XIV

𝕮𝖔𝖚𝖓𝖙𝖑𝖊𝖘𝖘 𝖙𝖎𝖒𝖊𝖘 𝕴 𝖙𝖗𝖚𝖘𝖙𝖊𝖉 𝖞𝖔𝖚,

𝕴 𝖑𝖊𝖙 𝖞𝖔𝖚 𝖇𝖆𝖈𝖐 𝖎𝖓,

𝕶𝖓𝖔𝖜𝖎𝖓𝖌… 𝖄𝖊𝖆𝖗𝖓𝖎𝖓𝖌… 𝖞𝖔𝖚 𝖐𝖓𝖔𝖜

𝕴 𝖘𝖍𝖔𝖚𝖑𝖉 𝖍𝖆𝖛𝖊 𝖗𝖚𝖓… 𝖇𝖚𝖙 𝕴 𝖘𝖙𝖆𝖞𝖊𝖉

𝕸𝖆𝖞𝖇𝖊 𝕴 𝖆𝖑𝖜𝖆𝖞𝖘 𝖐𝖓𝖊𝖜,

𝕸𝖞 𝖋𝖗𝖆𝖌𝖎𝖑𝖊 𝖉𝖗𝖊𝖆𝖒𝖘 𝖜𝖔𝖚𝖑𝖉 𝖇𝖊 𝖇𝖗𝖔𝖐𝖊𝖓            

            𝖋𝖔𝖗 𝖞𝖔𝖚.

© Anathema — Fragile Dreams

      Ультрамар пережил осаду. Следы недавнего вторжения оставались повсюду — у местных служб нашлось множество забот важнее, чем убирать их. Разбитые обломки внутрисистемных транспортных судов, закрытые для ремонта орбитальные станции, повреждённые корабли в доках. На поверхности столичной планеты жизнь шла почти что своим чередом. Многочисленные и спешно построенные блокпосты, повышенная готовность, комендантский час для всех смертных за редким исключением — благополучие и покой самого процветающего из Пятисот Миров нарушены. Приветственные мероприятия, в иные времена занявшие бы долгие месяцы, сократились до скромного визита трёх примархов в Магна Макрагг Цивитас. Тёплый экватор крупнейшего континента располагал в это время года. Несмотря на видное богатство, столица не показалась Мортариону отталкивающей. Скорее просто непривычной. Жителям этого мира никогда не приходилось бороться ни с разрушительными природными силами, ни с врагом заведомо сильнее их. Здесь всё было благополучным. Ульи меньше, чем на Терре, и далеко не с таким катастрофическим расслоением. Необходимый минимум для каждого — похвальное стремление. Вряд ли хозяин Ультрамара пригласил его полюбоваться городским пейзажем с верхних террас резиденции. — Я не получал ни одного сообщения от Терры с тех пор, как… Робаут умолк. Тёплый ветер ранней весны неслышно колыхал тонкие, лишённые листьев ветви, на которых едва показались первые почки. Деревья рассажены по мраморным клумбам ровными линиями в стандартизированном порядке. До сих пор не может поверить. Так же, как и все они — что восстание началось, что теперь сражаться придётся не с чужаками и врагами Человечества, а с прежними союзниками. Незыблемое разрушено, и мысли о будущем превращаются в бушующий шторм. Но на месте ослабших столпов государственности неизбежно прорастали новые возможности. Сангвиний был меланхоличен и собран — раны, нанесённые предательством, без сомнений, уже превратились в жажду справедливого отмщения. Восстановление сделает его сильнее, чем прежде. Без лишних слов Робаут перевёл взгляд на хранившего молчание Мортариона. Подобные настроения испытывали почти все. — Не пойми неправильно, но, пока я один держал здесь оборону, то начал малодушно думать, что Терра пала. — Не будем исключать такой возможности. — Безразлично ответил тот. — Мы летели прямым курсом на систему Сол. С сомнительным успехом, как видишь. — Если это так, нам придётся готовиться к обороне. Строить стены из руин. Наводить мосты через бездну, которая, к тому же, теперь горит синим пламенем. Конечно же, Мортарион поддержит формирование правительства в изгнании словом и делом. Тот так и не стал смирным вассалом — преданность увела его далеко от престола Терры. Где самоуправление Ультрамара, там и вольный Барбарус. Мысль о личной империи была слишком соблазнительной, чтобы за ней следовать — что прежде, что сейчас. Манящей и неизбежно рассыпавшейся о миллионы причин, повседневных, мелких, но не мелочных забот. Пятьсот Миров слишком прочно связаны с Империумом, одиночное выживание сопряжено с недопустимым риском. Есть границы, которые ему не нужно пересекать. И до отторжения похожие черты, которых лучше в себе не искать. Там, где он присоединился и усовершенствовал существовавшую прежде систему правления, Мортарион был вынужден строить свою из ничего. В ней не предусматривалась тысячеликая администрация Терры, только барбаруситы и первый из них, первый из — как бы далеко это ни отстояло от реальности — равных. Противодействие навязанному гегемону — вопрос времени и выгодного стечения обстоятельств. Данность. Вряд ли мотивы Четырнадцатого изменились. Робаут замедлил шаг, искоса и оценивающе присмотрелся к генетическому брату. Два Легиона лучше одного, пусть вместе с Гвардией Смерти появился новый центр силы. Нестабильный, анархический, опасный как сам по себе, так и в возможной бурной реакции с любой негативной цепочкой событий. Случайный атом тритиума в разогретом дейтериевом поле, превращающий обычную электростанцию в огромный термоядерный заряд. Временное правительство должно быть ограничено. Изначально подчинено лидеру, чьи приказы неоспоримы для каждого из участников. Тогда сепаратизм останется под контролем, и не подставит под удар их всех, если придётся сворачивать проект. Против Ангела Жнец никогда не восстанет. Среди всех придворных крыс Императора Жиллиман всегда выделялся в лучшую сторону. Дипломатичный, когда надо заискивающий, но в вопросах благополучия жителей своей вотчины — непреклонный. Хорошее качество. Даже если идеальному сыну раз за разом не хватало решимости идти до конца. Вот и теперь медлил. Хотя они оба знали, кто — единственная подходящая кандидатура на пост второго Императора. Что ж, раз так, придётся подтолкнуть к нужному решению. — Если так… — задумчиво повторил Жиллиман. — Временная самоорганизация — наш долг. Выбор лидера — необходимость. Сангвиний точно не обрадуется тому, что предстоит возложить на его крылья. Хотел бы он предложить звание в менее мрачные дни. — Ты был прав насчёт Луперкаля. И — если говорить честно — не только в отношении него одного. — Он никогда не станет гнаться за властью. — Перебив, Мортарион сам продолжил рассуждения в нужном ключе. — На Сигнусе демоническое отродье предлагало ему многое — и было послано далеко. Сангвиний не подведёт. Ещё сколько лет назад предлагал… — О чём-то я знал, о чём-то догадывался — и согласен с каждым утверждением. — Жиллиман неторопливо кивнул. Последняя деталь вряд ли выбьется из плана. — Но меня интересует немного другая сторона вопроса. Ты хотел бы этого? Теперь пришёл черёд Жнеца выдержать паузу. Грубое лицо осталось нечитаемым, лишь резко сузились зрачки. Две точки, замершие в химически-жёлтом янтаре. Робаут поймал себя на мысли, что успел забыть, насколько жутким генетический брат мог быть, пусть и не по своей воле. Мортарион смотрел на него в упор. Ответил тихо — так же просто и прямолинейно, как и всегда: — Больше всего. Безграничная верность. Нет ни материального, ни духовного, способного поколебать её. На такой стоят крепости и добываются победы, когда рухнуло всё остальное. Ни сам Робаут, ни его сыновья не славились чуткостью к видениям будущего, но сейчас он почти ощутил смутную уверенность, что на брошенных костях судьбы ему выпали лучшие союзники, каких только можно было пожелать.

