Сокрушая барьеры. История первая. Единственный последователь

Глава клана Лэ заявился в Башню собственной персоной, совершенно один. Полуликий как раз заступил на смену, а Инза ушла спать, и он готов был поклясться, что отец каким-то образом знал об этом и специально подгадал момент, чтобы поговорить наедине. Хотя сам разговор оказался коротким. Эр-лан был чрезвычайно мягок и ласков — Полуликий не помнил, чтобы хоть один человек говорил с ним так ласково. Даже приемные родители всегда обращались к нему вежливо, как к постороннему, а в нежности Питера таился подспудный огонь, он волновал кровь Полуликого и смущал разум. Лэнгилл же говорил с ним, как с давно потерянным и вновь обретенным дитя, с которым уже не чаял свидеться. Как будто вовсе не он, узнав об уродстве сына, отправил его к сегам, а потом полностью игнорировал сорок с лишним лет. Смысл витиеватой речи сводился к тому, что Полуликий показал себя прекрасным изобретателем, способным принести несомненную пользу как клану Лэ, так и всем жителям Оморона, поэтому клан согласен вернуть его в свои ряды и даровать все привилегии, положенные по статусу рождения. Сообщив радостные новости, Лэнгилл надолго замолчал, удобно расположившись в морфо-кресле кресле и покачивая носком сапога. И синее одеяние и верх сапог покрывали чудесные серебряные узоры, а волосы отца, цвета только народившейся, платиновой луны, слегка поблескивали в рассеянном свете. Полуликий стоял столбом, смотрел в синие с белыми узорами глаза, так похожие на его собственные, и пытался осознать прозвучавшие слова. С раннего детства он мечтал о том, что родители передумают и придут за ним... но сейчас, когда это случилось наяву, почему-то не чувствовал радости. Все произошло как-то буднично, само собой. Пара дней на сборы, упаковка немногочисленных вещей и изобретений, прощание с Инзой... и вот он уже здесь, в просторных, прохладных комнатах, с высокими потолками и стенами, источающими едва уловимый, ненавязчивый аромат. Полуликий отвернулся от зеркала и прошел в рабочий кабинет. Тот выглядел более обжитым, на составленных вместе столах аккуратно разложены микросхемы и инструменты, старые и новые прототипы изобретений, мерцал большой стационарный гало-экран, сплошь покрытый вычислениями и схемами. Сейчас Полуликий имел возможность просто предоставить схему и получить работающую модель, но он любил делать все сам, любил мелкую, кропотливую работу. Она отлично отвлекала от посторонних мыслей. Он сел и взмахом руки «приманил» осветительный шар. В отличие от Башен, все освещение здесь было мобильным — он мог создать столько угодно шаров и направить их в любую точку комнаты. Больше всего их висело над столами в мастерской, где часто требовалось хорошее освещение. Последний проект, который Лэнгилл хотел показать Тиану, главе клана Ти, был давно готов — новый вид связи, полностью изолированный от прослушивания. Сеги постоянно шпионят за эр-ланами, пояснил отец, когда давал ему это задание. Подслушивают, подсматривают. У них есть свои технологии, свои талантливые изобретатели, но они хотят урвать еще и у нас, отхватить кусок побольше. — Но ведь мы используем их разработки, почему бы им не хотеть того же? — не понял тогда Полуликий. Но отец лишь рассмеялся и сказал, что конечно, они поделятся — когда получат гарантии, что технологии будут использованы во благо, а не извращены, как часто происходит с изобретениями сегов. — Взять хотя бы твой пояс, — глаза Лэнгилла непонятно блеснули, — что за прекрасная, возвышенная идея — полет! Идея, достойная эр-лана, и достойное же ее воплощение. И что сеги сделали с ним? Превратили в модную побрякушку! Они как дети, жаждущие только игр и развлечений, не способны поднять глаза от земли, заглянуть в будущее. В этом мире мы — взрослые, Мелл, и должны подавать им пример, быть на шаг впереди и удержать от падения в пропасть. Полуликий по привычке не стал спорить, хотя те немногие сеги, кого он знал, вовсе не страдали легкомыслием, а уж тем более инфантилизмом. Однако он понимал, что еще не настало время возвышать здесь свой голос. Отец вернул его в клан, но очень многие его члены были против такого решения. В том числе и Камиллерия — та самая женщина, чьи гены, соединившись с генами Лэнгилла, породили генотип Полуликого... Он знал, что и она и все остальные не одобряют его, считают слишком эмоциональным, несговорчивым и упрямым — хотя единственное, на чем он настоял, было имя, выбранное им при вступлении в клан. Хотел, чтобы хоть что-то напоминало о прошлой жизни, о Даре Небес, которого он навсегда лишился. У него была жизнь, и он не собирался делать вид, будто отбросил ее и начал с чистого листа. Ну и сразу началось. Двойное имя! Как может эр-лан зваться двойным именем, да еще таким странным! Даже сеги и те уже лет сто не берут себе двойных имен, что за нелепая причуда! Но Полуликий, безропотно согласившийся оборвать все связи с миром, в котором вырос, принять и соблюдать неисчислимое множество порой непонятных обычаев и правил, здесь встал насмерть. Эр-ланы будут звать его Мелл Фэлри, а если дадут другое имя, он не станет на него откликаться, и все. Они уступили, но теперь все, включая Камиллерию, окликали его с таким видом, будто делают громадное одолжение. Лишь отец быстренько начал звать его Мелл, что Полуликого