С божьей помощью

Когда Чуя прибывает на место в назначенное время, он уже из окна автомобиля видит, что Дазай успел раньше. Скрестив руки на груди, Осаму отстранённо следит за проходящими мимо него людьми и курит. Сам по себе этот факт не имеет никакого значения: порой и он страдал от плохих привычек. Однако вот, что Чуя знает наверняка: если Дазай взялся за сигареты, это означает, что в своих измышлениях он добрался до того, что называют «душевными муками». «Думает над новым оскорблением» — произносит Арахабаки. На удивление, этот его комментарий не отдаётся в голове болезненным уколом, лишь немного тянет в висках. «Если это так, я его ударю» «Ври больше, человек» — О, кого я вижу, — тянет Осаму и щелчком отправляет окурок в урну возле себя, даже не потушив. Что-то бумажное мгновенно загорается в ней, и от мусора начинает неприятно тянуть дымом. — Давай, сожги тут всё к чертям, — Чуя, не здороваясь проходит мимо него, и по движению воздуха понимает, что Дазай поравнялся с ним. — И чем ты так недоволен с утра пораньше? — интересуется он как будто даже участливо. Чуя коротко вздыхает. Комментарий Арахабаки об этом он игнорирует, потому что сейчас нужно сосредоточиться на собственном шаге и словах Осаму, иначе тому придётся опять ловить шатающееся тело. — Не нравится мне эта ситуация, — произносит Накахара, пока они поднимаются по многочисленным ступеням. — Если мы правы и это послание, то тут действовал человек, у которого есть мотивы. — Необязательно, — говорит Осаму. — Вполне вероятно, что наш загадочный убийца просто решил поиграть в серьёзного преступника. Помнишь Судзуки? — А, тот картёжник, — кивает Чуя. Конечно, он помнит то дело. Они охотились за загадочным маньяком почти месяц, чтобы в итоге встретить человека, который просто насмотрелся классических ужастиков. Это и завело тогдашний Двойной Чёрный в тупик: они искали логику, смысл в поступках, тайные послания, а Судзуки был просто странным человеком с больной фантазией и манией величия. — Так что не драматизируй раньше времени, крошка, разберёмся, — заканчивает Дазай и, шутливо поклонившись, открывает перед ним входную дверь. «Ну что, бей, чего медлишь? — ехидничает бог. — Или тебе твое дрожащее крошечное сердечко не даёт это сделать? Слабак» Чуя грубо отпихивает Осаму в сторону, чтобы пройти в здание МОРГа. Свою злость он бы предпочёл выместить на ком угодно, а Дазай просто подвернулся сейчас под руку. Да и заслужил он, в конце концов, за собственное скотство. — А я уже вас заждался, — говорит патологоанатом, который похож на кого угодно, но не на врача. Да, у него есть длинный белый халат. А вместе с ним и струящиеся пепельные волосы, завязанные в толстую косу. И рост, который превосходит даже Осаму. — Доктор Джингуджи, рад встрече. — Джингуджи-сан, как дела у нашего подопечного? — спрашивает Дазай, пока Чуя продолжает разглядывать ещё одну шпалу в его окружении. «Не переживай, если ты меня отпустишь, уверяю, что он тоже будет тобой впечатлён» — басит Арахабаки. Чуя трёт висок и сосредотачивается уже на словах врача, а не его жутком росте. — Ваш подопечный чувствует себя никак, Дазай-сан, — произносит тем временем доктор. Его бархатистый спокойный голос звучит слегка раздосадовано, будто ему не очень понравилась шутка. Чуя ощущает, как проникается к этому человеку большим уважением. — Вы были правы, в его лёгких и правда следы воды. Господин Субару умер от «мокрого» утопления. — Есть ещё что-то? — спрашивает Чуя, когда они втроём подходят к череде полок за металлическими дверцами. Уж скольких людей за свою жизнь Накахара положил, он никогда не привыкнет к подобным местам. Кладбища, МОРГи, всё вот это напоминает ему о том, что кто-то погиб за организацию. Что кто-то был убит за то, что делал. И да, мафия никогда не была и не будет праведным сборищем монахов, но в ней по-прежнему работают люди, у которых есть семьи. «Слишком сентиментально, — фыркает Арахабаки. — Ты чувствуешь жажду убивать довольно часто для человека, который плачется над трупами» «Это другое» «Всё у