×───·Ξ(☠)Ξ·───×

      За высокими окнами несёт стражу почётная гвардия Ультрамара. В Магна Маккраг Цивитас жизнь идёт своим чередом. Сегодня — первый день работы временного правительства, пусть пока не объявившего о себе открыто. Пятьсот Миров всё ещё являются частью Империума, и о некоторых вынужденных изменениях не говорят вслух. Неправомерность запланированного ими деяния давила на Сангвиния в равной мере с невозможностью поступить иначе. Теперь он — один из регентов и, вероятно, последняя надежда выживших людей по всей раздробленной Галактике. Поспорить выдастся возможность позже — сейчас на повестке обсуждений стоят нужды трёх армий. Под негромкие, но навязчивые ноты розового масла, невесть как затесавшиеся среди комнатных благовоний, Робаут зачитывал финансовый план починки двух прибывших флотов, а Мортарион уже подготовил примерный расчёт дальнейшего укрепления фортификаций Макрагга. Общее благо Человечества, не личная выгода. Первый этап восстановления обороны требовал значительных ресурсов, ведь положиться на снабжение от Терры теперь невозможно, как и внести в бюджет доходы от внешней торговли. — Никакого дополнительного налога, это исключено. — Сангвиний прекратил обсуждения братьев. — Я добавлю украшения и предметы интерьера с уцелевших кораблей в счёт оплаты. Ангел проводил взглядом сорвавшийся с ветви и гонимый порывистым ветром крохотный лист, повернулся обратно к усыпанному документами столу, где вперемешку с когитаторами и тускло зеленевшими планшетами лежали копии имперских законов с бесконечными локальными уточнениями. И увидел среди пергаментных пятен пустоту. Отсутствие всякого ничто. Терра в огне. Последние стандартные сутки Человечества уже здесь. Вдалеке кричит — он знает это безо всяких доказательств — он сам. Совсем рядом ревёт катастрофический пожар, под сокрушительный гул гнущихся балок с треском оседают листы строительного пластика и куски синтетической древесины. Воздух вокруг кресла так разогрет, что на напряжённом лбу выступает пот. Потолок зала трескается, с лязгом падает вычурный люмен, пробивает стол вместе с паркетом и перекрытиями пола. Оборона системы Сол пала. Осколки верных Легионов сражаются с предателями по всему ближнему космосу. Десятки кораблей превращаются в тысячи, и обратно. Для ещё не наступившего времени всё есть ничто, и ничто есть всё. Бесконечное множество возможностей соединяется здесь, без прочих равных, без иных корней финального уравнения. Их двое, так было, есть и останется, пока они живы. Сражаются по колено в крови, с головой в облаке чистой тьмы. Чёрные тени тянут увечные руки, окружают. Мортарион рубит косой направо и налево — там, где падает и отмирает гнилая скелетированная кисть, за серый доспех цепляется клешня-щупальце. Тысячи ничьих лиц шепчут зловещие предзнаменования мёртвыми губами, кружатся вокруг них. Отвратительные пародии на скульптуры, стремящиеся отдать свою искажённую красоту распаду. Кровь льётся по ступеням царственного подъёма, струится со створок Врат Вечности, запятнан даже лик Повелителя Человечества. Он слышит неприметные удары, каждая капля вязко разбивается о когда-то белоснежный мрамор, занимая место в диссонирующей последовательности. Только там, где ручьи превращаются в алые потоки, замолкает пульс разрушения. Весь Императорский дворец утопает в багровом мраке под раскатами потустороннего грома. Молнии рвут на части насланные толпами ведьм тучи, пока на земле гремит колоссальное сражение последнего дня. Брат покрыт ранами, копотью и кровью ещё сильнее, чем обычно. Не отходит, делит с ним битвы и боль. У них нет выхода, нет смысла держать осаду дальше — только прорываться для контрудара. Флагман Сынов Хоруса парит в нижних слоях атмосферы, огромный провал в материи, поражающий тёмное давящее небо болезненными энергиями. Оживший варп-разлом. Их двое — они пойдут до конца вместе. До логова мятежного Воителя. Император возглавляет вылазку, телепортирует их в пылающие облака усилием сверхчеловеческой воли. Победа будет за ними, или Человечество падёт сегодня. Прогнившие коридоры некогда величественного «Мстительного Духа» разбегаются в стороны. Но Император не найдёт Хоруса первым. Сангвиний бежит сам за собой, безразличный к пробивающим алый камзол насквозь болтерным снарядам, которые теперь заряжены скверной. Кровь, кровь, те расцветают на нём алыми пятнами — там, где впереди другой он принимает удары ещё не наступившей судьбы. Здесь тысячи тысяч вариантов, как и что произойдёт, — обманчивое допущение в уже сыгранной партии. Брат сражается рядом, надёжный, неумолимый. Снова закрывает его собой от бронебойных гранат. Сейчас он лишь наблюдатель, но чужие эмоции доступны так же легко, как и ещё не захлестнувшие свои. Спокойный расчёт, молчаливая решимость смерти, и тихая безусловная привязанность одного мыслящего существа к другому. Теплее серого плаща, крепче ощерившегося распылителями химикатов бастиона. Перья летят по багровому и скользкому полу, пачкаются, оседают в густом пороховом дыму. Наискось перекручивающемуся коридору несётся воющий сгусток густо-фиолетового пламени, и Мортарион втаскивает его за горжет в какой-то тёмный провал снесённых прежде боковых дверей. Зал, высокий и пустой, некогда использовался для церемоний, но теперь начисто лишён жизни и света. Кроме трона из чёрного камня, инкрустированного золотом. Гнутый металл переливается оранжевыми и алыми сполохами, неестественным сиянием, огнём преисподней. Где-то мигнул и тут же погас тусклый красный люмен аварийного освещения. Воитель — Предатель — сегодня пожелал остаться в одиночестве. — Я ждал тебя, брат… Так надеялся. — Луперкаль скривился, будто бы от боли, но на деле — лишь от отвращения. — А ты приволок на наше воссоединение его. Сангвиний проигнорировал упрёк, и синеватые линзы золотого лётного шлема заискрились от гнева: — Сложи оружие. Будь благоразумен. Отец простит тебя. — Я не нуждаюсь в его прощении! Сгорел последний путь к мирному решению. Сангвиний склонил голову, разведя в стороны меч и копьё: — Ты не оставил нам выбора. Они атакуют с разных направлений одновременно. Координация действий быстрее мысли — где один держит удары, терпит урон, другой поражает уязвимые точки. Град стремительных манёвров, пока верхние палубы раскалываются на куски крупнее иных крейсеров. Уколоть, разорвать дистанцию, увернуться от завихрений чистой черноты — несвершившихся ответных бросков. Слишком много вариантов, они продвигаются и отступают, пока комбинации ударов не становятся яснее. Пока перед определившимся будущим не отпадает всё несущественное. Каким бы путём три фигуры ни встретились бы в темноте, дальше будет только так. Его последний поединок. Мортарион идёт напролом. Подставляется, рассекает смелыми — наглыми — разворотами косы, вынуждая сконцентрировать внимание на себе. Ушёл от атаки, сбив булаву в сторону, едва Предатель вывел её на выгодную траекторию. Позволил древку прокрутиться в ладони — и врезаться в наплечник обухом. Рывок на себя, перехват, — рука Воителя зацеплена багром. Поддаться означает