Не?любовный треугольник

Когда на следующий день на пороге маленькой студии с утра пораньше возникает Сынхён, Сонми даже не удивляется. Её не интересует, как у того хватило совести (и, если уж на то пошло, мужества) заявиться к ней после вчерашнего. Пришёл и пришёл. Она поднимает взгляд от распечаток, чтобы посмотреть, кто там, видит Топа и без тени эмоций возвращается к своим делам. Его для неё не существует. Сынхён нерешительно делает пару шагов, но к девушке близко не подходит. В глаза не смотрит, всё украдкой и больше мимо. Мнётся, явно желая что-то сказать и не зная как. Сонми понятия не имеет, зачем он пришел, и, откровенно говоря, после вчерашнего ей больше всего хочется его ударить. Иногда она жалеет, что не умеет бить людей по лицу. У него потрясающая вера в её актёрские способности. Сонми, наверное, должно быть лестно, да только что-то не льстит ни хрена. И не побоялся же, что она (или в зале были ещё желающие, прочие «оприходованные»?) устроит сцену, узнав о его девушке… Впрочем, это он правильно рассчитал. Будет она ещё из-за него позориться. Не слишком ли много чести? И бог с ней с девушкой, это как раз таки не важно. Любому понятно, что молодому здоровому – да еще известному – парню чужда жизнь монаха. Но соглашаться на практически случайный секс с другой, когда у самого под боком – нежная, очаровательная, любимая девочка?.. Нелепо: за Минхи ей обидно чуть ли не больше, чем за себя саму. Чего-то Сонми в этой жизни не понимает. И что теперь? Зачем Сынхён пришел? Добить? Объясниться? Поблагодарить? Поговорить? А что, интересно, он может сказать? Что тут вообще можно сказать? «Спасибо»? «Прости»? А не пошёл бы он к чёрту? Пожалуйста. Вместе со своими «прости-спасибо». Не нужны ей ни его благодарности, ни извинения. И разговоров его, визитов, взглядов тоже не нужно. От него Сонми не нужно вообще ничего. Пусть только оставит её в покое и даст пережить свой позор без свидетелей и фальшивого сожаления-раскаяния в глазах. Оно ему совершенно не идёт. Смотрится неестественно и чуждо. Ощущение вины для него, похоже, в новинку. А может, плохо отрепетировал. К лешему его. Пускай забудет её имя и номер телефона, дорогу к общежитию и тем студиям-кабинетам-комнатам, где она появлялась хоть раз в жизни. Пускай сотрет из памяти все те парки, скверы и улочки, где они гуляли вместе, те кафе-бары-рестораны и квартиры, куда он её водил. Чтобы у него ничего о ней не осталось: ни воспоминания крохотного, ни ассоциации нечаянной, ни мыслёнки обрывочной; ни клочка, ни осколка, ни фантика. Сонми не хочет, чтобы Сынхён касался её даже мыслями. Уйди. Оставь в покое. Её гордость, самоуважение, надежда – переломаны-перебиты-растоптаны, и ничего, жива ещё. Может, и правда без них проще и легче? Что Сынхёну теперь-то от неё нужно? Тело она уже отдала, сердце в ожогах да подпалинах ещё со времен Хёнсу, покорёженная душонка спряталась испуганным ёжиком, а больше в ней и нет ничего. Но если можно откупиться, Сонми готова отдать будущие дома, машины, деньги – всё, вплоть до последних любимых мокасин и браслетов-серёжек. Пусть только Чхве Сынхён уберётся из её жизни. Она не хочет живого и постоянного напоминания о своих ошибках, своем унижении, своей невозможной, непростительной глупости. Её ничем не оправдать, но вдруг хоть забыть удастся?.. Сонми злится и презирает себя за бесхребетность. Не Топ во всём этом виноват – она. Она сама. Польстилась на мишуру и блестяшки. С начала ведь знала, что не из их круга, так куда полезла? На что понадеялась? Урвала краюху, да не по зубам угощение. Горьким оказался чужой хлебушек, комом встал поперек горла. Не проглотить его и не выплюнуть – такова расплата за жадность. – Слушай… – наконец решившись, открывает рот Сынхён, но тут в студию заглядывает запыхавшийся Джиён. У него даже взгляд светлеет, когда он замечает Сонми. – О, нашлась! Привет, солнц! Так ты здесь? – упершись ладонями в колени, он жадно глотает воздух и мотает головой. – Еле нашел тебя, всё оббегал. А, чёрррт!!! Да? – приходится выпрямиться и ответить