С новой строки, без запятой

В храме Барбатоса поздно вечером редко встретишь много людей. А уж ночью – и подавно. Если вечером жители Мондштадта еще выбирают, как именно им восхвалять архонта – молитвой и гимном в соборе, или бутылкой вина и фривольной песенкой в таверне, то, когда на улице уже совсем темнеет, и даже последние выпивохи (сами или с помощью) покидают таверну, ни о каком религиозном рвении не может быть и речи, добраться бы до постели. Но двери храма все равно открыты и днем, и ночью, как говорят монахини – Мондштадт и храм Барбатоса примут любого страждущего. Город свободы, песен и ветров принимает всех. Дилюк не сразу толкает массивную дверь храма. Сперва обходит его, идет мимо могил, скользя взглядом по каменным плитам. Сегодня нет никакой даты, никакого юбилея, просто… Стало одиноко. И захотелось прийти, и это желание растрепало ему душу. Он в первый момент отбросил его, как глупое, детское, о чем вообще? А потом окатило стыдом – глупое? Он считает, что это глупо – навестить могилу отца? Что он за сын в таком случае? И он пришел. За храмом нет могилы Крепуса Рагнвиндра. Но Дилюк все равно подходит к решетке, отделяющей кладбище от каменного парапета. Ветер треплет его волосы, и немного остужает голову и мысли. Стоит повернуть за угол, как он слышит тихую песню. Это Альфред перебирает струны лиры и поет своей мертвой дочери… Дилюк проходит мимо бесшумной тенью, прерывать его совсем не хочется. И, закончив круг, немного успокоившись, толкает дверь. В храме, конечно же, никого нет, кроме одной сестры, но и она, кажется, скорее дремлет на передней скамье, чем совершает ночное бдение. Так что он идет через боковой неф к мало заметной двери, которая открывает узкую винтовую лестницу, уходящую вниз. На лестнице немного душно, особенно после ночного воздуха, и немного пахнет сыростью и землей, но чисто и горят свечи, а когда он спускается вниз, то к запахам примешивается еле уловимый запах благовоний. Дилюк знает эти катакомбы и ту часть, что принадлежит Рагнвиндрам, он бывал здесь еще с детства, тут лежат несколько поколений его предков. Он заходит в отдельную залу и останавливается, смотря на каменную табличку. – Здравствуй, отец. Он не знает, что еще сказать. За табличкой хорошо ухаживают, монахини знают свое дело, и пыль не касается ее, и она, пожалуй, и правда кажется самой аккуратной. Наверное, потому что самая новая. И он не знает, что сказать. Я еще не закончил. Не отомстил. И иногда, отец, иногда я чувствую, что очень устал. Я не знаю, гордился бы ты мной сейчас, или был бы недоволен, но я делаю все, что в моих силах, чтобы защитить этот город. Правда. Ты гордился бы мной? Дилюк стоит около получаса, после чего уходит. В следующий раз, когда он приходит сюда, перед табличкой стоит ваза, а в вазе – ветряные астры. Дилюк даже улыбается, цветы совсем свежие, и его трогает эта ненавязчивая забота. В катакомбы почти никто не спускается, значит кто-то из сестер заботиться о памяти Крепуса. На секунду мелькает мысль о том, что это может быть Джинн, но в последние дни она ужасно занята, так что вряд ли нашла бы время для такого жеста. Дилюк думает, что надо в конце месяца увеличить пожертвование в храм. Спустя три месяца Дилюк снова видит свежие астры. Интересно, он пришел в другое число, а значит кто-то регулярно ставит цветы перед табличкой его отца. Его это трогает, и он чувствует благодарность. Думает, что надо бы в следующий раз тоже принести цветы… Следующий раз оказывается зимой, и он забывает о цветах, потому что на улице – непривычно холодно, холоднее, чем привыкли в Мондштадте. Но когда он спускается в крипту, его окатывает приятное тепло. В вазе стоят три пылающих цветка, и Дилюк думает о том, что сорвать их, не получив ожогов, а потом донести до места не так и просто. Но теперь в зале тепло и, что парадоксально для такого полного скорби места, даже уютно. Осознание накрывает Дилюка в конце апреля. В его день рождения. Дилюк не празднует свой день рождения, но подозревает, что все равно не сможет увернуться от поздравлений. Ему они не нужны, утомляют, но от всего не сбежишь. То Джинн «случайно» столкнется и с улыбкой передаст «ни к чему не обязывающий презент», то Аделинда приготовит что-нибудь особенное, любимое, но в этот день плохо лезущее в горло… А еще Кэйа, Кэйа вчера спрашивал у маленькой флоры, найдутся ли свежие светяшки… Дилюк не подслушивал, просто случайно оказался рядом. Поэтому в этот день в крипту он спускается ранним утром, практические еще ночью, когда город еще не проснулся. Он не знает, почему хмурится, заметив, что ваза пуста. Это глупо, это совсем неразумно. Во-первых, день еще, считай, не начался, а во-вторых… Он должен был сам принести цветы. Никто кроме него не обязан оставлять тут цветы, и неблагодарно и недостойно обижаться на того, кто это не сделал… Шорох за спиной заставляет его резко обернуться, а мелькнувшая тень – рвануться к лестнице, и совершенно автоматический сжать пальцы на краю плаща. Пойманный, как на месте преступления, Кэйа застывает, медленно оборачивается и скользит по нему взглядом, не взглянув в глаза. – Ха-ха… Прошу прощения. Я не хотел тебе мешать и не думал, что в такой час тут кто-то будет. Дилюк тоже не думал. Кэйа продолжает улыбаться. – Давай сделаем вид, что ты меня не видел, и я просто уйду? Ты можешь быть тут столько, сколько тебе необходимо, я понимаю, я… Кэйа сбивается с мысли, потому что Дилюк все еще держит в руке его плащ. Он вздыхает. Улыбка сползает с его лица, и он по-прежнему отводит взгляд. – Если ты считаешь, что мне нельзя приходить сюда, скажи мне. У тебя есть это право. Кэйа, о, Архонты, заметно нервничает и не знает, что нужно сделать. Словно боится натянуть ткань плаща между ними, и не уверен, что сделает Дилюк – сожмет пальцы крепче или выпустит. В руках у Кэйи – букет ветряных астр. Самые мондштадтские цветы, думает Дилюк. Лучше не представить. Хотя рядом с домом они не росли, слишком мало ветра, отец их все равно любил, за символизм и красный цвет. – Я не принес цветов. Кэйа замирает, не переспрашивает, ждет, что будет дальше. Дилюк продолжает: – Я не принес цветов, и я буду благодарен… Будет правильно, если ты оставишь свои. И он выпускает из руки его плащ, идет обратно в крипту, а Кэйа идет за ним. И ставит цветы в вазу, проверив, есть ли в ней свежая вода, а потом, автоматическим движением, смахивает с таблички несуществующую пыль. Они молчат долго и из собора выходят вместе уже на рассвете, и Кэйа пытается сбежать, бросив легкое: «Ну, увидимся», и Дилюк кивает: «Да. И спасибо». И это слово получается сказать так легко и естественно, что Кэйа удивленно смотрит на него, а потом уходит, ничего больше не говоря.