тебя другое, Чуя Накахара, да всё не про твою честь. Не пытайся обманывать» — Чуя? Накахара выдёргивается из транса и понимает, что от него ждут ответа на какой-то вопрос. Доктор Джингуджи выглядит всё таким же монолитом спокойствия, только его тонкие светлые брови чуть нахмурены. Дазай же поджимает губы, в глазах у него читается неясное напряжение, от которого Чуе хочется спрятаться. Он привык к безэмоциональному Осаму, он также знает, каким бывший партнёр бывает в момент прояснения человеческого. Дазай точно попытается разложить на причины и следствия подобные выпадения. Арахабаки ничего не говорит, но почему-то издаёт вновь тот странный звук. «Ты смеёшься?» — спрашивает у него Чуя, но ответа не получает. — Простите, я… Всё в порядке, — произносит он уже вслух. — Что Вы спросили? — Я спросил, — медленно произносит Джингуджи, — знаете ли Вы, что это такое. Только сейчас Чуя обращает внимание, что патологоанатом успел выдвинуть тело, накрытое белой тканью, из ящика. Но интересует его явно не труп Субару: в руках доктор держит полиэтиленовый мешочек, в котором лежит что-то странное. — Нет, — честно признаётся Чуя, разглядывая переданную ему находку. — Я извлёк это из желудка жертвы, — поясняет врач и жестом предлагает им подойти к освещенному холодной лампой столу. — Вы не вскрывали пакет, — говорит Дазай, наклоняясь над блестящей упаковкой. Это не вопрос, скорее утверждение, на которое Джингуджи кивает. — Не думаю, что имею право, — спокойно произносит он и взглядом спрашивает у Чуи как представителя мафии позволения. Когда Накахара коротко машет рукой, Джингуджи берёт тонкий скальпель и затянутыми в перчатки пальцами принимается препарировать загадочный предмет. Пока он это делает, Чуя не отрывает взгляда от находки, но чувствует, что Осаму смотрит на него прямо сейчас. Что за петух его клюнул в темечко сегодня? «Почему ты думаешь о нём сейчас?» — Арахабаки звучит не то чтобы недовольно, но опять же, его эмоциональный фон Чуя распознаёт по меняющимся болям, и сейчас новая мигрень на подходе. «Заткнись» — просит он, надеясь, что они покончат со всем раньше, чем он снова бахнется в подобие обморока. — Интересно, — произносит вдруг Осаму, склоняясь ещё ниже. Тень от высоченного Джингуджи исчезает: патологоанатом явно в курсе того, что должен соблюдать границы и никакие его «я никому не скажу» здесь не сработают. Чуя мельком думает, что если ему однажды понадобятся услуги такого рода, то он обязательно запомнит загадочного врача: хорошие специалисты с пониманием ситуации сейчас на вес золота. Мысли о великом не заходят достаточно далеко, потому что Накахаре и самому хочется узнать, что же такое было найдено в тракте Хитои. Мори как всегда оказался прав, в тело информатора засунули нечто странное. — Это воск? — удивляется Исполнитель, когда Дазай кончиком пальца проводит по содержимому пакетика. Свет лампы над ними позволяет рассмотреть его в деталях. Нечто размером с полпальца просвечивается чёрными боками через плотный слой бледной субстанции, гладкой на ощупь и слегка крошащейся под ногтями. — Видимо да, — тянет Осаму и берёт в руки кусок воска, разглядывая его со всех сторон. — Думаю, внутри что-то вроде накопителя. Флешка. — Вы хотите её изучить здесь? — спрашивает позади них Джингуджи и с хлопком задвигает тело Субару назад в ящик. — Нет. Врач заворачивает для них улику в плотную бумагу, потом её же кладёт в пакет и отдаёт Чуе, игнорируя протянутую руку Дазая. От этого почему-то становится немного смешно, но Накахара давит в себе непрошенную улыбку и, коротко попрощавшись, выходит из прохладного помещения. «Ты не станешь делать это» — вдруг говорит замолчавший ненадолго Арахабаки. «О чём ты? «Ты знаешь. Ты только что сам подумал. Не смей, человек» — Ну что, Чуя, как в старые-добрые? — Дазай рядом с ним потягивается и хрустит костяшками пальцев, когда они оказываются вновь на улице. Солнечная погода продолжает царствовать в Йокогаме, и раннее свежее утро сменяется душным полуднем, раскрашенным лучами и теплом. Немногочисленные