Обыкновенный преступник

121-й год по календарю Вечного (Верного) Пути

                    Лайсон и не помнил, когда в последний раз пользовался будильником. Может быть, он им не пользовался вообще никогда, потому что этим утром он все никак не мог понять, что происходит: что это так мягко поглаживает его запястье, откуда щебечут какие-то птицы и где он вообще находится. Когда последние кусочки сна рассеялись и уплыли в небытие, Лайсон осознал, что все-таки находится в своей постели, и наугад потыкался в браслет, пока все не стихло, а затем перевернулся на другой бок, покрепче укутался в одеяло и еще неизвестно сколько так пролежал.              Сонная тяжесть медленно отпускала веки. Чувствуя за собой какое-то смутное обязательство повторно не заснуть, Лайсон, еще поворочавшись, раскинулся по постели, протяжно зевнул и наконец открыл глаза. Перед взглядом приглушенно белел потолок.              — Эсме, просыпайся, — пробормотал Лайсон чуть хрипловатым со сна голосом.              — Доброе утро, — откликнулась Эсме.              — Сколько время? — неразборчиво спросил Лайсон, все еще с трудом шевеля губами.              — Одиннадцать часов, тридцать восемь минут.              Боже, ну и рань. Такое время даже произносить без ужаса в голосе должно быть запрещено.              — С чего начнем? — спросила Эсме.              Лайсон снова улегся на бок, обняв краешек подушки, и, прикрыв глаза, ответил:              — Расскажи, что интересного.              — М-м, — сказала Эсме, — Устройство Эн-20 просит встретиться, Господин Крыса желает…              — Чего ему надо? — перебил Лайсон, нахмурившись. — Эн-20 чего надо?              — Дополнительной информации нет, узнать?              — Дай сам наберу, — сказал Лайсон, сев на постели и откинув свалившуюся на лицо лохматую прядь.              Перед взглядом повисла история с одним новым сообщением: «Можем встретиться?»              — О, нет, дорогой, как-то больше не хочется, — сказал Лайсон и махнул слова в интеракцию.              Вслед отправил:              — Что случилось? Скажи по трансу.              Он еще немного посидел, как бы пробуя вертикальное положение на вкус, затем схлопнул историю, поднялся и вышел из спальни.              «Нет, мне нужно вживую», — показался на краешке поля зрения ответ.              И этот тоже не спит? Да почему никто не спит в такое время?              Лайсон завернул в ванную, поплескал на лицо водой, на обратном пути чуть не врезался в дверной косяк и, ругаясь, пришел на кухню. Неловко пробороздив еще дремлющими ватными руками кухонную полку, он вытащил банку кофейного порошка, засыпал его в кофеварку, налил воды, тыкнул кнопку, и прибор тихо зашипел.              — Где халат? — спросил Лайсон, безрезультатно оглядевшись в поисках оного.              — В ванной, — ответила Эсме.              Лайсон, по свежей памяти остерегаясь косяка, снова заглянул туда, сдернул халат с крючка и, запахнувшись в него, лениво завязал пояс. Недолго задержался перед зеркалом — да черт с ним, было бы для кого прихорашиваться — и, выйдя, сказал:              — Эсме, включи Эн-20.              Кофеварка замолкла, светясь белым огоньком готовности. Лайсон перелил кофе в кружку и добавил молока. С другой стороны гостиной тем временем проявилась чужая комната — как обычно, черная, словно в ней затонул нефтетанкер, и по-монашески аскетичная. Ирвен, подогнув под себя ногу, сидел на кровати. Лайсон повернулся к нему и, привалившись к тумбочке, развел свободной от кружки рукой:              — Что?              — Мне нужно увидеть тебя, — сказал Ирвен.              — Зачем?              — Поговорить.              — О чем? — нетерпеливо продолжил расспрашивать Лайсон. — Ты можешь нормально объяснить?              Ирвен встал, прочесал волосы пальцами и побродил где-то на границе между их комнатами. Лайсон удивленно за ним наблюдал: ну что это еще за кокетливые ужимки?              — На личную тему, — сказал наконец Ирвен, остановившись рядом со столом у Лайсона в гостиной.              — На какую еще лич…              Лайсон прервался, как если бы ему резко надоело продолжать, и настойчивее спросил:              — Что случилось у тебя?              Ирвен, устало качнув головой, вздохнул.              — Лойс, я просто хочу тебя увидеть. Не вот через это все… — он помахал рукой, проходящей сквозь спинку стула.              Лайсон отпил глоток кофе, потер глаза и наконец, сдавшись, сказал:              — Я не могу сегодня и не могу завтра.              — Послезавтра тогда.              — Где? — вздохнул Лайсон.              — Я попрошу Джеба найти место и скину тебе. Все будет безопасно, я обещаю, — заверил Ирвен.              Лайсон подозрительно покосился на Ирвена с его обещаниями. Нет, обещания у него были понадежнее средних обещаний среднего человека, только вот порой он обещал того, на что сам и повлиять не мог — и тогда уж как повезет. Лайсон не любил «как повезет» — ему обычно не везло.              Он допил кофе, обошел Ирвена — проходить насквозь всегда было некомфортно, — подобрал со стола электронку и плюхнулся на диван, подтянув к себе за лодыжки скрещенные ноги. Пола халата сползла и оголила его бедро, но вроде ничего другого не оголила, так что Лайсон не стал ее поправлять.              — Ладно, — выдал он, переключив электронку на «корицу с апельсином» и затянувшись.              — Спасибо, — сказал Ирвен.              Обивка дивана была негостеприимно холодной, сверху дуло, по бедру побежали мурашки.              — Эсме, выключи морозилку, — сказал Лайсон, посмотрев наверх.              Климат-контроль бесшумно сложился и слился со стеной над диваном.              Ирвен, задумчиво уставившись в окно, спросил:              — Коп не приходил больше?              — Нет, — буркнул Лайсон, опустив взгляд.              Он даже не потрудился хорошо соврать. Более того — он потрудился соврать очень плохо, очень явно. Можно ли это было считать за честность?              — Он точно никак не упоминал Анису? — спросил Ирвен. — Или что-то связанное с этим?              — Я тебе уже сказал все, что он упоминал, — ответил Лайсон. — Он ничего не знает. Или не знал, по крайней мере, тогда.              — Он говорил с кем-то еще, кроме тебя?              — Ирвен, теперь и ты меня допрашиваешь? — разозлился Лайсон. — Меня уже замотали ваши долбаные допросы. Можт, вам встречу устроить, сами все обсудите без моего участия, а?              — Просто это странное совпадение, что, как только он появился, ее сразу же выявили, — невозмутимо сказал Ирвен.              Лайсон обратил к нему ошарашенные глаза.              — Это ты сейчас на что-то намекнул так деликатно?              — Лойс, я тебя не обвиняю ни в чем, — миролюбиво сказал Ирвен. — Просто говорю.              — Еще бы ты меня обвинял.              Лайсон снова затянулся, корица с апельсином судорожно впиталась во вкусовые рецепторы.              — Он ничего не знал, — сказал он, выдув дым, — ни про Анису, ни про кого-то еще в последний раз, когда я его видел. И ничего про это не спрашивал даже. Он спрашивал про то, что было десять лет назад.              Зазвонил настольный телефон, едва ли не сотряся стены, — Лайсон вздрогнул, чертыхнувшись про себя, и бросил взгляд на дьявольский аппарат. Тот, словно обрадовавшись вниманию, проревел второй раз — еще яростнее первого.              — Мне пора, — сказал Лайсон и предупреждающе растопырил три пальца: большой, указательный и средний.              Ирвен кивнул. Лайсон схлопнул пальцы в щепотку, чужая комната исчезла, Ирвен исчез, лишь телефон неуклонно продолжал трезвонить. Лайсон глубоко вдохнул, выдохнул и наконец снял трубку.              — Да?              