Фикло

Себастьян вовремя заметил, что на кухне кто-то есть. Он не был идиотом — просто глупым парнем — поэтому моментально дал заднюю. И замер, уловив давящую тишину. Раздался одиночный шорох — снова тихо. Подождал. Сделал шаг, и тут в коридор вышел коточел. — Ля. — Ниен тоже удивился. Сразу бежать опасно — только если приблизится. Еще подумает, что Себастьян в чем-то виноват. Ниен выглядел не столько сумасшедше, сколько болезненно. Какой-то согнутый, не находящий места рукам, побледневший, смотрящий мимо Себастьяна, он держал прямой рот плотно сомкнутым, а тонкие светлые брови нахмуренными. Длинное, похожее на резиновую маску Лютера, лицо разошлось — не то приветственной ухмылкой, не то гневным оскалом. Коточел напоминал батю-дебошира. — Че не спишь? Ну точно — батя. Голос у него был неприятный: высокий и пронзительный — и контрастировал с внешностью. — Проходи. Ага. Они обменялись многозначительным взглядом. — Загнать? — К тому же выделял гласные «а» и «у». Себастьян умоляюще помотал головой. — Так и скажи, если загнать, — загудел Ниен. Вышло грозно и так противно, что уши зачесались. Просто глупый парень машинально сдался. Это лучше, чем если бы его втащили насильно и по пути рассвирипели. Кухня не выглядела приветливо. Скорее, как локация-интерлюдия в хорроре. Полуденное солнце брызгало на стены через тюль и слепило глаза; пустые белые столешницы и чистая мойка светились необжитостью. На цветочных обоях темнели бесформенные следы мухочелов. Себастьян посмотрел на круглый стол, и все встало на свои места. Пакет пив, фисташки, проклятая черная пепельница с бычками и охотничья куртка на стуле, которая делала Ниена в два раза страшнее. Мужик неплохо проводил время. Человек проскочил к раковине, достал стакан из настенного шкафа и налил воды из фильтра. Пока он пил, коточел сел за стол, выцепил из пачки сигарету. Было видно, что до кондиции ему далеко. Он трезво и внимательно следил за каждым телодвижением, но ловить точно не собирался. Вычислить возраст Ниена было невозможно. С одного ракурса казалось, что он немногим старше Себастьяна; с другого — уверенно приближался к тридцатнику. Если Лютер не побреет — отлично сохранился для своих тридцати пяти. — А ты харош, — затяжка, — дрессированный человек. Выдох. Захотелось проморгаться. — Присаживайся, раз дрессированный. Поговорим с тобой иначе. Поговорить иначе хотелось и было интересно, а еще Себастьян боялся навлечь гнев неповиновением. Он сел на краешек стула, хотя знал, что ни к чему хорошему это не приведет. — Орешки? Расслабься. Мы удачно пересеклись в этот чудесный солнечный день. Мое упущение, что мы до сих пор не разговаривали нормально, откровенно. Отказываться грубо и чревато. Ему бросили пакетик. Себастьян потер глаз. Ниен плавно и быстро вынул пиво из пакета, будто оно могло испугаться и убежать, если не проявить сноровку. Хладнокровно свернул банке язычок, проконтролировал пену и откинулся на спинку стула. В этом была характерная для коточела деланность. «Я самый важный катяра, на моих бетонных яйцах держится небосвод, даже Рендал не смеет таскать меня за хвост» — вот что он хотел, но стеснялся сказать. Наверно думал, что если растеряет грациозность (перестанет понтоваться), на дом упадет метеорит. — Пора избавиться от непоняток. Мы оба дозрели до мира. Не так ли? — елейно проговорил Ниен. Он акцентировал. — Хорошо бы, — пожал плечами Себастьян, ни на что не надеясь. — Тогда я откроюсь первым. Признаться, я ахеренно ненавижу тебя, — коточел довольно приложился к банке. Себастьян это подозревал. — Ты беспросветно жалок. Такие как ты дохнут в утробе. Типа, сам факт твоего существования — непостижимый феномен, который оскорбляет лично каждого жителя этой планеты… — он