Юнги скрывали свои отношения, но потом влюблённый Мин не выдержал и поведал друзьям о делах сердечных. Тогда-то и стало всё на свои места: и странный порыв Юнги с обновлением своего гардероба, и та памятная ссора в кафе, когда он наехал на Чонгука из-за оскорблений итальянки. Оказывается, там бурлили чувства. Чонгук был искренне рад за друга. А ещё, он никому конечно же не признается, но был рад, что итальянка была в отношениях и не претендовала на отличника. Кстати о претендентах на отличника: Хёрин знатно приуныла, когда Тэхён улетел в Лондон. И на летней сессии даже умудрилась схлопотать четвёрку по английскому. Это было шоком для всех. Заучка тогда рыдала и захлёбывалась соплями на лавке в парке напротив универа. Чонгук не следил за ней, но что-то внутри заставило его последовать за ней, когда та вся в слезах вылетела из аудитории. Минут пять он просто наблюдал за рыдающей девушкой, но когда та начала подвывать сел рядом. Сунул под нос платок и похлопал по спине. Было жалко смотреть на так убивающуюся одногрупницу. И хоть отношения у них были не очень, но всё же… — Не реви, Пак. — ткнул под нос бумажный платок. — Корея и так страдает из-за повышенной влажности. — Оставь меня в покое — шмыгнула красным носом и уставилась на него заплаканными глазами. — Не могу — развёл руки в стороны. — А если в твою умную голову взбредёт пойти топиться в речку Хан? Хочешь, чтобы меня до конца жизни мучали угрызения совести, что мог предотвратить твою глупую гибель и не сделал этого? Она посмотрела на него, как на полоумного, высморкалась и сняла запотевшие очки. — Не буду я топиться, уходи, Чон. — Нет уж, пойдём со мной. У тебя знатная депресуха, нужно спасать. Схватил её за руку и поволок в сторону кофейни, расположеной на краю парка. Тут было сухо и прохладно, играла ненавязчивая музыка, в воздухе пахло корицей и кофе. — Вот, садись. — Чонгук, как истинный джентльмен, отодвинул стул перед спутницей и убежал делать заказ. Когда вернулся с двумя большими стаканами холодного американо и сливочно-фруктовыми десертами в красивых креманках, Хёрин уже немного успокоилась. — Смотри какая красота! — нарочито бодро сказал и засунул первую ложку десерта в рот. — Ммм, вкуснотища, попробуй. Хёрин неловко шмыгнула всё ещё красным носом, придвинула к себе десерт и всунула первую ложку в рот. — Вкусно, скажи? — попивая через трубочку кофе, не спускал глаз с девушки. Хёрин выпрямилась. Чонгук тут же посерьёзнел. — Не знаю, зачем ты это сделал… Но спасибо. Оказывается, мне действительно не хватало — просто поддержки. Живого человека рядом. Она сделала ещё глоток кофе и, взглянув ему прямо в глаза, спокойно сказала: — Тебе ведь тоже сейчас тяжело. Без Тэхёна, я имею в виду. Чонгук хотел было возразить, но Хёрин его опередила: — Я тебя понимаю. В него невозможно не влюбиться. Тэхён… он особенный, — мечтательно протянула Пак. Чонгук закатил глаза. — Не отнекивайся. У меня хоть и минус пять зрение, но то, как ты на него смотришь, я увидела, — добавила она с усмешкой. Щёки Чонгука мгновенно вспыхнули. Поразительно — заучка с брекетами умудрилась его смутить. — Тебе тоже нравится Тэхён… — вырвалось у него. Он даже не заметил этого «тоже», которое неожиданно выдало собственные чувства. — Да. И я этого не скрываю, — чуть грустно улыбнулась она. И впервые Чонгук подумал, что эта её улыбка с брекетами выглядит по-настоящему мило. — Только в отличие от тебя, моя симпатия обречена на безответность, — добавила она, уже тише. Они просидели в кафе ещё минут двадцать, а потом вместе вернулись в университет. Было странное, но приятное ощущение, что он, может быть, впервые за долгое время сделал что-то по-настоящему правильное. После этого они не стали друзьями — нет. Но при встрече здоровались без неловкости, и если Чонгуку нужно было что-то по учёбе, он спокойно мог к ней обратиться. А она — помогала. Всегда с радостью.

