сожженная личность

Из сна меня выдернул шум в коридоре. Какой-нибудь бедолага опять провинился и теперь стоит, опустив взгляд в пол. Я видел эту картину словно наяву. В комнате было прохладно. С улицы тянуло морозом и сладковатым запахом бензина. Встав с кровати, я поежился - пол был ледяным. Сначала закрыть окно. Потом снять рубашку. Закинуть ее в тазик и залить кипятком, обжигая озябшие пальцы. Сознание еще не прояснилось до конца, так что каждое действие приходилось проговаривать, чтобы не зависать. Покончив с этим, я взглянул на часы. Скоро отбой, а я только встал недавно. Ужин я благополучно пропустил и до завтрашнего дня мне никакой еды не светило. Я присел на кровать, та, в свою очередь, протяжно заскрипела. Мне показалось, что это скрипят мои кости. Замерзшие и неоднократно отбитые. Я считал, что мне везет, ведь не считая того инцидента, я почти не получал увечий. Это было следствием моей тихой покорности, смешанной с отвращением. Сидеть молча намного лучше, чем выполнять приказы этих ублюдков после очередного случая. "Случаями" они называли жестокие избиения, что регулярно проводились в этих стенах, и ничего с ними поделать было нельзя. Все давно смирились и максимально старались не поднимать головы, чтобы лишний раз не отлеживаться в медпункте. Тихий ужас. Стало жарко. На холодном дереве у окна было прохладнее. Множество огней осыпали небо, хаотично образовывая созвездия. Стало спокойнее. Подсчитывая звезды, я долго сидел и смотрел наверх. Тяжёлые мысли отпускали и время текло быстрее. --- В свои семнадцать лет я мало что знал об этом мире. Весь мой кругозор был ограничен малым количеством детских книжек из пошарпанной библиотеки и учебниками, которые, к слову, ничего об организации мира и не говорили. Лишь сухие правила, законы, обычаи и прочие инструкции к нашей жизни. Начитанных в наше время не любили. Общительных тоже. Вообще, не любили никого, кто не был похож на послушного работника. Но несмотря на это, ребята все равно сбивались в группки и пытались социализироваться. К сожалению, исключением я не стал. Мой единственный друг сейчас лежал в медпункте после очередного избиения, и меня к нему не пускали. Этот полудурок развлекался пререканием с педагогами и этим зарабатывал себе постоянные увечья. И именно он в свое время стал единственным, кто протянул мне руку, когда я сидел с разбитым носом посреди коридора. Удивительное дело - Саша слыл задирой и поистине бесстрашным человеком. Многие говорили, что после выпуска его сразу отправят в утилит, либо на черновые работы, ведь его взрывной характер не подходил ни под один критерий образцового члена общества (отброса). Как, и почему он решил обратить свое внимание на меня я не внимал, да и думать об этом не хотелось - мне хватало его тупых шуток, которые появлялись в его голове невесть откуда, и редкого понимающего молчания, когда мы оба в синяках и ссадинах сидели, думая каждый о своём. Но сейчас его не было и дни тянулись ужасно медленно. Большие часы на стене громко выбивали секунды, и звук постоянно тикающего механизма плавил мне мозг. Я уже давно перестал слушать учителей по праву, ведь все что менялось с годами на этих уроках - постоянно усложняющаяся формулировка одних и тех же сводов законов, суть которых оставалась неизменной. Рисование и математика - единственные уроки, что меня интересовали. Математика была по-своему красива: строгая и точная, она была ужасающе восхитительна в своем разнообразии и свободе выбора. Мне нравилось часами сидеть, разбирая сложнейшие примеры нашей программы, пока глаза не станут сами закрываться. --- До конца нашего обучения оставалось чуть больше полугода. Это страшило и радовало одновременно: все знали, и одновременно, понятия не имели, что нас ждет дальше. Каким образом все будет происходить оставалось лишь гадать, чем большинство, собственно, и занималось большую часть времени, бесконечно обсуждая одни и те же темы. Я особо не парился. Мне было абсолютно безразлично, что станет с моей жизнью после этого маленького мирка, когда нас якобы выпустят в свободное плаванье. Эта "свобода" казалось мне настолько картонной и ненастоящей, что думать о предстоящем не имело смысла. Саша же наоборот, часто болтал о подобном, чем нередко наскучивал мне. Я старался обрывать его в начале, лишь иногда позволяя высказать всю грязь, что копилась в его голове. Как я сказал ранее, я не видел ничего нового в своем будущем. Ни в ближайшем, ни в дальнем, и уж точно не предполагал, что мое бытие перевернется с ног на голову, переломает меня, сложив несколько десятков раз, а потом еще и заставит жить дальше, будто ничего не случилось.