С новой строки, без запятой

– Я расскажу тебе сказку, – Кэйа говорит немного игриво, приглашает, – послушай меня, я умею рассказывать сказки так, что мондштадские дети слушают, открыв рот, хочешь? Дилюк хочет. Хочет, чтобы он говорил, чтобы продолжал говорить. Дилюк моет посуду после ужина, и ему хочется снова разжечь затухнувшую плиту, просто чтобы на кухне стало немного уютнее и теплее. Он думает о том, что хорошо, что в своем путешествии научился готовить, иначе пришлось бы туго. А Кэйа сидит на столе – куда делись его манеры? – и болтает ногами. Дилюк готов поклясться, что слышит, как тихонько звякают эти похожие на кандалы подвески на его сапогах. – Так хочешь? Это хорошая сказка. С хорошим концом. Спорю, ты ее не слышал раньше. Дилюк заканчивает с посудой и вытирает руки полотенцем. Пора бы его постирать. – Потому что ты ее только что придумал? Кэйа смеется. – Обижаешь, нет, я много размышлял над ней. Послушай. Дилюк все же думает, что хочет выпить чай, и разжигает плиту, стараясь не думать, что чай – всего лишь предлог. Кэйа немного завистливо цокает языком, когда дрова сразу начинают потрескивать, без растопки и ожидания. Да. Удобно. – Жил был мальчик, у него был любимый кот. Он подобрал его на улице еще котенком, растил, любил, кормил и играл с ним. Кот любил мальчика в ответ, приносил ему с охоты мышей, мелких птичек, а иногда – яркие листья из леса. Им было хорошо и тепло вместе. Чайник закипает, и Дилюк заваривает чай. Так хорошо, как у Аделинды у него все равно не получается, но приемлемо. И тепло. Почему-то ему последнее время всегда холодно. Надо зажечь камин в зале. Кажется, кончаются дрова… – Не в твоем стиле сказка. Кэйа вскидывает брови удивленно-обижено. – Разве? – Да. Слишком прямолинейно. И что случилось дальше? Кот однажды поцарапал мальчика, и тот пнул его в ответ, кот убежал в лес, а потом… – Хватит, – Кэйа соскальзывает со стола и идет за ним в гостиную. Садится уже на диван, рядом, руку вытяни – и можно коснуться его плеча, – ты портишь сказку. Нельзя так делать. Нельзя. Много чего нельзя делать. Но Дилюк делает. Он и так наделал столько ошибок в жизни, что еще парочка ничего не изменит. Пусть Аделинда, принося продукты, смотрит испуганно, но не задает вопросов. Пусть главный дом все слуги обходят стороной – он их сам выгнал. Он хорошо умеет выгонять людей из дома. Пусть в доме постоянно холодно, а по ночам на столе, подоконниках, полках он видит искрящуюся корку инея. – Нельзя так, – Кэйа вздыхает, – тебе нужно прекращать. Прошло уже достаточно времени. Нужно двигаться дальше. Дилюк отпивает чай. Подогревает его в ладонях. Как же быстро он остывает, может заказать те чашки с двойным дном, которые он видел у торговцев в Ли Юэ. Они без ручек, правда, неудобно, хотя именно за счет двойного дна чашку можно держать, не обжигаясь, и чай долго не остывает… – Люк! – Да? – Он поднимает глаза. Ловит чужой взгляд, сердце колет, в нем – сожаление, боль, беспокойство. – Все в порядке. Кэйа качает головой. – Не в порядке. Ты мучаешь нас обоих. Пожалуйста, это должно закончиться. Если это закончится, думает Дилюк, что у меня останется? Пустой дом? – Уходи, если тебе тяжело. Ты же можешь. Кэйа качает головой. Вздыхает. Его рука дергается, словно он хочет коснуться, но он опускает ее, так и не дотянувшись. – Я не могу. – Я не держу тебя. – Но и не отпускаешь. Я всего лишь хотел убедиться, что с тобой все будет в порядке. Глупое желание, да? Особенно для… – Глупое, – Дилюк не хочет слушать продолжение, – как я могу быть в порядке. Кэйа молчит с минуту. Дилюк пьет чай. Стоит сложить грязные вещи в корзину и отнести ко входу. Подумать, что будет на ужин. – Ты даже не плачешь, – голос Кэйи – океан нежности, сострадания, делает