С божьей помощью

Ацуши топчется на месте и задаётся вопросом, а не лучше ли было остаться в офисе и послушать какую-нибудь из лекций Куникиды. Тот вроде собирался сегодня порассуждать о важности канбанов в организации внерабочих мероприятий. Наверняка же интересно! Нет, вообще нет, но лучше, чем терпеть сверлящий взгляд серых глаз напротив. — Эм, — прочистив горло, бубнит Накаджима. — Так что мы делаем? Акутагава медленно приподнимает левую бровь, и Ацуши даже завидует: он так не умеет. — Ты — слушаешь, а я говорю, — цедит сквозь зубы Рюноске и складывает руки на груди, чтобы снова замолчать. Они сидят в прибрежном кафе через дорогу от центрального полицейского участка уже почти полчаса. За это время Ацуши успел выпить два стакана воды и расщедрился на чай для себя и Акутагавы, который подношение не то чтобы не оценил, но на всякий случай понюхал. Его бледное лицо даже не дёрнулось, когда он отпил из полыхающей кипятком кружки. Наверное, это талант всех мафиози: как бывших, так и нынешних. Ацуши получил сообщение Рюноске прошлым вечером и почти испугался этому: да, они обменялись номерами, но, как сказал Акутагава, «только на случай смертельной необходимости, не более». Смертельной необходимостью оказалась встреча в кафе к полудню, к которой Накаджима постарался пригладить волосы, проговорил про себя наставления Чуи и пришёл в этот раз даже слишком заранее. Вплывший к двенадцати Рюноске удостоил его взглядом и кивком на приветствие, после чего заглох как старый автомобиль и больше не завёлся. Памятуя рекомендации старшего Исполнителя, Ацуши попытался начать непринуждённую беседу о прекрасной погоде и спросить, не голоден ли Акутагава, на что получил отрицательное мычание. И вот они там, где есть. От чая уже дымит из ушей, но Накаджима старается не давить, о боги, он честно старается. — Ты знаешь что-нибудь о деле, которое ведёт Дазай-сан? — спрашивает Рюноске, когда в его чашке остаются только печальные горькие чаинки на дне. Ацуши едва не брякает про то, что наконец-то Акутагава ожил, но спохватывается вовремя и просто кивает. — Угу, — на всякий случай добавляет он. — Смерть какого-то Субару Хитои, которая выглядела так, будто мафию пытались подставить. — Не какого-то, — произносит Акутагава. — Он был нашим информатором, в последние полгода сотрудничал с полицией по делам кражи с оружейных складов. Дазай-сан и Накахара-сан уверены, что его убил полицейский. Ацуши хмурится и смотрит в свою чашку, силясь подобрать верные слова. Ему не нравится это предположение и вообще озвученная ситуация. С одной стороны, всякое может случиться под луной Йокогамы, с другой же… Когда полиция убивает мафиози, разве для этого нет никаких поводов? Вряд ли этот Хитоя вёл исключительно монашеский образ жизни и чтил закон. — Прежде, чем ты вякнешь нелепость, — раздаётся голос Рюноске, и Накаджима вскидывает взгляд. — Субару был в первую очередь человеком, а в полиции завёлся тот, кто покрывает воровство с одобренных министерством складов. Ацуши невольно приоткрывает рот в удивлении. Слышать от Акутагавы настойчивое «он был человеком» немного непривычно. Это же Акутагава, чёрт возьми. — Я понял, — собирается с мыслями оборотень и отставляет чашку. — Ты хочешь, чтобы мы скооперировались, потому что тебе ход в участок заказан. — Это приказ Накахары-сана, — кривит губы Рюноске, и Ацуши фыркает. — Что смешного? — Нет, ничего, — улыбается Накаджима, невольно зардевшись. Рыжий Исполнитель не только хорош в бою и быту, он, оказывается, тот ещё психолог. — Если это его приказ, хорошо. Давай поработаем. Акутагава если и удивлён согласию, то вида не показывает всё равно. Он склоняется всей своей мрачной сущностью над столом, куда Ацуши успел возложить выдернутые из-за пазухи блокнот с ручкой, и принимается объяснять суть их задачи. Накаджима честно слушает, а сам невольно проникается моментом.