На другом конце замялись, «Л…» — хотели что-то сказать, но словно через силу себя остановили, секунду помолчали, а потом произнесли:              — Доброе утро.              Лайсон не обрадовался этому голосу. Всегда такой серьезный непонятно о чем, как будто следом к своему «доброму утру» протокол о нарушении на трехстах страницах прицепит.              — Доброе, — ответил Лайсон.              Может, еще пять минут назад он и был бы немного рад, но не сейчас. Сейчас внутри только кисло копошились сомнения.              — Я… приехал, — сообщил детектив.              — Куда вы приехали? — безразлично спросил Лайсон.              — К тому месту, где вы вышли в прошлый раз. Я вижу ваш дом.              — Вы звоните из машины?              — Да, — сказал детектив и гордо добавил: — У меня в машине есть встроенный телефон.              Лайсон флегматично повел бровью. Женат он на этой своей машине или что?              — Вы… не передумали? — спросил детектив с ноткой беспокойства.              Лайсон откинул голову на спинку дивана и еще раз затянулся электронкой, словно где-то среди молекул корицы и апельсина таился правильный ответ. Черт, Ирвен. Ну что ему сегодня взбрелось? Все настроение своими вопросами испортил.              — Детектив, — вздохнул Лайсон.              — Да? — неуверенно поинтересовался тот.              — Зачем я вам нужен? Скажите мне сейчас, или я не поеду никуда.              Трубка зависла на паузу и какое-то время только неуверенно пошаркивала.              — Я могу подняться к вам?.. — наконец спросил детектив.              — Нет, так скажите.              — Г-м… ну… — сказал детектив, — вы… г-м…              — Это все? — спросил Лайсон спустя полминуты.              — Нет, не все, — возразил детектив.              — Вы меня расследуете? Вы меня подозреваете? Вы меня используете? Что вам от меня нужно? Можете ответить серьезно?              — Нет, Лайсон, я… — заговорил детектив, но уже без вечной своей официальности. Лайсон вздохнул, как после тяжкого труда. Почему всегда было так сложно достучаться до этого человека внутри чиновничьей шинели — как будто он в эту шинель мозги себе обернул?              — Вы мне важны, а почему — я не могу объяснить, — сказал детектив. — А если бы даже мог, вы бы этого не поняли. Потому что вы… человек чувствительный и все же рациональный. Я это знаю, так как хорошо разбираюсь в людях. А мне… мне, поверьте, ничего не нужно, кроме того, чтобы видеть вас счастливым.              — Вы меня, детектив, сейчас видите счастливым? — спросил Лайсон так, чтобы по его голосу точно был понятен ответ.              Детектив, кажется, ответ понял.              — Что ж, я… Вы не поедете? — спросил он.              Его слова прозвучали так печально и обреченно, что Лайсона поневоле объяло жалостью — но не столько к детективу, сколько к самому себе. Почему, в конце концов, нельзя, чтобы кто-то хотел видеть его счастливым? Почему нельзя, чтобы он был кому-то важен — пусть даже случайному полицейскому, забредшему сюда окольным путем? Почему нельзя, чтобы все это было правдой, хотя бы на один день?              Лайсон помолчал и наконец немного виновато ответил:              — Поеду. Не уезжайте. Я выйду через полчаса.              Он положил трубку, кинул электронку на стол и не торопясь побрел в ванную. Теперь уж все недостатки явственно побросались из зеркала ему в глаза. Какая-то недопробившаяся щетина на лице, мрачные круги под глазами, вылезший черт знает откуда красный прыщик между бровей, а вместо волос — пожеванное неизвестной кобылой сено. Лайсон давно не чувствовал себя таким чучелом. Давно… не волновался о том, чтобы кому-то понравиться. И ведь кому — боже, кому? Свидание с копом — нет, такого в своем будущем он точно никогда не предвидел.              