на звонок. Джиён слушает внимательно, кусает задумчиво губы, хмурит брови сосредоточенно. – Да, хорошо. Я понял, уже идем. Да, спасибо, – нажав на отбой, он раздражённо выдыхает и с излишней резкостью запихивает телефон в карман. Вдох-выдох, и он окидывает девушку внимательным проницательным взглядом. В глазах с крохотными морщинками – тёплая, едва заметная улыбка. – Мы к тебе ещё придём, – обещает Джи Ди. – И ты приходи, не теряйся. Хён, пойдём, нас зовут. В коридоре ещё какое-то время слышен его звонкий от возмущения голос, допрашивающий Таби: – Что ты там делал? Зачем туда пошёл? Как ты нашел её так быстро? Почему мне не сказал? Знал же, что я по этажам бегаю! От Сынхёна в ответ ни единого звука. «Ты приходи». Не сейчас, прости, сонбэ. В следующей жизни, быть может? Сонми рада тому, что Джиён увел Топа. Им нечего сказать друг другу, напрасно он приходил. Забавно: при переезде в «YG» она так боялась, что сонбэ её найдут – и так ждала этого; а теперь, когда ей, действительно, никто не нужен, пришли сразу оба. Что ж она такая везучая… Но если Джи Ди приносит с собой знакомое успокаивающее тепло и чувство уверенности, то Сынхён вызывает единственное желание – держаться подальше. Больше ничего. Ни видеть, ни разговаривать, ни быть в него влюбленной. Её сердце умерло вчера, сразу несколько раз. Его уже не спасти. Чхве Сынхёна Сонми не хочет больше никак и никогда в жизни. … Если бы всё было так просто… Теперь Таби сам ищет её общества. Не даёт ей шанса забыть, не вспоминать, не видеть. Заходит в студии, комнаты и залы, когда там никого, кроме неё, нет. Ведет какие-то ничего не значащие светские разговоры, рассматривает и трогает мелочи на столах, скамейках, подоконниках, ходит кругами, спрашивает «как у тебя дела вообще?» раза три за беседу или просто стоит и молча смотрит на неё. Откуда у него вообще столько свободного времени? Садист-виртуоз. До этого Сонми и не подозревала, что можно пытать человека одним своим присутствием. Если это – его способ просить прощения или налаживать контакт, то… Паршивый это способ. И шансов сблизиться с ней снова у Топа столько же, сколько у асимптоты в графике. Сонми разговаривает с Сынхёном как с любым посторонним человеком. Держит дистанцию с помощью вежливости. Её бы воля, она перешла бы на «Вы» и почтительный стиль речи, кланялась бы в пояс и не поднимала бы глаз, всем видом показывая, что между ней и этим господином – расстояние в пару-тройку световых лет. Она не станет опускаться до скандалов и истерик. Он этого не стоит. Сонми не собирается помогать ему или облегчать его жизнь. Не собирается разговаривать с ним о чем-либо по-настоящему важном. Её всё ещё ранят его красноречивые взгляды. Слишком хорошо она помнит вкус его поцелуев. У него есть любимая девушка. Чёрт, ЛЮБИМАЯ девушка! Это настоящее, и слепому заметно. С ней, Сонми, Сынхён никогда не был таким. А ведь она их видела всего несколько часов и на людях. А уж каким нежным и страстным он может быть, оставшись с девушкой наедине… тем более, с любимой девушкой… Сонми догадывается слишком хорошо. Она не понимает, зачем он приходит к ней. Впрочем, не понимать его девушка привыкла давно. Только теперь она не хочет даже пытаться. … Если бы Чхве Сынхён отступал при трудностях и препятствиях, он никогда не оказался бы на вершине музыкального Олимпа вместе с Джи Ди. Слабакам не место рядом с лидером Квоном. А значит… ТиОуПи решил – ТиОуПи сделал. Не только Джи-Дрэгон умеет находить способы для достижения цели, когда ему это нужно. Сонми уже какую неделю задерживается в студии допоздна, работает над любовными балладами, которые ей хочется записать в следующем альбоме. Фанаты наверняка опять будут гадать, кому посвящены эти песни и сколько в них от правды. У неё этих баллад – разной степени готовности – уже на три альбома вперёд, а ещё стихов-текстов без музыки – пухлая общая тетрадь в измятой обложке. Хоть какая-то польза от её душевных метаний. Ничто так не питает вдохновение, как сердечные потрясения. Интересно, на сколько потянет её маленькое