С божьей помощью

«Сколько веков наблюдаю за человеческим родом, а всё никак в толк не возьму. Вроде в лицо говорите о ненависти, а сами прихорашиваетесь к каждой встрече с врагом» — Заткнись, — бурчит вслух Чуя, затягивая галстук-боло. Схватив с комода шляпу и ключи от машины, он надевает начищенные до блеска туфли и выходит из квартиры, не забыв её запереть. «Да-да, не хочешь показаться сумасшедшим. Попытайся для разнообразия не орать тогда, сойдёшь за умного» Чуя этот лепет дребезжащего баса игнорирует. Он знает, что божество не заткнётся, даже если его нормально попросить. И даже на такие попытки Накахара не пойдёт, хотя когда-то ему казалось, что у него получится договориться. Восьмилетний Чуя начал слышать голос в собственной голове и поначалу решил, что спятил. Воспоминаний о прошлом — по нулям, вокруг толпа незнакомых детей, которые ему в рот заглядывают за умение по потолку ходить, а тут ещё мозг взрывается странной болью, когда в нём отчётливо слышится: «Какое тщедушное тельце досталось в этот раз…» Сперва Чуя старался игнорировать эти внезапные фразы без контекста. Мало ли какие последствия бывают у амнезии? Может, кто-то да и начинает слышать дробящийся на составляющие бубнёж, точно не принадлежащий ребёнку. Однако раз за разом неуместные словечки продолжали сыпаться, и Чуя бы, наверное, решил, что стоит приложиться разок головой о стену, чтобы это прекратилось, но всё решил Выброс. Так он назвал то, что случилось в один не самый приятный день. Его тело провело в состоянии агонии несколько суток, прежде чем он вновь начал осознавать себя как живое существо. Казалось, что не осталось ни единой целой кости, а мышцы превратились в сплошное решето. Кровь кипела, Чую лихорадило, будто его неделями держали в бурлящем котле. Сухое горло, разорванное криками и исполосованное изнутри кровоточащими ранами, ещё много дней не позволяло говорить. И тем не менее, он нашёл себе собеседника. «Какая гадость, ощущать себя так» — сказал однажды всё тот же неизвестный бас, когда Накахара попытался впервые после Выброса пошевелить хоть какой-то частью тела. «Кто ты?» — задал тревожащий вопрос Чуя, надеясь, что сможет всё же получить ответ. Ради бога, ему точно не улыбалось в довесок к близкой инвалидности прослыть сумасшедшим. «Арахабаки, так меня зовут люди» — отозвался голос. Чуе это имя ни о чём не сказало, вообще. Он только подумал, что звучит оно необычно. Никаких других определений детский мозг не сообразил. «Ты у меня в голове?» «Я и есть ты. Я тот, кого насильно заперли в твоём теле. Из-за меня ты сейчас не можешь подняться» Звучало…плохо. На деле оказалось ещё хуже. Слово за слово, беседа за беседой, Чуя узнал больше о загадочном знакомом. Арахабаки изъяснялся очень претенциозно, сыпал фразами на древне-японском и местами переходил на какой-то неизвестный диалект с явно выделяющимися шипящими. Кроме этого, незнакомый голос, оказалось, принадлежит самому что ни на есть настоящему божеству. Забытому, правда, уже как столетия, и храмов ему давно не предназначается, но впечатлений от знакомства меньше не стало после новости. Чуя почти благоговейно задавал всевозможные вопросы, пытался разузнать подробности о собственной прошлой жизни, но Арахабаки отрезал сразу: о моменте до пробуждения в юном организме он не знает ничего. Спустя несколько месяцев бесед с самим собой — которые Накахара научился в итоге вести мысленно, чтобы не пугать нервную Юан, — информации всё же прибавилось. Во-первых, Арахабаки та ещё скотина. Он хоть и продолжал говорить высокопарно, но раз от разу в его предложениях мелькал странный саркастичный тон, который неизменно вёл к нелестному комментарию о внешности Чуи, его окружении и самом роде людском. Во-вторых, сидящая внутри Накахары тварь оказалась крайне мерзкой по части собственных сил. Просто так взять и погулять Арахабаки не давала клетка в виде молодого тела. Однако при случае, как уверил бог, Чуя может его выпустить, и тогда случится тот самый Выброс. Накахара же, памятуя о последствиях прошлого такого «выгула», наотрез отказался это делать, что привело к ещё большему количеству мерзких оскорблений от казалось бы серьёзного бога. Сам себе Чуя пообещал впредь называть подобные случаи Порчей: не иначе как проклятие осыпалось на его рыжую голову в тот момент, когда судьба столкнула его с нечистью. В-третьих, Арахабаки местами оказывался не самым плохим собеседником. Он знал многое и многим делился, в основном повествуя о древних временах, катаклизмах, которые сам же и учинял, и многочисленных жертвах, которые ему приносили в былые времена. Трупы людей, кстати, его мало прельщали, и предпочтение божество отдавало исключительно молодым оленям, некоторым птицам и, внезапно, змеям. Спустя годы такого общения Чуя успел привыкнуть к постоянному голосу в черепной коробке, едким фразочкам и головной боли на фоне всего этого. И он даже готов был мириться с подобным положением дел. Но окончательно они спелись на фоне крайней неприязни к одному конкретному субъекту. Назвать Дазая Осаму человеком язык не повернулся ни у Чуи, ни у Арахабаки, у которого, к слову, языка не было вообще. «Он меня спас от тебя, поэтому терплю» — ответил Чуя однажды на вопрос божества, едва тот задал его после очередного применения Порчи. «Мерзкий человечишка, — прошипел в ответ голос, — разорву, как только будет возможность» Чуя его мог понять: он бы и сам при случае накостылял бесящему до усрачки Дазаю, да только в душе теплилась надежда. Несмотря на увещевания чудовища внутри, Накахара понимал, что без подстраховки оставаться нельзя. Осаму нужен рядом, где-то под боком, чтобы больше ни один Выброс не стал последним, а враги Порта ложились штабелями перед легендарным уже Двойным Чёрным. Полезным Дазай и правда был. Он также был мерзкой сволочью с огромной придурью. Однако они стали проводить больше времени вместе неожиданно для Чуи. То посиделки с отчётами до самого рассвета, во время которых Осаму рассуждал о вечном с высоты своего шестнадцатилетнего срока жизни, то набеги на чайные среди ночи, когда никому не спалось. Дазай по-прежнему бесил, но как-то иначе, и к постоянным взбрыкам сознания Накахары начали примешиваться искренние улыбки и неясная радость. Он не мог пока до конца доверять Осаму, но понимал, что тот каким-то образом умудрился подпустить его к себе чуть ближе. Чего не делал больше ни с кем. «У тебя сердце бьётся иначе, — сообщил однажды Арахабаки, когда Дазай, со смешком махнув рукой, удалился к себе в комнату при штабе. — Ты меняешься» Чуя на это внимание не обратил, всё ещё глядя в спину уходящему Осаму. Они вместе только что разнесли очередной воинствующий кордон врагов, после чего налопались до отвала лапши в местной раменной и даже выпили палёного пива под шумок. Дазай весь вечер вёл себя как человек. Как подросток. Как друг, в конце концов. От этого было очень хорошо. Арахабаки больше изменения не комментировал. Он вообще стал говорить намного меньше, в присутствии Дазая — почти никогда. То ли затаил обычную человеческую обиду, то ли это было влияние Исповеди. И Чуя внезапно понял, что это такое — отсутствие треклятой головной боли, спокойная тишина. Парадоксально, но рядом с Осаму было уютно и по-своему легче. Даром, что со стороны их отношения выглядели как война неотёсанных малолеток. А время шло, они оба росли. Дазай даже больше, чем нужно. Времени вместе проводили больше, уничтожали врагов Порта, гуляли под мостами и по крышам, играли в приставку на снятой квартире и неизменно подкалывали друг друга. Чего уж греха таить, хорошели собой как внешне, так и внутренне. И однажды Арахабаки не преминул сообщить об этом: «Твоё тело выбрасывает гормоны, которые омерзительны на вкус» Чуя смог перевести этот божий шифр. И мгновенно ошалел от услышанного. Это очень удобно совпало со знакомством Дазая с шестёркой Сакуноске, а потом и информатором Сакагучи, с которыми самый юный наследник власти мафии разобщался активно. «Он мне не нравится, мне плевать вообще» — подумал однажды Чуя, когда Дазай отменил их еженедельный поход в автоматы, сославшись на