Апатично поморщившись, он сбросил с себя халат и полез под душ. Струи теплой воды немного смягчили его внутреннего критика, и дальше, после шести или семи банок с шампунями, лосьонами, пенками, кремами и одной упаковки патчей-инжекторов, Лайсон наконец почувствовал себя человеком или где-то на верном пути к таковому. Пока фен мягко вбирал из волос влагу, прыщик под сывороткой уже высох и слился с кожей. Лайсон об этой сыворотке еще ни разу не пожалел, хоть и заказал ее в стихийном порыве шопоголизма на какой-то сомнительной площадке, напоминавшей блошиный рынок.              Наконец, удовлетворенно хмыкнув, он пошел к гардеробу, задумчиво пролистал всю белую секцию и остановился на светло-серой, вытащив из нее брюки и рубашку. К серому присоединились и выбранные из ящика солнечные очки в металлической оправе, которые Лайсон ободком отправил на голову, чтобы не забыть. Последние штрихи кремом от загара — и, кажется, готово. Не слишком долго посмотревшись в зеркало в прихожей, дабы не высмотреть там новых неприятностей, Лайсон подошел к двери.              — Эсме, не беспокой, если не срочно. Фоновый режим, — сказал он и вышел.              Детектив стоял, скрестив на груди руки и привалившись к джипу плечом, как бы выражая, что они с ним просто приятели и ничего больше. Из его мрачного детективного прикида выбивалась хулиганская красная кепка на голове, а вместе с темными очками все это напоминало плохую маскировку, будто детектив, распробовав образ эстрадной звезды, боялся, что кто-то узнает его на улице.              — Где же ваш салатовый пиджак? — с долькой сожаления спросил Лайсон, подойдя.              — Я… хм, — замялся детектив, но потом решительно ответил: — Это для дискотек. К тому же от него слишком ярко отсвечивало бы солнце.              Лайсон понимающе кивнул, заставив себя сдержаться от смеха. Детектив обошел машину и открыл ему дверь.       
В голом салоне из черного пластика все так же пахло какой-то обезличенной бюрократией, словно машину только что сняли с полицейского автомобильного конвейера; было даже странно ехать в ней на отдых. Лайсон вытащил из кармана жвачку и положил ее в пустое отверстие для мелочей рядом с рычагом передач — хоть что-то.              — Вы готовы? — спросил детектив, усевшись за руль.              — К чему? — слегка улыбнулся Лайсон.              — К поездке.              — Вы так спрашиваете, как будто собираетесь стартануть космический корабль, — усмехнулся Лайсон.              Детектив завел мотор и стал сдавать обратно к проезжей дороге.              — Ну, космический корабль или нет, — сказал он, посматривая в зеркало заднего вида, — а производят современные машины практически на тех же заводах, где раньше собирали самолеты.              — То есть… практически родной брат самолета, — покачал головой Лайсон. — Ну ничего себе.              Детектив промолчал, словно смакуя момент триумфа. Разогнавшись, он выехал на проспект, и за окном понеслись малолюдные улицы выходного дня.              — А умеет ли ваша чудо-машина играть музыку? — спросил Лайсон.              — Разумеется, — сказал детектив. — Какую вы предпочитаете?              — Я послушаю, что вы любите.              Детектив ткнул кнопку магнитолы — и в динамиках резво затанцевали веселые синтетические такты. Как будто смутившись, он убавил звук, пощелкал еще и, лишь дощелкавшись до какой-то романтической скрипки, оставил магнитолу в покое.              — Нам предстоит путь в сто пятьдесят километров, — сказал он погодя, когда они уже выехали в какие-то окраинные районы. — Это примерно два или три часа езды. Вы когда-нибудь выезжали так далеко за город, Лайсон?              За город. Колкая засохшая трава на тропинке — и словно она же в горле, — ноги, стоптанные в кровь, упасть на землю, галлюцинировать, чудовищная жажда.              — Нет, что вы, — ответил Лайсон.              — Это место — Велестинский замок, — сказал детектив. — Я прочитал о нем в журнале «Дорожные путешествия». Он использовался как летняя резиденция для графов Велестинских, а теперь туда ходят экскурсионные автобусы.              — Но нам автобус не нужен, потому что у вас есть такая замечательная машина, — улыбнулся Лайсон.              — Да, — подтвердил детектив. — К тому же она сглаживает большую часть неровностей дороги. Дороги, я хочу сказать, пришли в полный упадок. Нет, я не хочу ничего сказать, но текущий назначенец Олдрон Остерсон, по моему мнению, абсолютно не справляется со своей работой.              Лайсон удивленно взвел брови, а детектив продолжил:              — Уж кто что ни говори, а был колосс — и нет колосса.              — Колосс, — чуть не поперхнулся воздухом Лайсон, — боже мой, вы где таких слов-то набрались, детектив? Не сболтните на людях еще…              — Слова, может быть, и провокационные, — согласился детектив, — но это так и есть. Раньше что-то делалось, чинилось, восстанавливалось, здания ремонтировались, росла промышленность. А сейчас только бюрократия одна сплошная, куча бюрократии. И все так на бумаге и остается. На бумаге мост починили, на бумаге дерево посадили, а на деле к мосту к этому и не подходил никто даже, и ездить там не проедешь больше, потому что половина моста обвалилась. Сейчас чтобы одну только жалобу зарегистрировать — допустим, на отсутствие в течение полугода дворника по району — надо десять кругов инстанций пройти. И все это только вводит путаницу, а не улучшает контроль. Дом обрушился, достаем из-под завалов, а если провести расследование, то оказывается, что компания не прошла никакую аккредитацию, ей дали разрешение на строительство, потому что кто-то в каком-то из сотни бланков галочку не там поставил.              Детектив замолчал, хмуро глядя на дорогу.              — Оу… — немного растерянно сказал Лайсон. — Простите, не знал, что все так плохо.              — Ну, вы в этом не виноваты, Лайсон, — ответил детектив.              Магнитола завела какую-то медлительную балладу, под которую заросшие деревцами руины за окном как бы тоже преображались в замки и аллеи давно позабытого царства. Лайсон зевнул и привалился лбом к стеклу, поуютнее сложив на груди руки. Веки сами собой смыкались, и разлеплять их с каждым разом было все тяжелее. Мимо вскоре промчался знак выезда из Гладены, предупреждающие об опасностях щиты — и наконец замельтешил сосновый лес. Лайсон закрыл глаза, устав сопротивляться. В мыслях поселилось странное умиротворение.              Он проснулся в тишине: мотор молчал, а машина стояла на месте, в тени какой-то зелени. Вдалеке изредка перекрикивались детские и взрослые голоса. Детектива не было, на сиденье лежала только его красная кепка; через открытое водительское окно тянуло теплым ветерком. Лайсон потер висок, приходя в себя, не спеша вылез из машины и вышел из-за деревьев на лужайку.              Солнце с каких-то немыслимых полуденных высот поливало ярким светом, Лайсон сложил руки козырьком, чтобы оглядеться. Справа, как расплавленный алмаз, сверкала река, и Лайсон предпочел поскорее оглядеть другую сторону, где помягче сверкал зеленый холм, а на холме, словно высоченная девица на платформе, подымалась верхушкой в небо сторожевая башня. За башней громоздился замок, обнесенный стеной. Замок так раздавался вширь и вдаль, что Лайсон слегка обалдел от его масштабов. Тут, пожалуй, могло бы помещаться семейство графов размером с село. И даже если бы все эти графы переженились на другом селе, каждая графиня рожала бы по десятеро сыновей в год, а сыновья по традиции снова женились на каком-нибудь селе и так далее — то после всего этого в замке еще оставалось бы место, чтобы содержать по два персональных слуги на человека и хранить запасы еды для всех на столетие вперед.              Присвистнув, Лайсон пошел дальше по лужайке. Детектив быстро нашелся на скамейке неподалеку, где он сидел, сняв очки и подставив солнцу серьезное лицо с прикрытыми глазами, словно выполнял какую-то ответственную процедуру по загоранию.              