С новой строки, без запятой

У Кэйи голова дергается от пощечины, и, если бы сестра Розария не была настолько милосердна, что сняла перчатки, можно было бы подыскивать себе повязку на оба глаза. А так – почти не больно, только щека горит и в голове немного звенит. – Прекрати. Командно-раздраженный тон у нее, надо признать, выходит просто чудесно. Но Кэйа все равно непонимающе моргает. Резко вздыхает и шипит, когда ее собственные, не железные, ноготки оставляют на коже мгновенно краснеющие полосы. – Прекрати улыбаться. Ах, вот оно что. Для этого и правда приходится сделать усилие, и это неприятно царапает внутри. Перестать улыбаться, особенно в такой момент, это как расслабиться, Кэйа делает глубокий вдох, потом выдох, улыбка сползает с лица. О, он так пьян, что потолок кружится. Плавно покачивается, словно пытается куда-то уплыть. И в голове не задерживается ни одна мысль, они так же уплывают, и это восхитительно. – Нормально? В ее голосе – ни капли сочувствия, сострадания или ласки. Она холодна и прекрасна, как туманный цветок. Мгновенье Кэйа думает о том, чтобы сказать ей об этом, но и правда опасается остаться без глаза, а у него с этим, хаха, плохие ассоциации... Недокуренная сигарета кусает кожу так внезапно, что он стонет, качнувшись вперед, и немного приходит в себя, когда Розария хватает его за подбородок и ловит взгляд. – Нормально? Руки потихоньку немеют и теряют чувствительность, и плечи начинают ныть. Возможно они перестарались, Кэйа на пробу двигается пальцами, веревка, обхватывающая одним концом его запястья, а другими – потолочную балку, на самом деле оставляет место для крови. Но пальцы все равно немеют. – Все в порядке, – врет он и ахает, когда голова мотается в другую сторону. – Не улыбайся. Ах, да. Он закрывает глаза. Подчиняется чужим рукам, длинны веревки достаточно, чтобы раздвинуть ноги и немного прогнуться. У сестры Розарии холодные руки, прямо как у него самого... А у Дилюка руки всегда были горячими, это не из-за глаза бога, всегда так было, но и правда, какую еще стихию он мог бы получить? По комнате плывет травяной запах, а по бедрам стекает масло, и Кэйа старается дышать размеренно и расслабиться, но у него никогда не получалось быть совершенно беззвучным, поэтому он слышит свой стон, когда в него проникает затейливая игрушка. Он никогда не спрашивал у Розарии, где она достала это чудо, но ценил и хорошую форму, и подходящий размер. А Дилюк всегда целовал его, заглушая стоны и шепча, что нужно быть тише, их могут услышать, о, они были такими наивными в свои семнадцать, что считали, что никто ничего не видит и не замечает... – Ах! – Кэйа выгибается, насколько может, почти повисая на руках, он пальцев не чувствует, но ему сейчас плевать. – Ах, сильнее... Кэйа очень ценит ее способность не щадить его. Реального вреда она, конечно, не причинит, но она умеет быть жесткой, грубоватой, а еще любит кусаться, вцепляясь зубами в плечи, там, где не будет видно. Ему это нравится. А еще можно зажмуриться, погрузиться в темноту и представить себе чужие руки, чужие губы, чужой, настоящий член, перед глазами – другое лицо, того, кого нет в комнате, взъерошенные волосы и глаза, удивленно распахнутые, он всегда смотрел так, словно видел что-то, что-то действительно удивительное, смотрел с обожанием... Кэйа стонет, гнется больше, бормочет что-то, и Розария думает – какой красивый мальчик. Приятно смотреть, приятно слушать, приятно вызывать у него реакцию. Ей действительно все равно, что он шепчет чужое имя, она максимально не влюблена в очаровательного капитана, известного похитителя девичьих сердец. Но может ей его немного жаль. А еще... Когда он стонет, тяжело дышит, зажмурившись, то теряет привычную маску, так же, как его кожа теряет привычную прохладу. Она чувствует этот жар, прижимаясь к его спине, обхватывая его рукой, ей тоже просто нужно обычное человеческое тепло и, может, немного расслабиться. Как удачно, что их вкусы совпадают. Но иногда она чувствует что-то вроде... Смеси зависти и какого-то эстетического наслаждения, когда любуешься чем-то действительно красивым – так она любовалась чужой любовью. Пусть и отчаянной, болезненной, но, говорят, что люди и в руинах видят утонченную красоту... Кэйа сжимал свою любовь в ладонях, как голый клинок, резался, истекал кровью, но не выпускал из рук. Розария находила это красивым. Правильный угол, правильный темп, и он вскрикивает в ее руках, напрягшись всем телом, а потом обмякает, словно потеряв опору. Она подставляет свое плечо, позволяет опереться, и перерезает веревку. Лжец. Руки у него совсем холодные, тогда как от остальной кожи на нее пышет жар. Но он быстро приходит в себя, виновато улыбается, растирая запястья, пока она убирает использованную игрушку. Когда кто-то в этом городе прозреет, она уверена, Кэйа после секса не то что встать, глаза открыть не сможет. Под коркой спокойствия и вежливых манер бушует пламя, и ее не обмануть, она уверена, что однажды это пламя вырвется и сожжет Кэйю дотла. А тот и будет счастлив. Он касается ее голых плеч и легонько толкает, заставляя откинуться на кровать. Он умеет быть вежливым и благодарным и не ждет от нее каких-либо проявлений эмоций. С ним не надо играть, выгибаться, стонать, чтобы случайный мужчина все еще чувствовал себя мужчиной. Это жутко утомляет, так что ей нравится то, как он оказывает ей ответную услугу, молча, доводя ее до оргазма одними пальцами, и не ожидая какой-либо бурной отдачи. После всего он отпивает из оставленной бутылки, морщится, охлаждает согревшееся вино и передает ей. – Я подремлю тут пару часов? Она пожимает плечами. Кровать широкая, а ей не жалко, к тому же, у него до сих пор слегка подрагивают пальцы. – Только исчезни из моей комнаты до рассвета. Он улыбается, но ей уже плевать. Она хочет спать. – Я уйду через окно, не беспокойся. Розария уже почти спит, и сквозь сон удивляется, что доверяет ему настолько, чтоб позволить спать рядом.