С новой строки, без запятой

Долг, думает Кэйа, требует жертв. Ему совсем мало лет, но его учили этому, он это хорошо усвоил, запомнил, и уверен, что больше никогда в жизни не забудет. Долг — это то, что требует от тебя жертву, и жертва никогда не окажется слишком большой, неподъемной. В конце концов, у тебя не могут потребовать больше твоей жизни, верно? Но Кэйе совсем мало лет, и ему совершенно не хочется умирать. Долг требует жертв, и Кэйа не плачет, когда рука отца в последний раз сжимает его плечо. А может и плачет, но кто об этом узнает? Холодные струи ливня больно бьют по щекам, так что лицо и так мокрое и покрасневшее, но, по крайней мере, Кэйе удается сохранить спокойное выражение. Долг всегда требует жертв, и Кэйа, дитя своей родины, не забудет этого никогда. Поэтому он стискивает маленькие ладошки в кулаки, не чувствуя, как ногти впиваются в кожу – слишком замерзли руки, чтобы ощущать такую боль, и не окликает отца, пока его фигура не растворяется в дымке дождя. А вот любовь, думает Кэйа несколько лет спустя, не требует жертвы. Она ничего не требует взамен. И в этом ее самое страшное, самое беспощадное оружие. Кэйа думает, что оказался не готов к этому, к тому, что любовь не требует, но и не спрашивает. Он думает об этом, чувствуя себя пьяным, хотя не сделал ни глотка вина, чувствуя, как горят щеки, ничего особенного не происходит, просто Дилюк смеется, громко, заразительно, запрокинув голову, и Кэйа не может не смотреть. Кэйа не может сопротивляться, потому что Дилюк – любовь – не требует у него ничего. Его любят, и он не может до конца в это поверить, просто за то, что он есть. Даже не так. Нет никакого «за что». Дилюк просто улыбается, говоря легко, естественно, как самую простую в мире вещь «люблю тебя», и Кэйа спрашивает «за что?». В первый момент этот вопрос звучит так сдавленно, словно Дилюк его только что ударил. Дилюк смеется и тараторит, что за то, что Кэйа его понимает, и за то, что Кэйа умный, и ловкий, и красивый, и самый лучший, и за то, что он есть. То есть – без всякой причины. Дилюк не требует у Кэйи ничего, и Кэйа отдает ему все, что у него есть – не так много, но совсем не мало. Он отдает Дилюку свое сердце, свою верность, свою привязанность, все, что, хоть и с оговорками, но принадлежит только Кэйе. А теперь и Люку. Крепус дарит им лошадей, и Кэйа ахает от восхищения. Его – черный жеребец, а у Дилюка, конечно, белый. В этом нет никакого подтекста, только их личные предпочтения, и обе лошади просто великолепны. Кэйа обожает своего жеребца, сам за ним ухаживает, приносит яблочки, и в семи случаях из десяти легкий и ловкий Кэйа и его четвероногий, ему под стать, друг обгоняют Дилюка с его красавцем. Аделинда говорит, что они свернут себе шеи. Любовь, думает Кэйа, прижимая ладонь к окровавленному лицу, еще как требует жертв. Пальцы другой ладони сжимают холодное стекло глаза бога, и, наверно, крылья оправы больно врезаются в руку, но так холодно, что он не чувствует. Его шатает, и на траве серебрится иней. Любовь, конечно, требует жертв, глупо было думать, что это не так. И, как оказалось, любовь может потребовать у тебя не меньше, чем долг. Ты точно так же потеряешь дом, тех, кого любишь… Может ли она потребовать с тебя больше жизни? Кэйа жив, и ему кажется, что он заплатил больше. Это, конечно, только кажется. Никто не потребует больше жизни. Но вокруг так холодно, снаружи, и в груди, что Кэйа думает, что цена оказалась слишком высока. Дилюк продает лошадей, продает дом и исчезает из города. В конце концов, Кэйа выбирает себе любимицу из орденских конюшен. Серая кобылка становится странным выбором, кто-то потом даже посмеивается, что такая скромница призвана оттенить великолепие капитана кавалерии. Конечно, дело не в этом. А в том, что она быстра, вынослива, умна и слушается Кэйю даже без поводьев. А еще в том, что однажды он плакал, обняв ее за гордую шею, уткнувшись лицом в пахнувшую потом, но теплую шкуру, и она только фыркнула, обдала ухо горячим дыханием, а потом положила голову ему на плечо. И вдруг вспомнилась старая, глупая, наивная мысль. Любовь не требует жертв. И Кэйа благодарно погладил лошадь, потому что вдруг стало не так одиноко. Кэйа думает, что ищет любовь там, где это безопасно. Нет, конечно же, он любит и Джинн, и Альбедо, и Лизу, и, в чем он, конечно, никогда не признается вслух, Розу. И, конечно, он признает перед самим собой, что готов на что угодно ради Кли, потому что ее улыбка, улыбка ребенка, невинного и мудрого в своей невинности, это то, ради чего и стоит сворачивать горы, разве нет? И, конечно, Аделинду… Список, на самом деле, устрашающе длинный. Но он боится их ответной любви. Слишком сильно его тянет к ней, и слишком громко звучит голос в голове, повторяющий, что они любят не его. Выдуманную маску. А даже если и видят что-то под этой маской, то все равно не знают всего. Если бы знали – отвернулись. Он проверял. Чуть безопасней любить Мондштадт. Его ветра треплют по волосам и ласкают всех, кто пришел на эту землю. Не только родившихся здесь, эта земля принимает всех, даже таких, как он, но... Всегда есть «но». Как бы хотелось верить в сладкую иллюзию, что судьбы не существует, и мы сами выбираем свой путь, всегда где-то на дне души скребет «но». А еще долг требует жертв. Так что Кэйа любит свою лошадь, потому что у этой любви нет «но». Нет страха. И никто из них не в состоянии другому соврать. Кэйа понимает эту любовь – так Дилюк любил своего сокола, так он любил своего белого коня, так… В общем, Кэйа знает. Иногда грустно усмехается за бокалом вина, что, возможно, для Дилюка он был чем-то вроде подобранного на улице щенка, поэтому и любить его было так легко. Аделинда убила бы его за такие мысли, это точно. Но зато Звездочка радостно приветствует его ржанием, стоит ему войти в конюшни, безошибочно угадывает, тычась носом, в какой руке за спиной он прячет яблоко. Им вместе ветер бьет в лицо, и она такая быстрая, что в груди пропускает удар сердце, но это не страх, восторг, и Кэйа смеется, летя на ней по пыльной дороге, или по зеленому ковру трав, и Кэйе кажется, что в этот момент, как ни в какой другой, он понимает, что такое свобода – та, которой поют в Мондштадте песни. И она опьянительно сладка и хороша. Кэйа проверяет сам всю упряжь и выводит Звездочку из стоила, она немного пританцовывает, перебирая ногами, и ей хочется, наверно, пуститься быстрее ветра по зеленым лугам, поскорее выбраться за крепостную стену. Кэйа гладит ее по теплой шкуре, думает, что между долгом и любовью нет никакой разницы и передает поводья в чужие руки, кому-то, на кого он не смотрит. Кому-то, кто уедет с Варкой. Им нужнее.