***

Перед возвращением отличника, Чонгук не спал пол ночи, представляя, как тот будет выглядеть, что скажет при встрече. Позвонит ли. Напишет ли. Приедет ли. Но ничего. Даже короткого сообщения в инстаграме не появилось. — Он прилетел, — сказала сестра, глянув в телефон. — Сегодня утром. Джин встречал. До вечера — тишина. Чонгук крутил телефон в руках, смотрел на экран, клал на стол, снова брал в руки и задумчиво крутил в пальцах. И наконец не выдержал. Натянул куртку, схватил ключи и поехал. Его не интересовало, что тот скажет. Не интересовало, ждал ли, скучал ли и хотел ли видеть. Ему, Чонгуку, нужно было увидеть. Услышать. Почувствовать. Дверь открыл Тэхён. Домашний, в футболке на несколько размеров больше, спортивных шортах и с влажными волосами, видимо только недавно вышел из душа. В первую секунду оба молчали. Потом Тэхён растерянно улыбнулся, а Чонгук вдруг понял, насколько соскучился. Так, что почти забыл, как дышится. — Я… Но закончить Тэхён не успел, потому что Чон просто шагнул вперёд и притянул его к себе. Поцелуй был несмелый и какой-то слишком невинный, просто касание губ к губам. Но ощущалось это как что-то сокровенное. Как оправдание всем полугодам тишины. Потом была квартира. И тишина. И Тэхён, который сказал: — Нам надо поговорить. — Поговорим, — прошептал Чонгук, прижимаясь вновь к его губам, на этот раз намного решительнее. Поцелуй стал глубже, увереннее, мокрее. Воздух в комнате стал слишком горячим, а сердце в груди слишком быстро и голосно бьющимся. Чонгук вжался в него, словно пытался компенсировать эти полгода молчания, самокопания, отчаяния и разочарований. Тэхён ответил так, словно тоже горел, словно не он пропал молча на полгода. Пальцы дрожали, когда касались шеи, скул, волос. Хотелось касаться, трогать, обжигаться о горячую кожу. Квартира была тёмной, только из окна лились блики фонарей — мягкий оранжевый свет падал на кожу, размазывался по линии ключиц, по плечам, отражался в судорожно блестящих глазах. Чон сорвал с Тэхёна футболку. Тот тяжело дышал, смотрел в глаза, как на что-то бесценное. Ладони скользили по спине, вниз, касались бёдер, притягивали ближе, крепче. — Я думал, что сойду с ума, — прошептал Чон, впиваясь губами в шею. — Каждую ночь… — Я тоже, — хрипло ответил Тэхён. — Каждую чёртову ночь. Он больше не собирался молчать, не собирался сдерживаться. Поцелуй был голодным. Тэхён прижался к нему так сильно, что казалось — ещё немного, и сотрутся границы между их телами и они буквально станут одним целым. Пальцы Чона скользили по спине, проводили горячие следы по коже, дрожавшей и покрывающейся мурашками от прикосновений. Футболка Чонгука упала на пол. Потом джинсы. Потом — ещё больше прикосновений, от которых сжималось дыхание. Тэхён тёрся бедром о его промежность, и Чон задыхался, словно в бреду. Они упали на кровать, сплетаясь в движении. Пружины под ними скрипели, как и их голоса — сорванные, дрожащие, похожие на шёпот, переходящий в стон. Чонгук чувствовал, как всё в нём дрожит — не только от возбуждения, а от того, что это он, Тэхён, что это реально. Его пальцы касались Тэхёна с осторожностью и голодом одновременно. Он ласкал соски, медленно, почти благоговейно, смотря, как тот выгибается, как хватает его за волосы и заставляет посмотреть в глаза. И Чонгук смотрел. Не отрываясь. В тех глазах было столько всего — тепло, страх, доверие, страсть. Он целовал тело, оставляя горячие следы на животе, бёдрах, между ног. Готовил себя для Тэхёна — медленно, сосредоточенно. Это не было технично, это было сакрально. И каждое прикосновение, каждый вдох сливался в сплошное натянутое как струна ожидание. Они находили друг друга снова и снова — то медленно, нежно, то резко, жадно, будто боялись, что это исчезнет. Первый раз был быстрым, почти диким. Они жаждали друг друга не телами — всем, что накопилось внутри. Тэхён двигался резко, неудержимо, словно на грани. Его ладони сжимали простыню возле головы Чонгука, губы шептали имя, ломались на задушенных стонах. В этих движениях было не только желание — была потребность, глубокая, болезненная, как самая сильная жажда. Они царапались, кусались, оставляли следы — чтобы убедиться: это действительно было. Не сон. Не воображение. И когда внизу всё сжалось в пылающий узел, Тэхён больше не смог сдержаться — вошёл глубоко, почти с отчаянием, и сорвался в стон, в разряд, который прошёл волной по всему телу. Он кончил так, что в ушах зашумело, в глазах потемнело. И только когда смог дышать, опустил руку