машины и прохожие создают приятный городской шум, который Чуя любит гораздо больше тишины собственной квартиры или кабинета, а потому в душе просыпается неясное желание задержаться в этом дне подольше. — Надеюсь, что нет, — говорит он Дазаю и подкуривает сигарету, прислоняясь спиной к высокой стене каменного забора. — Вали уже, чего застыл? Осаму, сложивший руки в карманы, чуть склоняет голову и пристально следит за его движениями. Его лицо абсолютно спокойно, без единой лишней эмоции, но Накахара знает его ровно настолько, чтобы понять: Дазай что-то анализирует. Он делает это буквально всегда. — Прогуляемся? — вдруг предлагает он скучающим голосом. «Не смей» — повторяет Арахабаки. — Ладно, погнали, всё равно нужно решать что-то с этой флешкой. Дазай даже удивляется этому согласию, что отражается в его приподнятых в изумлении бровях. Растерянный взгляд Осаму следит за Чуей, который докуривает свою сигарету до фильтра и отправляет её в урну, которая, слава богу, успела потухнуть. Кстати, о богах: Арахабаки на решение о прогулке никак не реагирует, но в затылке просыпается неприятное тянущее ощущение. Его Чуя вполне способен игнорировать, главное, чтобы не обморок. Да и согласился он на приглашение исключительно из собственного протеста: ему и без того хватает случаев, в которых разгневанное божество помыкает его действиями, спасибо. Пока они едут по залитым светом улицам города, в машине царит странная атмосфера. Чуя не уверен даже, как её лучше описать: наверное, это что-то сродни моментов, когда вроде и хочется завести диалог хоть о чём-то, а непонятно, стоит ли. Дазай на пассажирском молчит, но то и дело косит глазами на водителя, и эти заглядывания в душу Накахару по-своему напрягают. Со вчерашнего дня в Осаму что-то неуловимо поменялось, он даже не выдал за сегодня ни одного оскорбления, что для него несвойственно. По крайней мере с Чуей. — Флешка, да? — не выдерживает тишины Исполнитель, напряжённо пялясь на дорогу. — Почему ты думаешь, что это она? — На просвет заметил, — отвечает Осаму. — И это вполне логично, на самом деле. Согласись, если бы это было просто какое-то послание, не нужно было его так сохранять, заливая воском. Железо вот тоже не растворяется желудочным соком. Так что убийца знал, что делает. Они останавливаются на перекрёстке перед светофором, и Чуя уже не думает, что правильно поступил, согласившись на совместный променад. Арахабаки в чём-то да прав: рядом с Дазаем сейчас неуютно. Чуе кажется, что он хочет о чём-то сказать, но не делает этого. Поэтому вместо нормального разговора у них получается какая-то тупая болтовня о деле. — Ты знал, что был убит Хитоя Субару, — говорит Накахара, когда они трогаются с места. Он сжимает пальцы в перчатках на руле и хмурится, но если ему придётся в ближайшее время работать с Дазаем, то нужно хотя бы попытаться уладить кое-какие моменты. — Угу, — отзывается Осаму, привалившись головой к оконному стеклу. — Значит, опять паясничал. — Чуя так груб, — певуче произносит Дазай, вновь глядя в его сторону. — Какая тебе разница, почему я соврал? — Потому что ты соврал, очевидно же, — бубнит Накахара. «Глупый человек, ты опять зачем-то это делаешь» — О, так тебя это беспокоит, — в голосе Дазая появляются странные нотки. — И почему? Чуя сощуривает глаза, когда паркуется возле небольшой кофейни. Ему срочно нужно что-то горячее, чтобы прогнать неприятный ком в горле. Он не хочет отвечать на этот вопрос. А ещё это напрягает: то, как Дазай и Арахабаки схожи в своих вопросах. Его, Чую, тащат по сторонам две личности, каждая из которых преследует свои цели. «Как поэтично, я просто пытаюсь сберечь твоё глупое сердце, иначе мне придётся искать новый сосуд» «При чём тут моё сердце?» Арахабаки не отвечает, и это ещё одна монета в копилку его схожести с Осаму. Они оба никогда не договаривают до конца. Пока официантка расставляет перед ним и Дазаем заказанные чай и поджаренные тосты с джемом, Чуя наконец перестаёт отводить взгляд и внимательно смотрит на сидящего напротив человека. Их молчаливые