открыться, а упорствовать — подставить другие стороны. — Это было достаточно быстро. Мортариону нет дела до его слов. Хорус держится на месте, отказывается выходить из положения. Хмурится. Вокруг сжатого кулака извиваются фиолетовые молнии. Сфокусированный электрический разряд меньше, чем за мгновение, оплетает рукоять Безмолвия, ныряет в подвижный пластик между инертных пластин перчаток. Держать. Ожоги расползаются под прожжённым изолирующим костюмом, защитные системы выдают перегрузку одна за другой. Дым поднимается из сочленений доспеха, удушливый запах палёного мяса всё настойчивее свидетельствует о необходимости придумать тактику получше. Ангел бросает копьё с размаху в каменный пол, пробивая до корабельных коммуникаций. Шанс заземлить разряд. Мортарион перенёс вес вперёд по трещавшему от призванного электричества древку косы и, не ослабляя давления, схватил оставленное оружие одной рукой. С оглушительным треском ионизированного воздуха цепь замкнулась. Вся сила беснующейся энергии ушла в недра корабля, подчиняясь материальным законам. Режущий полёт обрывается боковым выпадом, Сангвиний успевает выровняться в воздухе. И поразить врага левой рукой — меч пробил фильтры, центральный воздуховод ранцевого генератора теперь сыпет искрами. Вовремя — Предатель рванулся за ним, попытался достать когтями, опоздал. Разогретая плазмой хватка зацепила только перья в воздухе. Переворот вокруг себя за взмах крыльев, и он снова вооружён Телесто. Брат наступает, продавливает неповоротливую оборону. Удар, подсечка, рука с булавой отброшена в сторону — широкий бросок косы сплеча. Вся тяжесть обрушенного по безупречной вертикали размаха оставила на пустотно-чёрной броне Луперкаля лишь одну трещину. Мортарион отвлекал, упрямо вынуждал защищаться от себя. И раз за разом добивался своего. Сангвиний пикировал из-под потолка и рассёк подвижное крепление локтевого щитка. Сдавленный рык и гнилая кровь. Яд с его копья попал в неё. Потусторонние силы могут отсрочить неизбежные слабость и замедление, но не остановить. Сокрушитель Миров смял шлем-череп — Мортарион в последний момент успел убрать голову с линии атаки — и врезался в нагрудную пластину. Меньшая жертва. Керамитовая полумаска грубо отсоединена от респиратора и сброшена за ненадобностью. Из-под рваного капюшона струится кровь, капли падают с резких надбровных дуг. Алое на болезненном бледном. Резкая отмашка когтей опалила серый наплечник искрами. Брат пошатнулся и пропустил ещё удар. Поднял древко для блока, но лишь сместил тот вбок. Хорус открыт, продолжает идти вперёд под градом разящих выпадов на чистой ненависти. Сангвиний подлетел справа, ушёл от зловещей хватки когтей. Он должен попасть точно. Скол на заряженном энергиями керамите — сияющая линия в черноте, цель всего манёвра. Меч пронзил треснувший доспех, ушёл почти до середины лезвия, наружу хлынул осквернённый ихор. Предателю его не догнать — неловко отбивается от размашистых бросков косы, и, пусть Мортарион заваливается из стороны в сторону, рука с булавой наносит удары уже не столь уверенно. Хорус вздохнул и сломал силовое лезвие пополам. Позволил инкрустированной гарде выскользнуть из пальцев, упасть на мрамор с мелодичным звоном. Он должен ослабеть. Он должен устать, как любое существо из плоти и крови. Но Луперкаль теперь состоит из варпа едва ли не больше, чем из себя прежнего. Избегая сокращения дистанции, но прямо и без долгих замахов — брат выступил наперерез атаке, которой не суждено завершиться. Стоило Безмолвию задеть поглощавший свет доспех, как Хорус вскинул окровавленную руку и остановил косу всполохом чистой энергии. Всего лишь на мгновение — чтобы втравить в закалённую семьюстами кислотами пласталь чёрный ток варпа. Который промчался, оставляя пятна коррозии, вдоль древка, невовремя отдёрнутой руки и до самого доспеха, уже изрядно повреждённого. — Ты всегда был слишком ограниченным. Керамит заскрипел и расползся уродливыми тонкими трещинами. Превратился в опасно слабое место. Три плазменных выстрела от бедра смогли замедлить Воителя, но не остановить. Кривой блок косой — и иссушенное металлическое древко откололось от лезвия. Загнутый отравленный полумесяц неловко закрутился в воздухе и упал. Скрипнул под чёрным сабатоном, разбился на части. Мортарион шагнул в сторону, заманивая развернуться под новую атаку сверху, прицелился точно в голову.Слишком медленно. Извергающий заряженные молнии коготь с омерзительным хрустом пробил треснувший серый нагрудник. Хорус поднял ещё живого брата одной рукой, будто вес другого примарха в полном доспехе ему ничего не стоил. Верхняя пластина съехала с крепления — сорвана в качестве насмешки. Взгляд Воителя скользнул по оставшимся слоям защиты — за кошмарным сиянием Имматериума не разглядеть прежнего цвета — остановился на найденной уязвимости. Короткий дробящий удар в бок, и нагрудник окончательно разошёлся. Сангвиний бросился к обломку колонны, рывком поднял его и швырнул, предугадав, что Предатель собирается делать. Бесполезно — камень сокрушен извращёнными психическими силами. Треснувшие рёбра рвано сокращались под бледной кожей. Безнадёжно гнали воздух в лёгкие, растаскивая дальше края резаных ран, в глубине которых уже виднелись изувеченные органы. Брат так исхудал за последние месяцы. Не ел и почти не спал. Булава пробила мраморную плиту, оставлена среди крошек и пыли за ненадобностью. Хорус усмехнулся и медленно повёл мизинцем на себя, повторно прорезав лёгкое и на этот раз задев основное сердце. Окровавленный край когтя показался из середины груди. Мортарион закашлялся, калеча себя ещё больше. Тёплую кровь не видно ни на чёрном доспехе, ни на алебастровом полу. Крупные капли собираются на фильтрах респиратора, выступают из-под мягких синтетических частей. Она льётся сильнее с каждым спазмом, с каждой мучительной попыткой глотнуть воздуха. Брат корчится, пытается перенести вес на руки, но ничем другим не выдаёт страданий. Он должен это остановить. Хорус знает его слишком хорошо. Пальцами свободной руки тыкает прямо в рану с издевательским азартом — подцепляет верхнее ребро и вырывает со шматом мускулов и кожи. Швыряет в сторону, прямо перед Сангвинием. — Вот и всё, что смог твой защитник. Копьё врезается в купол-щит. Снова, снова и снова. Прозрачная стена испещрена вспышками от заблокированного на пределе возможностей силового лезвия. Воздух гудит в мареве синеватых искр. Сангвиний бьёт, колет и рубит, не позволяя себе даже на считанные секунды остановиться для полноценного выпада. — У тебя до сих пор работает второе сердце. Удивительно. — Тёмная бровь насмешливо поползла вверх. — Но так даже лучше. В левой руке блеснул осколок ржавой бронзы. Оторванный от доспеха ли — уже не важно, искажённый и скрученный в импровизированное остриё, он всего на мгновение замер над сокращавшимся на износ сердцем. — В слове «Сангвиний» много букв. Тебе хватит времени пожалеть, что ты пошёл за ним. Гнутый край рассекает плоть лучше любого лезвия, треснул точно по бывшей грани. Металл касается беспокойно сжимающихся жил