***

Утро Чуи начинается с очередной головной боли. В этот раз, однако, причина уже не в Арахабаки и его монологах о вечности, а в том, как Накахара отошёл ко сну. В четвёртом часу ночи он не выдержал тишины гостиной и, не прощаясь, ушёл в спальню, оставив за спиной молчаливого хмурого Осаму. Дазая было очень хорошо слышно: он бродил по квартире от туалета до кухни и назад к дивану, чем-то шуршал, кажется, даже включал телевизор, который не затыкался со своими кулинарными шоу до самого рассвета. Чуя ворочался с боку на бок, прижимал к ушам подушку, окапывался под одеялом, нервно курил, едва не подпалив в процессе пододеяльник, и уснул только чудом, когда чёртов Осаму наконец прекратил шуметь. Они вчера больше и не говорили толком. Дазай между делом обронил благодарность за пасту, в ответ на что получил неясное мычание, и с тех пор соблюдал тишину. Положа руку на сердце, Чуя был ему даже благодарен: в кои-то веки Осаму действительно послушал чужую просьбу. От этого, к сожалению, ненамного легче. Отзвук поцелуя на губах Чуя и правда ощущает, с ужасом понимая, что сказки, которые он иногда читает Элис, не врут хотя бы в этом. Языку почему-то даже щекотно, как будто у Дазая вместо него наждак, и он умеет им пользоваться. Дазай сказал, что сделал это для себя. Он также упомянул, что хотел помочь. И где тут сраная логика? Чуя гневно фыркает и чешет подушечками пальцев прикрытые веки: как теперь разбираться с этим дерьмом? В смысле, было легко чувствовать что-то странное к Осаму. Это не было похоже на сексуальное влечение или влюблённость, скорее на внутреннее притяжение. К Дазаю хотелось прикоснуться и почувствовать, что он живой и тёплый. Хотелось увидеть его искреннюю пьяную усмешку и понять, что он человек. Хотелось, чтобы он прекратил строить из себя всезнайку и шута, а просто…был. Чуя был готов беречь в себе это чувство столько, сколько оно будет существовать, и не особо на этом зацикливаться. Теперь Осаму всё усложнил, потому что оказалось, что может быть и так. Не на ножах, не в ссоре, не в неясных прикосновениях, а весьма конкретно и более-менее однозначно. И нет ничего зазорного в том, чтобы чувствовать себя растерянным от происходящего, правда же? Стащив с покрывшихся мурашками ног одеяло, Чуя свешивает голые пятки с постели и пялится на собственные колени. Возможно, это что-то вроде медитации: смотреть на кожу и думать, что теперь делать. А делать придётся. Чёртов Дазай почему-то очень любит взбаламутить воду, а потом сидеть и не отсвечивать, пока его жертва мечется. Кстати, интересный род пыток, Осаму так делал временами: выкорчёвывал из пленников едва ли не по ложке куски плоти, а потом давал передышку, которая оборачивалась настоящим кошмаром ожидающих казни. Фу. Возможно, если бы Накахара сейчас мог расслышать за собственными метаниями Арахабаки, тот обязательно бы ввернул какую-нибудь фразу о бесполезности человеческих мозгов или чём-то подобном. Но божество бубнит так неясно и тихо, что Чуя остаётся наедине с постыдными мыслями. Ну не искать же в Интернете, что делать, если тебя поцеловал вроде как твой бывший друг, но не совсем друг, а скорее враг, но не совсем враг, возможно, предатель, но не совсем он? Поисковик бы удавился от такого запроса на зависть Дазаю. И Чуя решает действовать по ситуации. Потому что… Потому что. В гостиной весьма прохладно: Осаму зачем-то на ночь открыл окно, из которого теперь тянет свежим ветром, колыхающим край тёмных штор. Сам Дазай, что удивительно, не спит. Он таращит мутный взор на кухню, где дымится от выкуренного недавно пепельница, и явно крутит в дурной встрёпанной голове очередную гадость. — Утра, — буркает Чуя, шлёпая мимо него к кофемашине. — Пить будешь что-нибудь? — Яду, — сипло отвечает Дазай и со вздохом откидывает голову на спинку дивана. — Ну давай, что ты там себе надумал за ночь? Чуя горбит спину и молчит, глядя, как ароматная тёмная жижа растекается по