встречу с Одой в «Люпине». «Лжец» — пробасил Арахабаки. И вот они там, где есть сейчас. Дазай сбежал из Порта, чтобы объявиться на пороге Агентства и принять образ доброй овечки, но остался волком по натуре. Чуя, пообщавшись с «внутренним голосом», пришёл к выводу, что то было юношеское и глупое. Осаму — бывший напарник и иногда нынешний, если того требует ситуация. Сотрудник Агентства. Не более. Точка. «Запятая» — комментирует божество, когда Чуя выкручивает руль направо, чтобы припарковаться в соседнем со зданием Агентства дворе. «Ты молчишь, забыл? И даёшь мне работать» «Тогда уйми свой глупый кровяной орган, иначе я сам его остановлю» Где-то в области сердца и правда туго сжимается, словно когтистая лапа скребёт острыми кончиками по тканям и сосудам. Чуя вида не подаёт: это мелочи по сравнению с тем, во что Арахабаки превращает его тело во время использования Порчи. Пока Чуя поднимается по ступеням на нужный этаж, он огрызается на странное гудение в черепе, но то, как будто в издевательском жесте, только усиливается. Чёртов Арахабаки. — Доброго дня, детективы, — Чуя появляется в дверях офиса Агентства уже раздражённым, поэтому слова цедит сквозь зубы. Попробуй тут держать себя в руках, когда изнутри башки комментируют любое действие. — Накахара-сан, — беловолосый мальчишка-оборотень — Ацуши — подрывается со стула, чтобы коротко ему поклониться. — Здравствуйте. Этот его вежливый жест Чуе в чём-то приятен: Накаджима, несмотря на всю совместную историю его Тигра и Порта, всё же самого Накахару воспринимает немного отдельно. Возможно, всё дело опять в Дазае. — А, Накахара, — подаёт голос Куникида: человек, которого Чуе по-своему жалко. По Доппо видно, что бить он умеет, но из принципа и вежливости не станет, а с Дазаем порой общаться можно только так. — Ты вовремя, как раз обсуждали ваше дело. — Есть новости? По лицу Куникиды понятно, что он не особо доволен соседством с мафиози, но профессиональная этика — и приказ директора Агентства, поступивший этим утром — дают свои плоды. Доппо стучит по столу стопкой бумаг, выравнивая их, и протягивает Чуе. — Здесь вся информация. Ознакомишься? — Не сейчас. Вы едете в МОРГ завтра? Отправлю туда же кого-то из своих. Куникида кивает ему, и Чуя уже хочет было идти, но рыжий подросток, похожий чем-то на Тачихару, внезапно спрашивает: — А почему мы не обмениваемся документами, ну, по почте? Чуя не привык смеяться над тупостью других людей, он всё-таки та самая половинка Двойного Чёрного, которая не приемлет издёвок над малышнёй. Но в этот раз вопрос застигает врасплох, и Накахара издаёт смешок. — Было бы странно, не думаешь? — говорит он юноше. — Вести переписку о деталях расследования. Да и никакой уважающий себя мафиози не даст почту Агентству, не обессудь. Бывайте. Он коротко машет рукой и удаляется, чувствуя в душе странный подъём. «Ты радуешься. Почему?» «Они вряд ли воспринимают меня иначе, чем монстра или Исполнителя. Пусть знают, что мафия — люди культурные, если требуется» «Это не про тебя» «Завались» Арахабаки вроде что-то отвечает, да Чуя не успевает разобрать слов: на повороте в коридоре он впечатывается носом в чью-то плоскую грудь, на которой болтается нечто твёрдое и холодное. Этим предметом оказывается опаловый кулон, который Накахаре иной раз снится то в кошмарах, то в простых снах. — Ах, это ты. Неудивительно, что мы столкнулись: на такую кроху и наступить можно. — И тебе пока, ублюдок. Чуя собирается обойти препятствие, но Дазай, даже не остановив его рукой, умудряется сделать это одной лишь фразой. — И что ты делал в нашем скромном обиталище? Неужто Мори понял, что твоё собачье предназначение — это «принеси-подай»? «Сверну шею» — рычит бас Арахабаки в голове, и Чуя морщится, невольно потирая висок. Да уж, когда-то в присутствии Осаму чёртов бог затыкался и мог молчать сутками, а сейчас любое появление Дазая в пределах досягаемости заставляет голову взрываться болью. Хотя Арахабаки в этом, возможно, не виноват. — Я по делу, — Чуе хочется съязвить что-то в ответ, но чёрт, в