с отвратительным мастерством — достаточно глубоко, чтобы пытать и калечить, недостаточно, чтобы прорвать тонкие ткани и добить. Там бьётся его живое сердце. «С». Сангвиний врезается в невидимый барьер сам. С разбегу, в оборвавшемся полёте, до хруста керамита и костей. «А». Молчание — раз уж Безмолвие сломано. Предатель не добьётся от него криков. Пусть тратит силы, — вздутые посиневшие вены на искажённом яростью лице подёрнулись искрящимися токами чистого варпа. Хорус всегда предпочитал казаться, а не быть, чего бы это ни стоило. Вот и теперь всё внимание уходит на защитный купол. Только бы Ангел не наделал глупостей. Это больше, чем может вынести постчеловек. Тьма поднимается в нём, сильнее и крепче, хуже, чем даже в самых безнадёжных пророчествах. Дрожат руки, прерывистый свет аварийных люменов то появляется, то исчезает, окрашивая глумливую карикатуру лица Предателя в насыщенный багровый. И это — единственный цвет, который имеет значение. Смутно знакомые черты Хоруса оплывают перегретым воском, затем снова складываются, комкаются. Брат держится стойко — ни слова, ни звука. Он брошен наблюдать за его мучениями. От наэлектризованного удара о невидимые щиты потерял шлем, вновь упал, отброшенный прозрачной преградой. Но, кажется, колдовство начинает понемногу поддаваться, истончаться от его психического поля. Что ж, если так, он пробьёт стену собой. «Н». Ненависть здесь. Свирепая, ему не подконтрольная. Больше — нет. Сангвиний метнулся вперёд, занёс копьё для удара — тщетно. Врезался грудью в заискрившийся психический барьер и рухнул на пол, сплюнул кровь с парой на прощание хрустнувших зубов. «Г». Он смог выждать достаточно, чтобы Предатель повёлся на провокацию. Смог выжить. За поясом, по обрывкам плаща, — фосфексных бомб хватит, чтобы разнести половину этого зала, не меньше. Осталось только заставить потерять бдительность. Синяки, рваные рассечения, кровь на разбитом обожжённом лбу и аккуратных губах. Центральный рубин в нагруднике помутнел от сколов. Ангел бьётся о стену из сплетённых энергий, каждая неудача — повод броситься снова. Смотрит на него с такой свирепой болью, что ломит изнутри треснувшие кости. Хуже пытки Предателя. Невыносимо. Их всегда двое. Он знает, что пришла пора делать. Шёл давно и теперь, на краю, жестокое осознание совсем не тяготит. Быть может, подумал об этом, ещё когда брат сказал, что видел свою смерть неизбежной. Уже тогда всё решил для себя. Нет. Путь начался с того самого дня, когда они впервые встретились. Его Ангел не падёт в бою, а будет летать. Мысленный код ушёл нейропрограммам разваливающейся брони. В конце концов, кого из них прозвали Повелителем Смерти? — Даже сейчас… — Хорус фыркнул, проследив движение глаз. — Хочешь полюбоваться им напоследок? Перевёл давно потемневший от колдовства взгляд, доли секунд для непрозвучавшей насмешки. Незначительная, доступная победителю вольность, упущение внимания превращается в фатальный просчёт. Не успел проследить одно-единственное движение, обернуться на треск рвущейся кольчуги. В его слабеющей руке ворох взведённых гранат, и она не дрогнет. Мгновение, сбитый с ритма удар располосованного сердца. Ангел всё понял, отступил на менее опасное расстояние. Яростный белый взрыв шести фосфексных зарядов. Сангвиний нырнул за колонну, скрылся от ослепительной вспышки за горой плавящихся камней. Грохот обломков трона, прокатившихся по ненадёжному укрытию и рухнувших неподалёку, на мгновение помог удержать самообладание. Вся его боль — один бросок в никуда, один удар отмщения. Затем он откажется, откажется. Отвернётся от непроглядной алой черноты. Хоруса швырнуло в сторону, к подножию рухнувшего трона. Не важно — сейчас он найдёт его даже по ту сторону варпа. Сокрушительный полёт по прямой с копьём в обеих руках — обагрённое Телесто пронзило нагрудник расколотого доспеха, сияющей вспышкой пронеслось сквозь плоть и кости, разбило стык спинной пластины и ушло вглубь оплавленных феррокритовых плит. Надёжно пригвоздило Предателя к полу. Мёртвого. Или ещё нет? — Ты… — Хорус дёрнулся на копье, зарычал, взмахнул когтями — мимо. Сангвиний без колебаний провернул лезвие, разорвав оба усиленных чёрными токами варпа сердца вместе с лёгкими. От такого уже не восстановится. Поединок был закончен. Последний вертикальный удар двумя руками — казнь — отсёк голову вместе с тяжёлыми имплантами брони. Мортарион всё ещё цеплялся за жизнь. Размытое бледное лицо посреди ревущей темноты вернуло его к самому себе. Сангвиний поспешил к брату, споткнулся и рухнул на колени перед ним. В кошмарной разверзшейся ране едва сокращалось залитое кровью и кислотой запасное сердце. В безнадёжную тишину вокса — сигнал о помощи. Где-то сквозь марево разрушенных этажей отвечает личная Гвардия. Они идут, они немедленно прибудут по его координатам. Со смертью Воителя рассеивается колдовство. Чёрный ихор собирается сгустками на гранях вздыбившихся полированных плит, утекает в тени. Уносит глухую мглу туда, откуда та была призвана. — Говорил же… — Мортарион постарался придать себе бодрости, но слабеющий голос исказила судорога. Хрипит болезненно, отрывисто, почти не разобрать слов. — Что смогу защитить тебя. Взрывом с него сорвало респиратор, и на посеревшем от химических ожогов лице Сангвиний видит улыбку. Кроваво-медную. Широкую и безраздельно искреннюю. Он сделал это, он спас его вопреки всем пророчествам. Варп изгнан, и Предатель повержен. У Мортариона нет ни одной причины для скорби. Держит его руку единственной оставшейся — левой — отчаянно крепко, намереваясь никогда больше не отпустить. Так спокоен и умиротворён. Всё не может закончиться здесь. Обнять, поднять с перепаханного взрывом пола, прижать к себе. Тут нечем остановить кровь, пережать рану. Нечем унять боль — он состоит из неё. Кладёт голову в ободранном капюшоне к нему на нагрудник, и сквозь слои керамита Сангвинию чудится тепло знакомых прикосновений. Не отводит взгляда, в Галактике нет никого, кроме них. Время уходит прочь безгранично медленно. Как кровь из его распоротых вен. Вокруг расползается бордовое озеро, непроглядно-тёмное на растрескавшемся базальте. Они одни посреди него. — Я вызвал подкрепление. За нами скоро придут, осталось подождать совсем немного. — Ага… — Мортарион говорит совсем тихо. В его желтоватых глазах столько света, что хватит даже разогнать смог вокруг Терры. Смотрит не отрываясь, и замечать нежность в то и дело замирающем взгляде — мучительно. — Ты только не плачь. Цепкая хватка вокруг его ладони слабеет. Окровавленные пальцы выскальзывают, и рушатся бастионы. Разбивается без цели несокрушимый строй, падают с небес потеряв управление горящие корабли. Сангвиний чувствует надвигающееся грядущее безо всяких видений. Не принимает, упрямо отталкивает прочь, отказывается признавать — но здесь и сейчас не осталось препятствий. Рок, преследовавший его столько десятилетий, сбывается. — Брат, — неверяще шепчет Ангел, вздрагивает от робких звуков своего голоса. И тот отвечает. Силится сказать ещё, но не может — слишком поздно. Ни пошевелиться, ни даже