Залезть бы к нему на колени, растормошить эту физиономию — каменную, как замковая стена, — да небось он такой же и останется, небось целуется он тоже по регламенту, а потом в течение суток рапорт об этом пишет. М-м-м, почитать бы его рапорт…              Боже, — Лайсон мотнул головой и присел рядом на скамейку. Детектив, почувствовав чужое присутствие, повернул к нему голову.              — Вы проснулись, — констатировал он.              — Что же вы меня не разбудили? — спросил Лайсон.              — Я бы вас никогда не стал намеренно будить, — сказал детектив.              — Даже если бы дом горел?              Детектив ни на мгновение не смутился.              — Я бы вас вынес на руках. Вы бы ничего и не заметили.              Лайсон улыбнулся и посмотрел на холм. Вверх по дорожке, опоясывающей склон, толпой плелись бабушки — возможно, потомицы тех графинь, променявшие бальные туфельки на кроссовки, а бокалы вина — на палки для спортивной ходьбы.              — Ну что, насмотрелись уже на замок или хотите подойти поближе? — спросил Лайсон.              — Если вы пойдете со мной, — сказал детектив.              — Конечно. Вы же меня пригласили.              Путь к замку детектив выбрал самый что ни на есть рыцарский — по крутой узкоступенчатой лестнице, которая стрелой мчалась к верхушке холма, — а на дорожку c бабушками лишь презрительно ф-фыкнул. Спустя полпути по лестнице им встретилась первая стена — толстая, как три борова на комбикорме, — и небольшой тоннель-проход в ней, где детектив остановился, принявшись внимательно разглядывать на стене голые кирпичи. Лайсон подошел, сначала попытавшись увидеть среди кирпичей что-то интересное, но потом увидел, как быстро и широко раздувается у детектива от дыхания грудь.              — Я… гм… Это древняя стена, — поведал тот.              — О ней тоже писали в журнале? — поинтересовался Лайсон.              — Вполне возможно, — уверенно подтвердил детектив.              Лайсон очарованно хмыкнул и осторожно провел рукой рядом со стеной, стараясь ее не коснуться.              — Мне нравится, — сказал он, — что вот здесь все кирпичики такие аккуратные, цельные, и это как бы символизирует глубокую заботу человека об этом замке, а вот здесь каких-то кирпичиков уже не хватает, а некоторые раскрошились, а вот тут покрылись черным налетом — и это, как мне кажется, символ долгой истории и великого возраста замка. Такая игра на контрастах.              Рядом остановился поднимавшийся следом мужчина, присоединившись к созерцанию стены.              — Вы тоже ценитель? — спросил у него Лайсон. — Красиво сделано, правда?              Мужчина хмуро угукнул и вскоре пошел дальше. Лайсон тихонько взял детектива под локоть. Тот сперва как будто хотел проверить, что происходит, чуть повел голову вниз, но потом остановился, передумал и поднял голову обратно.              — Пойдемте, — сказал он c той же энергичностью, какая была у него в самом начале лестницы.              Он согнул в локте руку и повел Лайсона дальше наверх, словно теперь у него появилась какая-то важная миссия. Лайсон покрепче его обхватил, и в нем удовлетворилось странное любопытство: кажется, живой он там под пиджаком, осязаемый, даже… вполне себе существенный. Рядом с ним было жарко, от собственного сердца — еще жарче, Лайсон не понимал, как детектив вообще выживает под таким солнцем в этом пиджаке. Как только они поднялись до конца лестницы, Лайсон отпустил его и заозирался на просторы вокруг.              Внизу стояло несколько экскурсионных автобусов, приехавшие на них люди группками, парами или поодиночке бродили вокруг замка и по дорожкам между кустами в замковом дворе. Откуда-то тянуло запахом жареного мяса, который легонько задел в Лайсоне какие-то голодные струнки. Он поискал глазами источник запаха — хотя бы просто посмотреть, — но ничего не нашел и повернулся обратно к детективу.              — Ну что дальше по программе? — осведомился Лайсон.              Детектив, задумчиво помолчав, решил:              — Дальше мы пойдем в замок.              — Он открыт для посещений? — спросил Лайсон.              — Хм, — сказал детектив.              Ответ на этот вопрос выяснился только у парадного входа, где дежурил сторож в застекленной кабинке. Кабинка у него выглядела современнее замка и явно была пристроена лишь недавно, так что при графах замок приходилось бы сторожить из каких-нибудь других мест. Несмотря на то, что понаехало столько экскурсионных автобусов, день был не экскурсионный и сторож никого внутрь не пускал. Под давлением детектива он проболтался, что экскурсионные дни начнутся не скоро, потому что из-за недоплаты уволился экскурсовод, а, кроме него, про историю замка мало кому что-то известно. Сам же сторож из-за недоплаты не увольнялся и героически продолжал сторожить, а в общем-то, и заниматься ему было больше нечем.              Детектив с виду поддакивал сторожу, но, как только они отошли, сказал:              — Пойдемте вокруг, — он показал налево, — где-то должен быть другой вход.              — А нам действительно очень надо внутрь? — засомневался Лайсон.              — Я думаю, что сторож здесь не просто так, — сказал детектив. — Хоть он и прибедняется, но в замке должно быть что-то стоящее, раз его сторожат.              Лайсон удивленно поджал уголки губ, но спорить не стал. Ему, в общем-то, было все равно — внутри или снаружи, — а детектив разжигал в нем какой-то интерес — не к сокровищам замка, а, скорее, к нему самому: что он будет делать дальше?              А дальше, когда они обошли ползамка и наконец обнаружили в стене маленькую, уединенную за садовыми зарослями дверцу, детектив без результата ее подергал и, оглядевшись, словно завзятый вор, по сторонам… присел на корточки и принялся взламывать на дверце замок. Лайсон ошеломленно раскрыл рот и закрыл его только спустя полминуты, когда детектив, чем-то напоследок щелкнув, потянул дверь на себя: та, заскрипев, поддалась.              — Ну вы даете, детектив… — покачал головой Лайсон.              — У общества должен быть доступ к своей истории, я так считаю, — объяснил детектив, пропуская Лайсона вперед.              Лайсон снял очки и с удовольствием вдохнул чуть прелый запах старых камней. Святая прохлада.              По короткому темному коридорчику завитало легкое эхо их шагов. Дверь с тем же жутковатым скрипом закрылась, и теперь только из-за поворота впереди подтекал в коридор рассеянный свет. И теперь — только теперь Лайсон понял свою ошибку. Чужое присутствие за спиной снова натянуло нервы — еще хуже, чем когда он повел детектива по темному переулку рядом с Точкой. Несколько шагов от двери — и поломанные инстинкты уже вопили во всю глотку, а в голове разверзалась пропасть, из которой, словно дикие языки пламени, вылетали один за другим все сценарии того, что сейчас случится. Лайсон стремительно терял контроль. Хотелось закричать и броситься прочь — с каждой секундой все сильнее, и последние крупицы хладнокровия сыпались сквозь пальцы. Он зашагал быстрее, тело почти готово было рвануть в бега — когда коридор наконец свернул направо. Они вышли в небольшой зал; сквозь мутное окно, рассеиваясь, сияло из сада солнце. Лайсон отошел от входа и встал спиной к стене. Паника наконец стихла.              Да, получилось бы глупо перед детективом, если бы он побежал. А еще глупее, если бы детектив побежал за ним вдогонку. «Лайсон Джеммингс, именем закона, остановитесь!» Лайсон чуть усмехнулся, сдул пылинки с очков и убрал их на голову.              