вполне устроило. Слышать, как кто-то — не Питер — произносит «Фэлри» было бы, пожалуй, слишком тяжело... Постепенно он увлекся и какое-то время работал, не поднимая головы. А потом вдруг вспомнил, как показывал Питеру некоторые из старых изобретений, рассказывал о принципах их работы и областях возможного применения. Питер слушал с огромным интересом, глаза его сверкали, он теребил губы, скусывая с них полоски кожи от нетерпения. И явно едва сдерживался, чтобы не схватить тот или иной прибор и покопаться в нем. Какое живое, искреннее было у него лицо! По сравнению с ним прекрасные лица эр-ланов — словно снежные волны рядом со сверкающим, говорливым ручьем. И его собственное лицо стало таким же... Полуликий потер глаза ладонями и устало поднялся. Расписание плотное, каждый день работа, тренировки, опять работа — не продохнешь. Тренировала его девушка, пожалуй, единственная, относившаяся к нему с некоторой теплотой, с изумительным именем Лалайна. Эксперт-метаболог, она обучала Полуликого контролировать свое тело и протекающие в нем процессы. Долгий, нудный, тяжкий труд, потому что любой эр-лан учится этому с рождения и многое постигает без специальных занятий, исподволь и постепенно направляемый родителями и близкими родичами. Вот и сейчас, скинув одежду и рухнув на постель, Полуликий не мог так просто заснуть. Сначала пришлось лечь на спину, сфокусироваться, и долго слушать ток крови, биение сердца — слушать свое тело, непонятное, непослушное, упрямое. Много лет оно жило само по себе и напоминало одичавшую собаку, которую теперь надо постепенно приручить. Полуликий тратил на это помногу часов в день, но дело продвигалось медленно. Лалайна не укоряла и не торопила его, раз за разом поясняя, что этот процесс даже при самом удачном стечении обстоятельств займет никак не меньше десяти лет. И каждый раз ее слова вместо того, чтобы ободрить Полуликого, ложились на его сердце тяжким грузом. Десять лет! Неужели пройдет еще десять лет, он не увидит ни Питера, ни Инзу, они проживут жизни без него, состарятся и умрут, а он будет сидеть здесь с закрытыми глазами в позе лотоса, пытаясь в бессчетный раз научиться контролировать аромат своего тела... Стоп, стоп, говорил он себе. О чем ты думаешь? Ты дома! Это твой дом, из которого тебя незаслуженно изгнали, ты выжил и смог вернуться, тебе выпал один шанс из миллиона, здесь ты на своем месте, среди своих. Да, пока они не желают признавать тебя своим, но эр-ланы консервативны, они поймут... Полуликий провел среди соплеменников почти год и постоянно ощущал словно бы огромную брешь. Те десятилетия, что его здесь не было, превратились в темные, бескрайние пространства. Он отсутствовал, когда члены его клана учились и работали вместе, ели, болтали и развлекались — в череде ритуалов, из которых состоит жизнь. И в общении он постоянно ощущал растерянность и неловкость, словно читал конец книги, которую забросил много лет назад. Полуликий медленно поднялся, вышел из спальни и пересек полутемную гостиную. Из окна, занимающего всю стену, лился зеленоватый свет Оморона, он напоминал о глазах Камиллерии, прозрачных, холодных, неумолимых. Полуликий подошел к зеркалу и вновь вгляделся в безупречного эр-лана, отразившегося в нем. Так странно видеть себя таким — без привычного пятна. Это прелестное, сосредоточенное лицо — разве оно принадлежало Полуликому, Наблюдателю Башни? Стройное обнаженное тело в аквамариновых сумерках казалось призрачным. Кончики пальцев робко коснулись ключиц, потом пробежали по груди, животу... что-то дрогнуло внутри, мышцы чуть сжались, словно от холода. Полуликий медленно потянул за золотистую прядь, и волосы с тихим шелестом накрыли его, как тяжелое покрывало. И одновременно бешеное, мучительное желание вдруг захлестнуло с головой, свело сладкой болью низ живота, вырвало стон из груди. Вокруг вспыхнул и засиял летний лес, возникло смуглое лицо Питера, словно бы ослепленного солнцем, вот только смотрел он не на солнце, а на Полуликого, на его лицо и золотые потоки, струящиеся по его плечам. Внезапно со стороны окна донесся слабый звук. Полуликий, бесшумно ступая, подошел к нему и откинул тонкую занавесь. Окно занимало всю стену, толстый пластик растворился в ночном полумраке, казалось, одно неловкое движение — и полетишь вниз, туда, где мерцают и переливаются далекие огни Оморона. На такой огромной высоте не было даже птиц — лишь облака. И Питер. За его спиной вспыхивали и переливались огненные струи «крыльев», он висел в воздухе прямо напротив Полуликого и смотрел ему в глаза нежным, страстным, зовущим взглядом. Ветер слегка шевелил темные волосы с просверком белых прядей надо лбом, трепал полы куртки, тонкая ткань рубашки обрисовывала выпуклые грудные мышцы. Полуликий, не веря своим глазам, протянул руку и коснулся гладкой прозрачной преграды, разделявшей их. Но Питер улыбался так уверенно, будто преграды не существовало, будто все это — лишь игра, и спустя мгновение они заключат друг друга в объятия. «Мелл Фэлри», угадал Полуликий по движению его губ, прикосновения которых он по глупости так и не испытал. — Дар Небес, — прошептал он... и вдруг сияние за спиной Питера усилилось, расплескалось на все небо, он словно тонул в нем, но продолжал смотреть на Полуликого, не отрывая глаз. — Нет, не уходи! Питер!!