чашкам. — Ничего особенного, — наконец произносит он, не оборачиваясь. — Сбежишь? — Я не ты, никогда не сбегаю, — тянет Накахара и тут же досадливо скрипит зубами. — Извини. — Всё нормально, — почти весело отзывается Осаму и перекатывается на диване так, что теперь его голова свисает с края, а взору предстаёт перевёрнутая кухня и такой же перевёрнутый Чуя на ней. — Прекрасно, ты ведёшь себя как взрослый человек. Тогда давай обсудим наши странные отношения. Этот диалог кажется Чуе настолько бредовым, будто они решили поговорить о маньчжурских хомячках или уровне мирового океана. В смысле, какого чёрта? Он решает всё же посмотреть на Осаму и чуть вскидывает брови. Болтающиеся вниз и едва не подметающие пол пряди тёмных волос теперь не скрывают карих глаз, и Дазай вопреки всему не выглядит саркастичным ублюдком. В его мягкой улыбке кроется неуверенность, которую Чуе прочитать сейчас очень легко: Осаму настолько редко показывает свои настоящие эмоции, что заметить их появление становится намного проще. Вот и сейчас. Чуя забирает из-под урчащей машинки обе чашки, ставит их прямо на ковёр возле Дазая и садится на корточки, глядя в смеющиеся глаза. — Какие отношения? — интересуется он, невольно заражаясь этой весёлой неуверенностью. — Наши, — с готовностью отвечает Дазай. — Ну знаешь, ты, я, отношения. — Очень размыто. — Ох, да ладно! — стонет Осаму и так откидывает голову, что у него в шее что-то хрустит. — Чуя не может заставлять меня это произносить вслух. — А ты попробуй, — Накахара невольно растягивает губы в усмешке. Дазай сейчас похож на ребёнка, который не знает, как попросить конфетку в торговом центре. — Я вот не знаю, о каких отношениях ты говоришь, чёртов Дазай. Ты же не думаешь, что я тебя возьму под ручку и мы пойдём фоткаться в ближайшей будке для влюблённых? — Не получится, — всё ещё не открывая глаз тянет Дазай. — Ты такой маленький, что на карточке будет видно только твою тупую шляпу. Чуя от всей души отвешивает ему болезненный щелбан и склоняет голову на бок. Осаму, понимает он, ведёт себя странно, впрочем, как и он сам. Тоже не знает, что с этим делать. Они оба не очень хороши в том, чтобы о таких штуках говорить прямо: Дазай просто не приспособлен к выражению человеческих эмоций, а Накахара… Что ж, он слишком привык скрывать свои от Осаму, чтобы так явно их теперь высказать. — Ладно, — вздыхает Чуя. У него в мозгах коротит от понимания, что это от его дыхания у Дазая немного волосы шевелятся. Неловко. — Ответь мне максимально честно, насколько ты умеешь. Что ты чувствуешь? Осаму разлепляет веки и щурится на наклонившегося ближе Накахару. — Не знаю, — медленно отвечает он. — С тобой хорошо. И ты единственный из всех, кто меня до ручки иногда доводит. Это странное ощущение. — Такой себе ответ. — Ты просил честно, определись уже, — дёргает плечами Осаму. — Сойдёмся на том, что поцеловать тебя мне показалось хорошей идеей. Устраивает? Чуя мнётся недолго от собственной глупой задумки, потому что, ну, идея же и правда интересная по-своему. И его в какой-то мере радует, что Дазай не стал говорить о каких-то конкретных чувствах. Он кажется искренним в своих сомнениях, и если уж даже его гениальные мозги не могут обработать всё в полной мере, то прекрасно. Возможно, задумка уже не кажется такой дурацкой. Чуя наклоняется ещё ближе и коротко целует дрогнувшие в улыбке чужие губы. — Окей, это странно, — тихо произносит он. — Ты перевёрнутый, мне неудобно. — Могу нормально сесть. — Ну уж нет, давай пока на этом остановимся. — Согласен. Когда захочешь облобызать мне лицо по-собачьи, сообщи заранее. Накахара так резко замахивается рукой, что неосторожно цепляет стоящие рядом чашки. Те беззвучно катятся по ковру, расплёскивая по нему кофе, и почему-то от этого становится до странного весело, и Чуя громко прыскает. Дазая перед ним трясёт от беззвучного смеха, а утро становится немного лучше. — Итак, — говорит Осаму, когда