затылке начинает неприятно сверлить, ещё немного — и начнётся мигрень, а в этот момент лучше избавиться хотя бы от одного раздражителя. — А, тот труп, — Осаму почему-то продолжает улыбаться. Он вообще непозволительно часто это делает, как заметил Чуя, только это искривление губ не имеет ничего общего с искренностью, уж он-то знает. — Да, вас точно пытались подставить. Но при чём тут Исполнительный комитет? «Расщеплю на молекулы» — При том, что тело принадлежит Хитое Субару. Он был нашим информатором не один год и точно не переходил никому дорогу. Это не подстава, это саботаж. Кто-то оставил послание. Дазай хмыкает на это, кивая чему-то своему. Дело приобретает интересный оборот. — И всё же, — тянет он, прислоняясь спиной к стене. Теперь Чуя может пройти мимо и молча удалиться, но эй, это то, чего он никогда не делает рядом с Осаму. — Почему именно ты пришёл за материалами дела? Личный интерес? — Ревнуешь? Как тупо с твоей стороны. — Это мои слова, крошка-мафиози. Фраза «личный интерес» у тебя ассоциируется только с романтическими связями? Советую почитать словарь. «Разорву изнутри» — Советую пойти к чёрту, — Чуя старается произнести это ровно, но голос всё равно срывается под конец, и он болезненно шипит. — Опять голова? — тон Осаму перестаёт сквозить издёвкой, приобретая серьёзные нотки, но Чуе до них нет дела: его уже довели с обеих сторон, изнутри и снаружи. — Не твоё дело. Накахара старается не морщиться, когда проходит мимо Дазая, но всё равно запинается о собственные ноги, стоит Арахабаки издать странный рычащий звук. Это отдаётся в висках острой вспышкой, которая на секунду ослепляет. В следующее мгновение Чуя понимает, что его под грудь ловит чужая рука, и болезненный укол перекрывает взметнувшееся в душе недовольство. — Я завтра иду в МОРГ, — сообщает Осаму, проигнорировав, насколько зло его отпихнули в сторону. — Скатертью дорога, оставайся там навсегда. Дазай на это ничего больше не говорит, только сверлит взглядом удаляющуюся спину. Это ощущается почти как прямой лазер, который вот-вот проделает внутри дыру, но Чуе и без того плохо, чтобы обращать на подобное внимание. «Не садись за руль» — советует голос. И несмотря на странное поведение божества минутой ранее, Чуя с ним соглашается. Уж лучше такси, чем вписаться на полной скорости в первую попавшуюся стену. «Что за хрень ты творишь?» — спрашивает он, когда автомобиль сервиса паркуется, чтобы принять пассажира. За личной машиной придётся вызывать службу, и всё из-за чёртового бога. Можно ли получить бесплатное обслуживание по причине вечных мигреней от соседства с древней тварью? «Он омерзителен, — отзывается Арахабаки, — и твоё тело раздражающе реагирует на его появление» «Ну так игнорируй» «В чём-то этот мешок костей прав: ты непозволительно глуп. Не пытайся раздавать советы, Чуя Накахара» И в только-только переставшей болеть голове снова ощутимо колет. Водитель на громкое шипение не обращает внимание и катит по улицам Йокогамы, в которой солнечно уже второй день подряд. «Опиши, что происходит» — предлагает Чуя, которому в какой-то степени даже интересно, о каких таких реакциях Арахабаки талдычит. В груди в этот момент странно ёкает, а желудок скручивает спазмом: так ощущается момент, когда божество готовится к длинной лекции. Вообще Чуя не до конца ещё понял за столько лет, в какой части тела базируется неизвестная сущность. Его можно ощутить везде: от ушей до кончиков пальцев ног, каждый раз по-всякому. Но вот эмоциональный фон или определённые реакции всё-таки замечаются. «Человеческая наука объясняет это разными словами, — произносит Арахабаки, — и в ваших языках нет слова, которым его описываем мы. Могу сказать, что твои органы отличаются по вкусу в такие моменты» «Фу, не пытайся сожрать меня изнутри» «Какая чушь. Мне это не нужно, ты прекрасно осведомлён об этом. Твоя ярость — слаще всего, запомни» «Рядом с Дазаем только её и испытываю, чего ж не радуешься?» «Ты можешь солгать ему, себе, тому, кого ты зовёшь своим боссом, — у Арахабаки голос никогда не меняется, но