мирокрушение?.. И должна ли она поделиться гонорарами с ТиОуПи? А что, заслужил ведь, муз-вдохновитель… Девушку отвлекает щелчок двери, и она поднимает голову. В комнате стоит Сынхён, её ходячая головная боль. Он поворачивает замок на два оборота и подходит к ней. – Встань, – в глухом шероховатом голосе – отчетливая просьба. Сонми опасливо поднимается и настороженно смотрит исподлобья. Бить? Бежать? Звать на помощь? Глупо. Таби медленно, словно боясь, что девушка и правда его ударит, берет её за руку и тянет к себе. Обнимает и зарывается носом в её волосы. – Мне тебя не хватает. Это они уже проходили. Так что… Хватит. Неужели ты думаешь, это сработает во второй раз? Пожалуйста, хватит. Не надо так. Не надо больше. – Правда. Пожалуйста... Просто уйди. – Я не могу этого объяснить, Сонми, но… Я не могу от тебя отказаться. Не нужно ничего объяснять. Слишком поздно. Она больше не верит. В ней нечему больше верить. От знакомых ласковых нот в его глубоком голосе теперь слишком больно. Сонми не отталкивает Сынхёна и не обнимает в ответ. Просто безучастно стоит, молчит и ждёт, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. Зачем ты так?.. Забыться бы, проспать два столетия, пока всё не пройдет. Проснуться обновленной и встретить мир радостно. Её собственный мир, в котором нет Чхве Сынхёна. А пока… Сколько можно? Перестань приходить. Хватит. Ну пожалуйста. Она больше не может так. Ты победил. Доволен? Тогда уйди. Перестань возвращаться. Она бы умоляла ТиОуПи об этом вслух, но что-то внутри не даёт девушке открыть рот и признаться, что он её ранит, очень, до сих пор; что ей от него больно-больно; что у неё не получается быть равнодушной, как она ни старается. Сонми не хочет плакать при Сынхёне, но он здесь, такой большой и теплый и знакомый – его запах… руки… голос… Он обнимает её крепко-крепко и дрожит едва заметно – точь-в-точь как тогда – когда держал её в объятиях в первый раз по-настоящему. – Мне тебя не хватает, – повторяет он хриплым шёпотом. – У тебя есть любимая девушка, – ровным, без упрёка и вызова голосом напоминает Сонми, задирая подбородок чуть выше – может быть, слёзы закатятся обратно, если поднять голову достаточно высоко? – Это другое, – бормочет Сынхён ей на ухо так сдавленно, словно сам стыдится своего порыва, но сдержаться не может. – Это совсем другое. Ты нужна мне. Так много хочется сказать ему… Столько всего толпится на языке... «Давай расстанемся». «Отпусти меня». «Не ходи за мной». «Пожалуйста, исчезни». – Выйди, пожалуйста. Мне нужно работать, – будто не слышала ни единого его слова. Голос по-прежнему ровный. Безжизненный. Сонми не делает попытки ни обнять Сынхёна в ответ, ни оттолкнуть. Будто его тут и нет вовсе. Он ведь всегда так легко читал по её глазам, лицу, голосу, почему же сейчас в упор ничего не видит? В воздухе висит ясное «Я не хочу тебя видеть». Сонми надеется, что «больше никогда в жизни» ТиОуПи вполне способен додумать сам. Он может ходить и смотреть на неё виноватым щенком хоть до скончания веков, это ничего уже не изменит. Отболит-отомрёт последнее, глухо тлеющее в груди, и… Сонми не знает, будет ли она тогда свободна. Но не всё ли равно? Если боль уйдет, это только к лучшему. Что-то сломалось внутри в тот вечер. Надломилось, хрустнуло. Ей ни прощать, ни клясть Сынхёна не хочется. Хочется только, чтобы его не было. Ни рядом, ни вообще. Чтобы «Чхве Сынхён» стало для неё всего лишь тремя слогами чьего-то, чужого имени. Чтобы ей стало всё равно. Гаснет последняя искорка чувства к Сынхёну. Ещё в одном уголке души теперь темно, холодно и пустынно. Гаснет последняя искорка. Это чувство казалось Сонми огромным, ярким и важным, но вот оно исчезает… и ничего не происходит. Земля всё так же вращается, не вздрогнув и не споткнувшись; не останавливаются стрелки часов, и не схлопывается вселенная. Мир катится дальше, ничего не заметив. Он знавал катастрофы и поважнее. Впрочем, какая это катастрофа? Просто повзрослела ещё одна девочка. Выросла из ещё одной сказки. Это не трагедия даже. Это просто. Бывает.