получасом позже они оказываются вновь друг напротив друга, но уже за стойкой. — Ты и правда не слышишь Арахабаки? — Слышу, — машет пальцами с зажатой в них сигаретой Чуя. — Но не так хорошо, как обычно. Он сказал, что я меньше на него обращаю внимание, когда со мной происходит что-нибудь приятное. Или если я сосредоточен на разговоре и собственных мыслях. — Что он говорит сейчас? Чуя и правда прислушивается к чужому басу в голове и чуть хмурится. Гудение всё ещё остаётся, правда, оно настолько мягкое, что даже боли не вызывает. В тихом шуме можно различить бормотание о том, что… — Не могу понять, — признаётся Накахара, затянувшись. — Но там что-то про мерзость и слюну. Кажется, ему не нравится, что ты меня целуешь. — Пусть молча завидует, такую тварь ни один человек не поцелует, — хмыкает Дазай. Он сейчас светится изнутри и выглядит потрясающе живым, понимает Чуя. Намотанные туго бинты частично скрыты широкой тёмной футболкой с Ice Nine Kills, которую Накахара отжалел прошлой ночью. Чуть отросшие за последние месяцы волосы забавными колечками закручиваются на кончиках и ерошат шею, а светлое лицо с едва заметными шрамами прошлого не покрыто никакой маской. Оно открытое и честное в своих эмоциях, положительных. Чуя невольно спрашивает у себя, а есть ли люди в их жизни, которые бы понимали, что Осаму не бездушен. Каким его только не нарекали за эти годы, но… Никто ведь и не видел Дазая в хорошее для него время. Накахаре становится немного жаль, что Оды Сакуноске сейчас нет рядом. — … и там было существо с пятью синими языками. Эй, ты меня слушаешь? Чуя удивлённо моргает, осознавая, что за собственными мыслями не только пропустил момент, когда сигарета дотлела до фильтра, но и прослушал монолог Осаму. — Да-да, пять языков, очень полезно, — кивает он и тушит окурок в пепельнице. — Даже я столько не знаю. — Японский, — начинает перечислять Дазай, — английский, французский, китайский, собачий. Нет, всё верно, пять. Гав! Что я сейчас сказал? — Что ты хочешь спать в коридоре под дверью. — Плохо, Чуя, очень плохо. Я подарю тебе словарь. — У тебя нет денег на него. — Как грубо. Когда Осаму это произносит и тянется вперёд, Чуя почти интуитивно прикрывает глаза и зажмуривается. Едва уловимое прикосновение к своим губам он скорее ощущает от дыхания Дазая. — Я понял, ты мазохист, — говорит Накахара, улыбнувшись. — Ты кайфуешь, когда я тебе грублю, здорово. Запомню это на случай, если мы когда-нибудь дойдём до секса. — Не если, — наставительно тычет в него пальцем Осаму, — а когда. Ох. Нет. Внутренний буддизм Чуи, возникший после прошлого разговора, пока не готов к такого рода мыслям. То есть… В сексе как таковом проблем для него нет вообще, конечно, как и для Осаму наверняка. Просто пока что поставить в одно предложение Дазая и интимную близость сложно. — Что там с Шинтаро Мироку? — прочистив горло, спрашивает Накахара, надеясь, что Осаму не станет развивать тему. — Он сам обратился к Агентству, чтобы мы расследовали дело Хитои, — подхватывает смену темы Дазай. — Это сперва и смутило. Но случай с его племянницей, вероятно, отвечает на все наши вопросы. Мотив и правда есть: мафия не только ранила девушку, они ещё и никак ей не помогли. — Вряд ли в перестрелке об этом кто-то думал. — Разумеется, но ты же не объяснишь это её родственнику. — Слушай, — Чуя встаёт, чтобы налить новые порции кофе взамен тех, что продолжают сохнуть на тёмном ковре, — а почему вы не взяли с собой этого вашего детектива? Того, который сладости жрёт постоянно. — Ну во-первых, — отвечает Осаму, — я забрал себе это дело сразу. А во-вторых Ранпо-куна нет в городе, он ещё на прошлой неделе отчалил с директором в Осаку. Возможно, то, что Дазай изначально вцепился в убийство Субару, зная, что мафия будет к этому причастна, не должно так по-странному радовать Чую. Но оно да. — Допустим, — кивает он и подтягивается на руках, чтобы усесться на кухонный