вдохнуть. Прогорклый воздух всколыхнуло только одно слово. Одно слово, прежде чем в светлых и ясных янтарных глазах что-то погаснет. Одно имя, которое стоило ему всего. — Сангвиний. На лице Мортариона отразился покой, которого тот никогда не знал при жизни. Он кричит так, что разбиваются все стёкла до единого. Чужой вопль колотится о стены, резонирует, осыпается острыми кристаллами, пока тьма варпа безразлично таращится сквозь ничем не прикрытые наружные иллюминаторы. Набирает силу, хлестая сам себя, захлёбываясь в перенапряжённой гортани. Будто звук способен выпустить то, что прямо сейчас разрывает его заживо, грызёт, стачивает внутренности до самой сути. Будто поможет выразить треск костей и агонию скручивающихся мышц, освободит от спазмов навстречу омерзительной тошноте. Разорённый зал вокруг уплывает — шатается из стороны в сторону, сползает и теряет фокус. Голосовые связки жжёт, и монотонный вой наконец обрывается, задыхается в хлынувшей наружу горячей, липкой крови. Может, дело в ранах? Он ведь сможет использовать биомантию, так же как предвидение. Правая рука должна быть на месте, но её нет. Значит, вот первый этап. Он соберёт брата обратно, исцелит его, и всё будет так, как прежде. Соберёт себя по осколкам. Куда же она делась? Сангвиний обернулся в одну сторону — сразу же в другую — заметил недостающую конечность позади расколотого постамента. Странно держать части по отдельности, но от неподвижных мускулов веет теплом, ещё не свернувшейся, генетически родной кровью. Она повсюду — на полу, по краям белоснежных перьев. На его собственных ладонях, далёких и почему-то живых. Варп касается дрожащих пальцев, но ничего не происходит. Слёзы стекают по щекам медленно, обречённо. Мортарион по-прежнему продолжает оставаться расчленённым трупом перед ним. Нет, это неправильно. Ошибка. Расколотый надвое наплечник катится по полу прочь, и треснувшее солнце Барбаруса со звоном бьётся о плиты, мерно, настырно. Мысли стучатся о черепную коробку изнутри, и все рвутся в разные направления. Где-то ещё лежало ребро с обрывками грудных мышц. Недостающая часть, из-за которой применить психические силы не получается. Сангвиний тщетно попытался встать, пошарил руками сквозь мутную пелену — ничего. Нужно продолжать поиски. Он сможет его восстановить. Починить несгибаемый механизм, которым тот всегда был. Как из пустоты открытого космоса — астероидом на раскалывающуюся от боли голову обрушились слова: — Сын мой, ему уже не помочь. Он спас нас всех. Сангвиний раскачивается на полу, там, где сидел, бессильно обняв себя кровавыми руками. Не просьба, не скромное пожелание верного сына — лишь оглушительный рёв сорванного голоса: — Верни его мне! Сияющий взгляд изгоняет тьму. У Императора Человечества не требуют. Наблюдать себя со стороны — слабое утешение. Теперь они оба в положении зрителя, слушают, как помрачившийся рассудком Ангел не отдавал тело, как праведная ярость выжигала его душу. Императору пришлось усыпить израненного сына — для его же блага. Их всегда было двое. Двоих вынесли из медицинского телепортариума под тусклый свет первых рассветных лучей. Один без сознания, второй убит. Сангвиний смотрит исподлобья, молча кивает генетическому отцу и Вальдору, пока вокруг кипит работа — сложное оборудование несут к Золотому Трону, который Император теперь не должен покидать. Ангел отрешён, едва выжимает из себя несколько вежливых отговорок. Понимает, где находится, никаких больше пророчеств — но мысли его кружатся не здесь. Он не в состоянии думать ни о чём другом, кроме несоответствия. Чудовищного недопонимания между окружающими, которые будто сговорились. Тело. Неправильно называть его так. Это — Мортарион, любимый брат и самый преданный соратник, с которым они прошли через тысячи миров и закончили гражданскую войну. Тело лежит в новой лаборатории Императора. Должно быть, Повелитель Человечества всё же нашёл время на то, чтобы совершить невозможное. Он так хочет надеяться. С каждым проклятым днём отсутствие становится всё более и более резким. Где прозвучала бы мрачная шутка или едкий комментарий, теперь осталась только тишина. Безмолвная, осуждающая. Неподвижная и — на этот раз он полностью уверен — неизменная. Сказал бы — вечная, но брат всегда говорил о самых тяжёлых вещах проще, чем те того заслуживали. Её отголоски давят с низких потолков в оружейной, где вновь заканчиваются ничем безнадёжные попытки отвлечь себя привычными занятиями. Полёт обрывается в тупике о невидимые стены. Не возникало и новых видений. Мортарион не просто погиб — отдал свою жизнь добровольно для того, чтобы отвести от него давно известную судьбу. И этого оказалось достаточно. Он не падёт в бою больше — потому что бросил другого умирать вместо себя. Заплатил вечности и теперь свободен. Белые крылья развеваются над пустотой. Пышный доспех — насмешка над недостойным преступником, носящим его. Золотые орнаменты впиваются в побелевшие пальцы до крови. Он не заслуживает их. Блеск противен, обличителен. Драгоценная облицовка мнётся, отслаивается целыми панелями, бриллианты стучат по полу тревожной дробью. Нет пощады даже символам Баалфоры и Терры. Уничтоженное произведение искусства упокоит его сегодняшний срыв. Заглянуть в зеркало полированного металла, чтобы увидеть там труса и настоящего предателя — на мгновение перед тем, как швырнуть позолоченную филигрань в дальний угол. Сангвиний рванул прочь шёлковую ленту, занёс над шеей незаряженное силовое лезвие копья. Пряди рвутся беззвучно. Светлые волосы осыпаются, как сухие листья, с едва слышным стуком падают переплетённые украшенные косы. Должно быть, он выглядит ужасно. Но теперь способен взглянуть на себя честно и прямо. Касается дрогнувшей рукой лишённого всех изысков доспеха. Крупные бордовые капли срываются с пальцев, стекают широкой дугой по опустевшему керамиту. Ни позолоты, ни драгоценных рубинов, один алый кровавый крест на чёрном нагруднике. Раны брата, его мучения и жертва. Которая останется с ним. Сколько ещё смотреть? Серые завихрения варпа не оставляют его, вынуждают, продолжают мучительное странствие в тумане. Придётся узнать всё. Кому-то предстоит организовать похороны — прощаться пойдёт целая система, не меньше. Как далёкий обречённый крик донеслось новое событие, неизбежное после предыдущих. Не вырваться, только вытерпеть. — Никаких пыльных гробниц. Похороните по своим воинским обычаям, с другими солдатами. Может, в поле… — Сангвиний умолк, не позволив голосу надломиться. Командор и боевой капитан, временно исполнявшие обязанности главнокомандующего Барбаруса, замерли перед уходящим строем. Легион готовился отбыть домой. Сейчас Гвардейцы Смерти поймут его, как никто. Непохожие друг на друга, но единые под непомерной тяжестью скорби. — Он бы согласился с вами, милорд. — Непривычно тихий барбарусит коротко склонил перед ним голову и увёл остальных прочь в пустоту. Сангвиний не знал, как выдержать этот день, ни в замершем настоящем, ни в содрогающемся будущем. Спасибо Рогалу — тот молча стоял рядом, пока процессия не кончилась. Больше