только хуже, – тебе нужно переступить через это. Идти дальше. Дилюк отставляет чашку. На секунду в нем вспыхивает гнев. Переступить, через что? Он вообще понимает, о чем он говорит, он!.. Гнев гаснет, на него как ведро воды выливает печальная, понимающая улыбка Кэйи. Он знает, что Дилюк в горе теряет голову, тонет в нем, не в силах выбраться, превращает свое горе в злость, ярость, огонь и использует его для того, чтобы найти новую цель, новый смысл, чтобы подняться, идти дальше… Кэйа знает это лучше всех, потому что когда-то Дилюк выбрал своей целью его, и он никогда не забудет, как Кэйа кричал, прижимая руку к лицу, и по щеке стекала кровь, и пахло паленым, и… – Люк… И кровь Кэйи, много, на его руках, на траве, покрытой инеем, Кэйя все еще улыбается, его удивительный глаз, со зрачком-звездочкой смотрит вверх, на небо, словно он никогда не видел ничего более восхитительного, а Дилюк зовет его по имени, а потом – просто: Кай, Кай, пожалуйста – старым детским прозвищем, но Кэйа… – Люк! Он моргает. Можно забыть. Забыть об этом. О похоронах, куда собрался весь Монд. О бледной Джинн, о плачущей Кли и стискивающем зубы Альбедо, о Розарии, которая так и не пришла. Можно сделать вид, что Кэйа все еще здесь, живой, улыбается, веселый, шутит, протянуть руку, позвать по имени, это же так правильно, так верно – то, что он тут, дома, это и его дом, то, что он рядом, они же должны быть рядом, вместе, да? Кэйа дурачится, смеется, ворует вино, кружит в объятьях Аделинду… Он не ворует вино. Он не ест и не пьет. Он не может ни к кому прикоснуться. Глаз бога у него на поясе пуст и безжизненен. Кэйа мертв, и Дилюк остался в пустом особняке с духом, просящим его отпустить. Он не выгонял слуг, они разбежались… От его безумия, от холода, расползающегося по комнатам, от блуждающего по коридорам призрака… Дилюк слышит свое загнанное дыхание, и понимает, что у него дрожат пальцы. Кэйа сидит перед ним на коленях, явно хочет прикоснуться, но они знают – не получится. – Тише, Люк, дыши, пожалуйста, тише. Все будет хорошо, я обещаю, – Дилюк слышал, как таким же тоном Кэйа успокаивал малютку Кли, которой приснился кошмар, – все будет хорошо. Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю, ты обязательно справишься, и все будет хорошо. У тебя вся жизнь впереди, и все это забудется, как старый, страшный сон, а я всегда буду присматривать за тобой с ночного неба, тебе нужно просто сделать первый шаг. – Я не хочу, – шепчет Дилюк, – я не хочу. Рука на волосах чувствуется такой реальной, что от этого мурашки бегут по спине, и Дилюк закрывает глаза, чтобы застыть в этом моменте навсегда. – Все будет хорошо, солнышко. Я всегда буду рядом. Ты же знаешь, Люк? Люк, пожалуйста. Люк, проснись. – Что?.. Дилюк открывает глаза, и утреннее солнце бьет прямо в лицо, но его сразу закрывает собой Кэйа, обеспокоенно вглядывающийся в него. – Люк, проснись. Ты плачешь. Тебе кошмар приснился? Руки у Кэйи прохладные, но реальные, он гладит его по волосам, и Дилюк сгребает его, вскрикнувшего от неожиданности, живого, реального, в объятья, притягивает к себе, прячет лицо в чужих волосах, чувствует знакомый запах, и капкан на сердце разжимается. Сон начинает отпускать его. В комнате тепло, солнце еще больше греет кожу, в доме – не тишина, он слышит голоса слуг, скоро подадут завтрак, и Кэйа, живой и реальный, в руках, уже не сонный, но еще не успевший надеть повязку, смотрит обеспокоенно, обнимает в ответ. Дилюк целует его в макушку и чувствует, как получается дышать. – Просто кошмар приснился, Кай. Все в порядке. Столько ошибок, столько сил приложено к их исправлению, что он не позволит себе допустить что-то подобное снова. Кэйа откликается эхом: – Все в порядке. Пора вставать.