гляделки продолжаются почти минуту, за которую Чуя успевает наслушаться в голове всякой херни, от которой немилосердно дёргает виски. — Твоя голова, — наконец произносит Дазай, откидываясь на спинку диванчика. Чашка в его пальцах дымится от кипятка, но Осаму преспокойно делает из неё глоток. Ага, человек, ненавидящий боль, пытается получить новый ожог. — Мы разве здесь сидим, чтобы поговорить об этом? — спрашивает Накахара, берясь за свой напиток. Хочется чем-то занять руки, чтобы сосредоточиться. — Давай по делу. Есть какие-нибудь мысли о том, что делать? Осаму чуть склоняет голову на бок и снова становится похож на удивлённую птицу. — Конечно, — говорит он. — Мы едем к тебе домой, подключаемся к ноутбуку и проверяем флешку. — Почему ко мне? — Есть идеи получше? Хочешь прогуляться до общежития Агентства? Или у нас в офисе посидеть? Или предлагаешь мне заглянуть на огонёк в штаб Мафии? Чуя. То, как он произносит его имя, Накахаре не нравится. Таким тоном Дазай начинает разговаривать только если собирается на полном серьёзе копнуть чьи-нибудь мозги, которые сейчас у Чуи ни к чёрту из-за фонового шума Арахабаки. — Ладно, тогда допиваем и выдвигаемся. Чем раньше мы с этим покончим, тем быстрее я избавлюсь от твоей компании. «Лжец» — Твоя голова, — с нажимом повторяет Осаму и отставляет чашку, чтобы склониться над столом. — Арахабаки разговаривает с тобой? Вот оно. Начинается. Божество в голове орёт о своём, Дазай шепчет о своём, и только Чуя мечтает, чтобы эти двое наконец заткнулись и дали ему спокойствия. — Тебя это не должно волновать, — цедит Накахара. — Меня волнует. — Ой ли? Погоди-ка, не ты ли свалил в закат, зная о том, что у меня есть проблемы с этим? — Ты злишься. — Нет, просто хочу, чтобы ты завалил свой поганый рот, — Чуя жмурится от того, как боль в висках начинает нарастать. Горячий чай уже не помогает справляться с этим, да и вообще никогда особо не помогал. Но Чуя всё ещё надеется, что когда-нибудь избавится от мерзкого чувства сверления в висках. — Злишься, — кивает Дазай. А потом он неожиданно тянет вперёд руку и прикасается пальцами ко лбу замершего Чуи. В этот момент шум в черепной коробке начинает стихать, а по мозгам будто прокатывается холодная волна. Арахабаки мгновенно замолкает, и, хотя боль всё равно сдавливает обручем голову, становится ощутимо легче. — Никогда до конца не понимал, как это работает, — произносит Осаму. — Арахабаки бог, не имеющий отношения к Смутной Печали, но у меня получается его останавливать. Чуя медленно моргает, всё ещё находясь в каком-то подобии транса. Он отстранённо подмечает, что пальцы Дазая на его коже прохладные, их подушечки загрубели от оружейной смазки, а рука пахнет почему-то пылью и бергамотом. Взгляд карих глаз кажется даже тёплым, понимающим, и это слегка пугает. Дазай не должен выглядеть так, будто ему правда не плевать. — Убери руку, — произносит Чуя, но Осаму не торопится этого делать, поэтому Накахара сам хватается за чужие пальцы и насильно их опускает на стол. — Спасибо. Он говорит это честно, от всей души. Совсем немного, но ему правда становится легче. Он успел забыть, что это: почти полное спокойствие в собственной голове. Шелест божественного голоса стал настолько привычным, что боль притупилась, но теперь, после прикосновения Исповеди к уставшим мозгам, становится понятно, насколько же раньше было проще. Лучше. — Ты допил? — Дазай на благодарность не отвечает и кивает в сторону чашки Чуи. — Пойдём покопаемся в этом деле. И он встаёт с диванчика, проходит мимо бывшего партнёра, будто всей этой неловкой сцены и не было. Чуя смотрит ему вслед и прислушивается к собственным ощущениям. Арахабаки молчит, и это правда удивительно: то, что сказал Дазай, смущает. Почему его дар работает даже на такие моменты? И главное: почему не всегда? — Вы готовы оплатить счёт? — спрашивает подошедшая официантка, и Чуя мгновенно переходит из состояния меланхоличных рассуждений до раздражения. Ну конечно, Осаму всё ещё остаётся верен себе и никогда не платит за чёртовы обеды.