запнулся, стараясь описать ситуацию красочнее. — Ты беспомощный, тупорылый, ограниченный, эгоцентричный, самоотсасывающий, продавленный по самый ковролин затравленный выкидыш, по неясной причине оказавшийся не в то время не в том приюте. Перерыв на курево. Они оба задохнутся такими темпами. — С-сука, дальше собственной шкуры ничего не видишь, — нагнетал коточел с почти удивлением. — Я! я! я! Я такой несчастный, мне так надо удрать! Мне! Мне так плохо! Тут все плохие, а я хороший! Себастьян растерянно теребил пачку фисташек и ждал, пока он выговорится. Слова его не задели: мало ли что говорит псих. Пока не переходит к действиям, все хорошо. Насчет эгоцентричности можно поспорить, но нужно ли? А про планету вообще забавно. Ладно, это все равно несправедливо и неприятно. Он, кстати, честно полагал, что в критической, то есть угрожающей жизни, ситуации любой думает в первую очередь о себе. Ему бы ответили, что, значит, это черта людей как вида — которая нихрена не оправдывает. Но ведь кошки сами по себе гораздо самовлюбленней, разве нет? Они одиночки… Сложно. Скорее всего, Ниен просто ханжа. Коточел приложил свободную руку к лицу и потер маленькую выпуклую переносицу: убожество человека доставляло ему физическую боль. — Сначала это даже завораживало, ну, ты смешно обсирался, тебя хотелось поймать и, как бы сказать, понаблюдать за глубиной реакции. А потом начало крыть. Он по-человечески вздохнул. — Ты — мой сраный доппельгангер, — поморщился и глотнул пива. Втер сигарету в пепельницу так, словно это был мини Себастьян. Снова закурил. Это были слишком яркие эмоции для мужика в шапке, который по жизни ходил с психопатски ровным выражением и пустыми глазами, а если попадалось то, что можно поймать и задрать — тупо делал морду проще. — А знаешь, что делают доппельгангеры? Явно что-то плохое. — Они паразитируют на существах. Сами по себе — пустышки пустышками, но поди ты. Высасывают жертву досуха, набухают, как комарихи, и занимают ее место. А затем, если жратва сама не откинулась, кончают. Вот ты какой, Себастьян. Себастьян точно таким не был, но его доводы нужны только ему. Ниен сатанел посекундно. — У меня нет выбора. Я знаю, знаю, сука, как расскандалится Рендал, но я вынужден тебя убить, иначе ты, червь, заменишь меня. Он сам виноват, раз не следил за тобой достаточно хорошо. Заметив, что человек на низком старте, он продолжил: — Я бы не убегал на твоем месте. Если я не догоню сейчас, то догоню потом. Может, завтра. Послезавтра. Через неделю. Это просто неизбежно. Я бы ставил на завтра — сейчас ты быстро шмыгнешь за пазуху Рендалу. Когда я догоню, то сделаю это. Не только это, — он взглядом указал на пепельницу, и Себастьян моргнул. — И буду делать очень, очень долго. Это тебе не в шарик собраться, — он сдавленно хихикнул. И последний раз мечтательно затянулся. Выговорился, наконец. Нет, продолжил. — Ты можешь, конечно, подумать, что завтра все образуется, рассосется. Я пойму. Но это не оптимальное решение. Я хочу узнать, что у такого ушного клеща как ты в голове. Типа, понять, что ты такое. Как ты мыслишь, почему оно во мне отзывается, в этом духе. Покончим с деструктивной ненавистью. Честно: разойдемся на мирной ноте. Ты сам не поймешь как отключишься. Че думаешь? Себастьян, как мы знаем, думал мозжечком и обращал гораздо больше внимания на интонацию. — Ладно. На самом деле он надеялся, что успеет заболтать ненормального, а дальше само как-нибудь, как было сказано, рассосется. К вечеру тот должен прийти в себя и бросить идею. Или отрубиться. — Красава, — добро ощерился Ниен. Гнев сменился мягкостью. — Твоя очередь болтать. Что бы ты хотел обсудить, зная, что тебе осталось, — он задрал черный рукав, — допустим, шесть часов?