из братьев никто не приехал. «Я не знал его, но он был со мной на стенах до самого конца», — всё, что сказал тогда. День проплыл в мареве тепла и не по-зимнему высоких оранжевых облаков. На Барбарусе начиналось лето. Исчезли слякоть и бесконечные дожди, давно засеянные поля начинали колоситься. Империум снова готовится к войне, но здесь, на далёком юго-западе Галактики, казалось, можно почти почувствовать мир после безжалостных лет великой Ереси. Даже в воинском некрополе невдалеке от столицы. Здесь вся Гвардия Смерти. Неспособные держаться на ногах после жестоких ран ветераны, вчерашние скауты, которых осада Терры поставила в строй слишком рано. Ни речей, ни ненужных громких слов. Ушёл с поста лучший из них. Здесь весь народ Барбаруса. Остановлены города-производства, громоздкие машины замерли в полях. Бледные и невзрачные, в шинелях и рабочих комбинезонах, они поднимались к центру отданного мёртвым холма со своими скромными подношениями. «С нами Жнец», «Жнец хранит», — хранил когда-то, но больше не сможет. Простой и отлаженный механизм всеобъемлющего общественного государства сегодня дал сбой. Погас огонь, топивший его. Их так много среди могил, что на многие километры вокруг не видно земли. Одни маленькие изваяния. Свободной осталась только главная дорога. Косой и слабый солнечный луч отразился от чистой закалённой пластали, и Сангвиний знает, что скоро поднимут на вершину холма. Гроб несли шесть оставшихся в живых капитанов. Император лично запечатал двойной саркофаг генетически и психически, исключив любые посягательства. Космодесантники рыли тёмную землю лопатами, как простые смертные, сами заливали цельную капсулу из рокрита. Так же, как тысячи раз прежде для других Гвардейцев. В холодных сырых камнях Стены Памяти появится новое имя. Вот и всё, что осталось. Первым сдал командор. Так болезненно и странно видеть, как по огрубевшему задолго до возвышения лицу катятся слёзы. Парадная стойка, два пальца правой руки к краю открытого островерхого шлема — их общий последний салют. — Он сам выбрал свою смерть! Это лишает Архипредателя победы! Путь Жнеца закончился под неподъёмным чёрным обелиском в земле родной планеты. Посреди полей, в которых когда-то тот любил бродить. Здесь его дом, и здесь ему найти покой. Часы превращаются в секунды, минуты — искажённые неровные мгновения, — и только слова второго капитана слышатся Сангвинию из каждого угла. Брат ушёл на своих условиях, выбрав то, что он должен был предвидеть. Семь дней «Красную Слезу» готовили к обратному перелёту, а очередь у кованых ворот так и не уменьшилась. Не хватало внештатных поездов — и все просёлочные дороги запружены молниевыми вездеходами. Барбаруситы с трёх планет, жители вассальных миров, имперские правители, сражавшиеся вместе с Четырнадцатым. Несложный ритуал, но повторяет его абсолютно каждый — взойти по необработанным плитам на самый верх до свежей могилы немного в стороне от остальных, прикоснуться к влитой в цельный обсидиан бронзе: «Здесь лежит Мортарион, освободитель Барбаруса». Он был для своих людей всем. Вождём, вдохновителем, единственным защитником. Что теперь с ними будет? «Резиденция» — слишком громкое слово для приземистой, укрытой кустистыми лишайниками постройки. Его дом, скромно затерявшийся среди предгорных лесов за поворотом от основной дороги. Здесь смертные ещё могли дышать без респираторов и передвигаться без защитных костюмов. Сангвиний пришёл один, отослав даже Азкаэллона с остальными вопреки инструкциям. Просители поднимались сюда — поросшая мхом каменная ограда покрыта тысячами посланий. Простые краски, царапины, где-то даже плакаты. Слова поддержки и пожелания удачи в бою копились десятки лет, наслаивались друг на друга столь плотно и часто, что изначальный цвет кладки давно исчез. Наверное, для таких вещей существовали официальные процедуры, — но Мортарион просто позволял всему Барбарусу приходить и расписывать забор вокруг своего дома поколение за поколением, будто не в меру дружелюбным соседям. Что может быть проще и ближе для любого имперского гражданина, чем смерть? Его встретили, как и было назначено. Кастелян столичного мира — точно, Врокхорн, — на том лица не было: — Милорд, открыт весь первый этаж, лаборатории и часть мансарды, но у меня нет полномочий посещать другие помещения. У остальных тоже. Я не знаю, кому, кроме вас, наш отец позволил бы это. — Хорошо. — Ответил и тихо добавил: — Вы всегда можете рассчитывать на Девятый Легион и его миры. — Благодарю вас, милорд… — Врокхорн сбился с официального тона, надлом в голосе стал очевиден. — Это многое значит для Гвардии Смерти. За рассохшимся, когда-то крепко сбитым крыльцом — тесная прихожая с единственным старинным люменом, свисающим на проводе с потолка. Сапоги, штопанная куртка болотного цвета, на антресоли — ящики с инструментами для сбора всевозможных образцов. На низком комоде забыта пара пробирок. Внутренние двери уже привычно сняты с петель, комнаты разбегаются в стороны. Здесь всегда тихо, было и будет. Только свет проникает сквозь небольшие окна, и тёплый ветер доносит переплетение запахов хвойного леса с душистыми травами к тёплому духу бревенчатых стен той части дома, что построена из дерева. Везде новые разработки, бумаги Легиона и отчёты о жизни планеты. «Термодинамика сплавов на пороге тридцать первого тысячелетия» — брат оставил книгу с закладкой на кухонном столе, когда уходил. Вместе с перевёрнутой чистой кружкой. Сангвиний рассеянно прикоснулся к потрёпанной обложке, на которой едва собралась пыль. Без смысла и цели перелистнул слегка распухшие за годы страницы, не вникая в сложности текста и многочисленные диаграммы. Хозяин сюда больше не вернётся. Скорее всего, Гвардейцы сделают здесь мемориал. Они сохранили дом, как есть, — каким тот остался, когда его покидали. Смерть отдавшего приказ не освобождает подчинённых. У него самого не поднялась бы рука что-то поменять. Закрытые комнаты — спальня и меньшая лаборатория. Так же, как и на флагмане, за годы соединены в одно помещение. Над массивной неубранной кроватью приколочен ворох полок — книги, листы, чертежи. За крепление старомодной подвесной лампы зацеплен какой-то документ — накладная Гвардии Смерти на фосфексные гранаты для личного состава. Должно быть, брат приезжал пополнить арсенал и восстановиться, но так и не позволил себе отдохнуть — разве что в последний график учений вклинился государственный праздник урожая. Не упущено ни одного лишнего дня в бесконечной погоне за тем, чтобы стать лучше. Его записи — всё так же коротко и размашисто, ровные строчки лепятся друг к другу настолько плотно, что текст похож больше на показания сейсмографа в ядре планеты, слетевшей с орбиты, чем на набор отрывистых штрихов готика вперемешку с местным наречием. Адаптировать, переделать, усовершенствовать. Среди стандартизированных листов к стене приклеено что-то ещё. Небольшие изображения в простой печати чернилами. Приём капитуляции двумя Легионами в скоплении, название которого потерялось за ненадобностью. Кадр не достался летописцам — получился не слишком формальным, он улыбается брату и смотрит на него одного. Другой пикт точно с камер шлема. Далёкий поросший непроходимыми джунглями мир, в том довелось возглавить разведывательную группу. Опасностей при всём желании они не обнаружили — только любопытный биом. Представителя местной фауны Сангвиний и держит на руках, что-то воодушевлённо говорит. Но слова не нужны, небольшой примат уже навёл на себя иллюзорную копию Жнеца во всей мрачности. Даже хмурится точно так же. Слишком похоже, чтобы быть правдой. Слишком, чтобы продолжать. Давно прошедшие моменты застыли в памяти издевательски ярко. До отвращения к себе медленно Сангвиний поднял лист с вертикальной проекцией какой-то оборонительной конструкции. Тихо выдохнул — изображение осталось только одно. Они вместе на Улланоре, и ничто в Галактике не сможет их разлучить. Брат тащит его на плече за край кадра, перспектива смазана и туманна — пусть. Они есть друг у друга, остальное не важно. Мортарион хранил совместные пикты на своём рабочем столе, даже дома. Все эти годы крохотных картинок понемногу становилось больше. Он не обнимет его. Им не повести в бой армии, не заложить новых крепостей на дальних рубежах. Время, проведённое вместе, утекает сквозь пальцы. Пустота там, где раньше было что-то. Застывшая невылеченная рана, отравляющая кровь. Ни зажить, ни догореть в лихорадке. Пожелтевший чертёж выскальзывает из руки, возвращается на своё место, закрывая потерянное мгновение. Одинокий Ангел падает, падает сквозь пространство и время, и никто его не слышит. В надежде больше никогда не видеть этого кошмара, не видеть зла, которому он позволил произойти. Сангвиний замер перед центральной статуей. Снял золотой обруч с растрёпанных, коротко остриженных волос. Венок Голоса Императора — единственное украшение, которое он всё же позволял себе. Но не здесь. Собирается гроза, и скоро придётся уйти. Низкое небо расцвечено песочным и грязно-серым, пронзено редкими лучами прожекторов. Последнее выступление перед возвращённой планетой далось тяжело и застряло в голове, как назойливая беспокойная мысль. Жители мятежного мира-кузни провинились только в том, что их губернатору не хватило сил сопротивляться агентам Архипредателя в совете системы. После наказания всего правительства и установления особого контроля за населением, Сангвиний вызвался лично обратиться к заплутавшим людям. Там, где это оставалось возможно, Голос Императора пытался звучать голосом разума и ушедшей блистательной эпохи. Только не надо было в речи о единстве касаться своих потерь. Уже поздно — и вместо посвящённого его прибытию вечера он пришёл сюда. Место последнего сражения Жнеца — та самая посадочная площадка на подступах к Императорскому Дворцу, где их когда-то давно телепортировали с флагмана еретиков. Теперь здесь стоит пышный монумент, и простая феррокритовая площадка закована в траурный комплекс. Имена павших героев из Гвардии Смерти вплетены витиеватым золотом в холодный постамент. Строгим чертам не страшны ни шквальные ветра, ни окисленные, бурые дожди. Прямой профиль высечен в белом терранском мраморе — таким останется что через тысячу лет, что через все десять. Продолжит нести свой безмолвный дозор. Неподвижный взгляд обращён ровно на юго-запад, должно быть, среди мастеров были барбаруситы. Желающих приложить руку к памятникам первого мученика Империума на любом мире много. Жнец замер среди самых преданных Гвардейцев в ожидании боя с мрачной решимостью. Лезвие косы опущено к самому постаменту — приготовился на этот раз оборвать свою жизнь. Ни страха, ни сомнений — даже стремление выжить за ненадобностью отброшено прочь. Ничего, кроме чистой воли. Там, где бились мятежные сердца, застыл сплошной камень. По крайней мере сегодня он не один блуждает в сумерках. Слова срываются с губ, и тени вокруг становятся гуще, холоднее, окружают и беспощадно топят далёкие уличные люмены: — Они всегда изображают его таким скорбным. Когда-то брат улыбался. Язвил и сражался рядом, поддерживал словом и клинком. Это было очень давно. — Ты по-прежнему носишь траур… — Робаут замялся. Ангел едва слышно выдохнул. — На «Мстительном Духе» должен был умереть я. Снова. Сангвиний говорит это уже тысячу лет, с тех пор как надел чёрное с алым. Времени прошло так много — Император правит, вынужденно не покидая дворца, а его Голос собирает войска для грядущего вторжения возродившегося в хаосе Воителя из Ока Ужаса. Вселяет в граждан Империума надежду, даже если сам давным-давно утратил её. — Я не знал его близко, но… Мортарион любил тебя, и хотел, чтобы ты жил. Жил, а не выживал. — Ты не знал… — Заминка, короткая и болезненная, отравляющий укол. Он так и не смог произнести его имени. Вновь не выдержал. Не пересилил себя. — Не знал его вовсе, но ты прав. Сангвиний отвернулся. Едва дёрнул крылом, когда по перьям прокатились первые тяжёлые капли. Робауту хватило такта сделать вид, что он не заметил, как повлажнел чужой взгляд. Способность открыто проживать эмоции осталась — это хорошо. Насколько такое определение вообще применимо к замученному самим собой Ангелу. Что он, что Леман и Рогал, никто из них не знал всей правды о роковом поединке. Никому не удалось выведать той детали о гибели Жнеца, которая на самом деле терзала Сангвиния. Быть может, в своих видениях брат видел другие исходы, а потому не мог себя простить. Или же, стремясь предотвратить катастрофу, сделал только хуже. Сангвиний смотрит прочь, не тяготясь молчанием. Грозовые тучи поглощают Императорский дворец, бросают резкие чернильные тени. В них меркнет блеск шпилей и сияние миллионов огней, исчезают даже самые сильные источники света. Далеко внизу ливень уже идёт вовсю. Ревёт в трубах, ядовито пенится по канавам, уносит пепел и пыль. Ненавязчиво грозит смыть с лица величественного тронного мира и его тоже. Скоро непогода поднимется сюда. Но это — почти что ритуал, каждый раз, возвращаясь на Терру за новыми приказами или оружием, он приходит на место их последней битвы. Уже не важно, через год или через тысячу. — Позволь себе перестать его оплакивать. — Ветер поднимается беспокойными порывами, рвёт флаги прочь со штандартов, и Робауту приходится повысить голос. Череп в солнце Барбаруса не выглядит хмурым. Только лишь осуждающим. — Зачем нужны ангелы, если нет смерти? Жиллиман уходит, теряется в вечерней мгле. Оставляет его одного под неуклонно набирающим силу косым дождём. Не вода — сплошь едкие токсины и конденсированные фабричные испарения. Смесь жидкостей пачкает тёмные доспехи, капает на выровненную брусчатку уродливыми бурыми подтёками. А у него осталась только чёрная скорбь и вездесущие памятники. Он не должен был, не мог, не имел права так поступить, — и всё-таки бездействовал. Позволил пророчеству настигнуть другого, чтобы малодушно спастись самому. Гнилостный дождь превращается в ливень. Ядовитые прикосновения Сангвиния мало задевают. Стоит на своём, никчёмный и изъеденный собственными мыслями. Свободный от предсказанной судьбы. Тень того, за кого рождённый смертью отдал единственную жизнь.