смену тональности всегда можно опознать по меняющимся болевым ощущения. И сейчас они усиливаются. — Но не в твоих силах сделать это со мной» Чуя на это ничего не отвечает. Ему почти мерзко от осознания, что сейчас все его мысли и настоящие эмоции как на ладони. Не то чтобы он не успел с этим смириться за столько-то лет, но всё, что касается того и нынешнего Дазая по-прежнему вызывает спорные реакции, на которые Арахабаки всегда реагирует по-своему. Он наконец добирается до квартиры, скидывает уличную одежду и, оставшись в футболке и белье, садится за изучение материалов от Агентства. С Хитоей Субару всё непросто: он и правда хороший информатор. Точнее, был им. Мори никогда не отдавал приказов о его ликвидации, иначе Чуя бы знал об этом. В конце концов он и сам пользовался услугами мертвеца, собирая данные по группировкам и новым кланам. В последние полгода Субару имел некоторые дела с полицией, ведя отчётность о расследованиях по делам крупных краж, но это ничего не означает. Агентство узнало не так много, как хотелось: в стопке бумаг в основном профайл и какие-то мелкие незначительные заметки о семье, биографии до вступления в Порт и прочие известные Чуе вещи. От которых становится ещё горше: Дазай прекрасно знал, почему Чуя пришёл в офис, но не упустил возможности подколоть. Кусок дерьма. «Ты опять это делаешь» — комментирует замолчавший ненадолго Арахабаки. — Что ты здесь видишь? — спрашивает вместо реакции на его слова Чуя, поднимая фото искалеченного тела на уровень глаз. «Ничего интересного, — отзывается божество. — Просто человек. Слабовато для того, чтобы заинтересовать меня» — В его лёгких вода, — бормочет Чуя, понимая, что спрашивать о подобных вещах Арахабаки глупо. — Его утопили, а потом попытались замаскироваться под мафию. Зачем так стараться, если тут всё на поверхности? Только идиот не заметит, что смерть наступила не от пуль. Точно послание. Он разговаривает сам с собой ещё какое-то время, проговаривая вслух напечатанные Куникидой заметки, но прерывается, удивлённо глядя на звонящий мобильник. Экран сообщает, что на связь пытается выйти Мори. — Слушаю, — говорит Чуя, зажав плечом телефон у уха. — Чуя-кун, получил информацию? — голос у Огая спокойный, но это ни о чём не говорит. Таким тоном он может отдать приказ о массовой зачистке. — Да, но в ней ничего особенного. Субару утопили, другие выводы делать рано. — Так и думал, — отзывается Мори. — Хорошо, продолжай работать. Ах да, я с какой целью звоню: отправляйся завтра в МОРГ и проследи за вскрытием. Чуя теряется на секунды в собственных мыслях и приоткрывает рот в изумлённом «о». — Могу узнать, зачем? — осторожно интересуется он, понимая, что просто так бы его не посылали. — Можешь. Ты ведь тоже уже догадался, что нам пытались передать сообщение через бедного Хитою? Подозреваю, что ты найдёшь много интересного помимо жидкости в лёгких. Например, что-нибудь в области желудка. Не дай лишним глазам увидеть это, смерть Субару — исключительно дело мафии. — Но Агентство… — Они отправят Дазай-куна, я уже договорился с их директором. Чуя отчётливо скрипит зубами и чувствует новую вспышку боли в висках. Конечно, Арахабаки сразу же реагирует, но пока что молчит. Немного хочется от бессилия ввязать Мори в долгий диалог, во время которого бог обычно ничего не произносит. А пока он блюдёт тишину — боль не усиливается. — Ты меня услышал, Чуя-кун? — уточняет Мори. Чуя кивает, а потом, спохватившись, добавляет вслух: — Да, разумеется. Я буду там. — Прекрасно. Держи меня в курсе. Доброго вечера. И как только Огай отключается, Чуя со стоном отбрасывает от себя бумаги, хватаясь за голову. — Уймись! — рявкает он, потирая виски. — Я ни о чём таком не думаю! Арахабаки, хоть и не отвечает, но всё равно издаёт дребезжащий звук, словно о пол разбивается стекло, и Чуя хмурится, тяжело вздохнув. Если ему светит очередное дело в компании Осаму, придётся подыскать себе хороший расслабляющий компресс и комплекс дыхательных упражнений. Иначе мозгами Исполнителя можно будет кипятить воду.