шкафчик. Машинка позади него продолжает гудеть и вкусно пахнуть, и это придаёт бодрости и желания разобраться в деле само по себе. — Так ты уверен, что всё дело в Нагисе? — Почти на сотню процентов. Для полноты картины можно пообщаться с ней самой. — В новости было сказано, что о её судьбе ничего неизвестно. — О, здесь как раз проблем нет. Нагиса Мироку вполне жива и находится в центральной больнице. А, так значит Осаму не просто стёр абзац, он сверху и поработать успел. — Хорошо, — соглашается Чуя и чуть сужает глаза, когда Дазай поднимается со своего места. — Значит, расклад предположительно такой. Племянницу Шинтаро Мироку ранят в перестрелке, он мстит спустя почти год тем, что убивает в стиле мафии нашего же информатора. Не вяжется сюда ни флешка, ни то, что он сперва утопил Субару. — Думаю, всё немного сложнее, — произносит Осаму, подходя ближе. — Вот моя теория: Нагисе очевидно бы понадобились деньги на восстановление после пули в теле. Сама она не так много зарабатывает, будучи медсестрой, как и её дядюшка-полицейский. Как насчёт того, чтобы покрывать грабежи со складов Порта в обмен на деньги с продажи краденного? Скажем, он всеми силами делает вид перед Хитоей, что не может справиться с синдикатом, а когда тот узнаёт правду, убивает информатора весьма показательным образом. Не лезьте, мол, в это дело, иначе собранные Хитоей данные утекут куда надо. Чуя невольно откланяется назад. Он внимательно слушал всё это описание, конечно, но Дазай зачем-то уж слишком близко подходит, чтобы закончить речь. Настолько, что теперь Накахара вновь ощущает тёплое дыхание на своих губах и невольно прикрывает глаза, почти с трепетом ожидая очередного поцелуя. Его не происходит. Осаму издаёт странный смешок и тянет руку вперёд, чтобы достать из-за спины Чуи свою чашку с кофе и отступить затем на шаг. — Мини-мафия хотел, чтобы его чмокнули, как мило, — говорит он, прикрывая улыбающийся рот кружкой. — Ой завались, — отмахивается Чуя и хочет было взять всё дело в свои руки, когда телефон Осаму разражается стандартной мелодией вызова. Стоит Дазаю принять его, как из динамиков раздаётся два голоса наперебой. — Дазай-сан! — орут в одном тоне и Ацуши, и Рюноске, после чего слышится гневная короткая перебранка, и Акутагава отвоёвывает своё право говорить. — Дазай-сан, это Акутагава. — Я так и понял, — отзывается Дазай, сморщившись от воплей. — И к чему так голосить? — Мы сделали всё, как сказал Накахара-сан. Склады Порта находятся под юрисдикцией отдела, и дела с их расследованием ведёт некто Кёске Нуруде, младший лейтенант. Чуя удивлённо вскидывает брови и встречается с таким же непонимающим взглядом Осаму. — Вы в этом уверены? — на всякий случай переспрашивает Дазай, и когда ему гаркают утвердительное «так точно», хмурится. — Понял. — Передать Накахаре-сану? — спрашивает Акутагава, кажется, всё ещё борющийся с Ацуши за право владеть телефоном. — Я вас и так слышал, — говорит Чуя и слышит невнятное мычание поражённого Рюноске. — Хорошая работа, вы оба. Спасибо за информацию. — Ага, молодцы и всё такое, — ворчит в трубку Дазай и сбрасывает звонок прежде, чем успевает расслышать сиплый возглас Акутагавы. — Ты знаешь, кто такой Нуруде Кёске? Дазай отпивает кофе из чашки и хмуро таращится в неё, пожав плечами. — Вроде того. Он тоже был на том пирсе, странный парень. Орал, что Субару точно убила мафия, но я тогда решил, что это он от собственной глупости. Чуя медленно кивает сам себе и спрыгивает на пол, подхватив свою кружку. Да, дело становится сложнее, но почему-то весь сегодняшний день всколыхнул в нём не только странные чувства, но и желание работать, поэтому никакой особой печали от новостей он не испытывает. — Тогда давай, придумывай план, — говорит он Осаму и проскальзывает мимо него. Когда он заодно поднимается на цыпочки, чтобы коротко поцеловать Дазая в уголок губ, Чуя признаётся сам себе, что теперь вести дела с ним стало приятнее.