между телами, провёл по животу Чонгука — липкая влага блестела на пальцах. Тот тоже кончил. Без слов, без просьб — просто вместе. Они лежали, касаясь друг друга. Пальцы скользили по коже, будто пытаясь запомнить — не просто тело, а ощущение. Вглядывались друг в друга, будто впервые. Дышали тяжело. И боялись отпустить — потому что растворится, рассыплется… Тэхён наклонился, мягко чмокнул под нижней губой, прямо в родинку. — Нам нужно в душ. И поговорить. Пошли вместе. Потому что оторваться физически было невыносимо. Вода текла тёплой, ласкала кожу, как и их ладони друг друга. Они обнимались, смывая пену геля для душа, но возбуждение нарастало снова — медленнее, но глубже. Чонгук развернул Тэхёна к стене, целовал шею, скользил руками вниз, находил пальцами промежность, вводил в него первый палец — медленно, с осторожностью, держа его за талию. Тэхён застонал протяжно. Было непривычно, немного больно — с Чонгуком он впервые снизу. Но он доверился. И уже через несколько минут подавался сам назад, обхватывая себя руками, открываясь всё шире. И снова — губы, пальцы, возбуждение. Столько дней, недель, месяцев они хотели этого — и наконец отпустили. Чонгук вошёл медленно, будто боялся сломать, целовал спину, не упуская ни одного выпирающего позвонка. Ему хотелось довести Тэхёна до изнеможения, растворить в чувствах, в себе. Он больше не контролировал себя — двигался быстрее, сильнее, вбивал в стену, ловил каждый звук, каждый вздох. Когда почувствовал, что близко, протянул руку вперёд, обхватил член Тэхёна, двигая в такт толчкам. Тот уже кричал — не стесняясь, не сдерживаясь, — подавался навстречу ласкающей руке. Наслаждение накрывало с головой и когда Чонгук почувствовал, как тот задрожал, а в кулак брызнуло тёплое семя, отпустил и себя, вцепившись зубами в затылок и кончая долго и бурно, продолжая двигаться сквозь накрывший с головой оргазм. Когда, наконец, всё затихло, они, слегка влажные после душа, лежали на прохладных простынях, прижавшись лбами, тяжело дыша. — Это был лучший способ поговорить, — прошептал Тэхён. — Разговор только начался, — усмехнулся Чон и снова поцеловал его — нежно, без спешки, убирая со лба упавшие пряди волос. — У нас целая ночь впереди.

***

Ночь выжала из них всё. Они лежали, мокрые от пота, растрёпанные, с царапинами и синяками от поцелуев. Тела слипались, дыхание долго не могло успокоиться. Но даже когда всё стихло, объятия не размыкались. Под утро Чонгук лежал за ним, касался губами влажной кожи на затылке, вдыхал знакомый запах — шампуня, ночи, себя на нём. Обнимал Тэхёна за талию, скользил пальцами по животу, улавливая едва слышный ритм дыхания. Ему было тепло и тихо. Спокойно. И в то же время — мало. Тело снова вспыхнуло. Медленно, без спешки. Нежное возбуждение поднялось изнутри. Его бёдра прижались к Тэхёну, и тот, ещё почти спящий, только вздохнул и лениво поднял ногу, немного согнув её. Этого хватило. Чонгук вошёл в него осторожно, почти извиняясь, сразу на всю длину. Медленно. Плавно. Так, будто не хотел разбудить, а просто быть рядом — в нём. Тэхён выдохнул — почти неслышное «мм». Глаз не открывал, не двигался. Просто позволил себя взять. Всё происходило почти в тишине. Ночь ещё не кончилась, и день ещё не начался. Чонгук двигался медленно, будто плыл в сонном тумане, где не было ни времени, ни мыслей — только они вдвоём и тихий ритм тел. Его ладонь покоилась на груди Тэхёна, чувствовала, как под ней мерно поднимается и опускается кожа, как замирает дыхание, когда он чуть глубже входит. А губы всё ещё касались затылка — влажного, тёплого, пахнущего ночью и чем-то знакомым, родным. Он не целовал — просто касался, как будто боялся разрушить этот момент звуком. Он скользнул бедром вдоль бедра Тэхёна, сжал талию, осторожно, с лаской, будто в последний раз. Его движения стали чуть медленнее, глубже, всё мягче, и вскоре дыхание выровнялось, тела перестали дрожать. Осталось только тепло. И когда всё закончилось — в последний раз этой ночью — он не сразу вышел из него. Сначала просто обнял крепче, прижался всем телом, уткнулся носом в шею. И остался так — чтобы запомнить это ощущение до мельчайшей дрожи в кончиках пальцев. Они просто лежали. Вдвоём. Молча. Тепло переплетённых тел, сбивчивое дыхание, липкая кожа, спутанные волосы. Уставшие. Обнятые. Наполненные друг другом. Это уже было нечто большее, чем просто секс. В этом мгновении было слишком много чувств, слишком мало слов. И теперь всё изменилось — хоть никто ещё не сказал об этом вслух.