×───·Ξ(☠)Ξ·───×

      Сангвиний сидит рядом, вцепившись в подлокотники кресла, но его взгляд блуждает где-то далеко. От окна к середине стола, бросив внимание на полпути. Останавливается. Он долго не моргает, и через несколько замерших секунд равнодушная пустота в ясных глазах сменяется всепожирающим потрясением. Проклятый отцовский подарок снова истязает его. Прекратить? Предотвратить? Тут хотя бы утешить, если повезёт. Заметил раньше, чем Жиллиман, вовремя отославший очередных секретарей. Незаданный вопрос, нежелательное внимание, ненужное знание. Прервать. Сквозь туман отступающих рывками событий Сангвиний видит, как на его побелевшие костяшки легла кисть ещё бледнее. — Мы уходим. Он больше не один в темноте. Они пока ещё живы. Робаут пытался возразить, Мортарион же на ходу огрызнулся — и увёл его прочь. Подальше отсюда, от духоты, бумаги и липкого запаха интерьерного розового масла, не разбирая дороги. На воздух сквозь пустующую анфиладу колонн. За открытым парапетом пока светло, но над западными холмами собирается гроза. Тёмное пятно расползается по небу, тянет уродливые клешни ко дворцу — и феррокритовая кладка едва ли крепче замка из песка. Торопливый стук чужих сапог — далёкий, незнакомый. Жилистая рука на плечах принадлежит другому месту и времени, упорно тянется из могилы, чтобы снова защищать его. Но мундир главнокомандующего Барбаруса не истлел, и тяжёлые эполеты не покрыты плесенью. Брат здесь, и у них ещё осталось время, чтобы всё изменить. Часы, дни, вероятнее — месяцы. Если считать — достаточно, только до бессильного скрежета зубов мало. Не было боли настолько ужасной, чтобы он не мог её вытерпеть. Не было отчаяния настолько беспросветного, чтобы не смог от того отстраниться. Его собственных боли и отчаяния. Но вот Сангвиний перед ним — лучшее, что у Человечества было и будет — и чужие мучения льются на голову раскалённым фосфексом. Проще сразу принять не свой яд. Легче вернуться и пройти пустоши Сигнуса в одиночестве за двоих. Ангел всхлипнул, попытался стереть слёзы краем расшитого рукава, но наткнулся на чужую прохладную ладонь. Тихий шёпот громче яростного крика: — Хорус убьёт… Таким должно было быть пророчество. Впервые подняв ржавое копьё против врага людей в баальской пустыне, он узнал, что так и погибнет. Простой свершившийся факт. Столь же отчётливо ясный, как жар песка или ритм дыхания. — Нет. Поднимает взгляд. Сжечь все предавшие сектора до края Галактики. Отравить каждый мятежный мир. Взять косу в руки и рубить без устали, пока не падут армии, демоны, толпы восставших до последнего человека. Истребить каждого, кто виновен в том, что сейчас Ангел смотрит на него так. — Поединок с ним станет последним… Я видел. — Этого не произойдёт. Я не позволю этому случиться. Безрассудное упрямство. Там, где уже не осталось места для отчаяния. Не отступит, не сдастся, никогда не отойдёт в сторону. Не покинет его, даже если должен. — Ты не будешь сражаться один. Безусловная привязанность одного мыслящего существа к другому. Мортарион просто не захочет спастись. Для него нет другого пути. По щеке Ангела катится прозрачная слеза. За ней другая, ещё светлее и чище. Речь не идёт ни о победе, ни о мести, ни даже о собственном выживании. За всё, что тот причинил, за всё, что заставил вынести. Он принесёт ему голову Луперкаля, какова бы ни была её цена. От слов поддержки лучше не становится. Чужое оружие рядом обращено против него, и там, где они должны были биться вместе, придётся выступить друг против друга. Сангвиний вцепился в воротник болотного мундира, спрятал лицо. Укрыться бы ещё от самого себя. Он лжёт, лжёт открыто, бессовестно пользуясь тем, что брат никогда не сталкивался с его нечестностью, а потому не сможет распознать её. Мгновение понимания между ними разбивается. — Я обещал, помнишь? — Мортарион тих и серьёзен. — Всегда быть на твоей стороне. Ни выпрямиться, ни прокричать во весь голос рвущуюся правду. Зелёное сукно под его щекой темнеет, тяжелеет. Непрозвучавшие слова давят с каждой секундой всё больше. Ещё немного, и провалится под весом вины, рухнет с подкосившимися ногами, сломанный и жалкий, на мраморный пол. Такой же холодный и тёмный, как в тронном зале «Мстительного Духа». Поле, могила, чёрный обелиск. Объятия смыкаются оскалом жестяного капкана для радскорпиона. Его колотит, мутит от отвращения к самому себе, как от демонического яда. Их осторожная мягкость не может быть предназначена лжецу, но отстраниться он не в силах. Заледеневший посреди наступающей весны камень встречает только слёзы. Оплакивает так горько не свою гибель. Единственного, кто не даст ему упасть. Кровь, кровь повсюду. Сочится из стыков плит, поднимается в сумрачных углах. Отданная добровольно — жизнь за жизнь. Ничто не предрешено. Он сам выбрал этот путь. Сангвиний ничего не сказал.