Зал по большей части был пустой, за исключением нескольких бочек, гнездившихся в углу. В стену вдавались отверстия под какие-то древние печи или камины. Детектив позаглядывал в бочки, попинал по ним носком ботинка, но, видимо, ничего интересного там не обнаружил. Еще походив по залу, он показал на продолбленный в полу спуск:              — Здесь должен быть, по крайней мере, винный погреб.              — Вы думаете, там все еще есть вино? — отозвался Лайсон, медленно отходя от стены.              — Это мы сейчас проверим, — сказал детектив и достал из внутреннего кармана пиджака фонарик.              Лайсон двинулся за ним по лестнице. Пятно света от фонарика проскользило по ступенькам, сопроводив их в самый низ, выцепило пол, засыпанный какой-то сухой грязью, а дальше забегало по стенам. Камни, камни, и камни, и… железные прутья в облезлой ржавчине. Пятно остановилось, Лайсон остановился тоже, под ногой что-то хрустнуло. Он опустил взгляд: разобрать, что там на полу белело, не получалось.              — Детектив, мне не нравится здесь, — сказал он.              — Но… — растерялся детектив, словно не мог взять в толк, что тут могло не понравиться, — смотрите — здесь… клетки! Тюремные казематы…              Он старательно обвел пустые камеры фонариком, чтобы можно было получше их рассмотреть. Лайсон тихо развернулся и стал подниматься обратно.              Из зала был и другой выход, ведущий в новый коридор, по которому Лайсон попал в еще какой-то, более парадный, зал: с коврами, вазами, скамеечками, сундуками и широкой лестницей наверх.              «…и перед сном-то наверняка лежит и думает: ну хоть бы клетки, хоть бы клетки с заключенными опять приснились», — ворчал Лайсон, идя по лестнице. Добравшись этажа до третьего, он свернул в очередной коридор, немного побродил по нему и наконец присмотрел себе подходящее окошко. В проем было вделано новое — или не очень старое — стекло; створка, чуть постонав, все же открылась. Лайсон уселся на широкий подоконник, вытянув по нему ноги, и закурил.              «А утром просыпается… — продолжил он лениво потягивать мысли, — и записывает все в блокнотик, чтобы днем перечитывать…»              — Пс-с-ст, — раздалось какое-то громкое шипение снизу. — Сигаретки не найдется?              Лайсон высунулся, посмотрев на улицу: под окном стояли две девчонки, задрав к нему головы. Студентки, притащенные от какого-нибудь исторического факультета, бедные души. Лайсон достал из пачки сигарету и вытянул ее в пальцах вниз.              — Поймаешь?              — Ага! — крикнула рыжая с короткой стрижкой.              — Смотри, если не поймаешь. Вторую кидать не буду.              Он разжал пальцы, сигарета полетела вниз, рыжая обеими руками устремилась ей навстречу, а потом издала какой-то победный возглас. Лайсон снова откинулся затылком к стене.              — А как ты попал в замок? — погодя опять крикнули снизу.              — Я здесь живу, — ответил Лайсон. — Я граф Велестинский.              — Серьезно? Можно с тобой познакомиться?              — Можно, — сказал Лайсон, — но учти, что я умер пятьсот лет назад. Могу плохо пахнуть.              Девчонки гоготнули и о чем-то зашебуршали между собой.              — Ну выглядишь нормально для пятисот лет, — наконец выдала вердикт рыжая.              — Да? Благодарю тебя, милая дама, — Лайсон приложил руку к сердцу и чуть поклонился им головой.              — Можно к тебе подняться?              — Конечно, залезай, — гостеприимно сказал Лайсон.              — Ну не-е-ет, — завыла рыжая, — в смысле пусти нас через дверь.              — Я граф. Я не открываю двери. Идите к главному входу и попросите слугу. Скажите, что я разрешил.              Девчонки переглянулись, пожали плечами и вскоре действительно куда-то пошли. Лайсон затянулся сигаретой.              Неплохо жили графы, разве что мрачновато. Стены бы тут побелить, растительности какой-нибудь высадить, фонтанчики поставить. Может быть, даже искусственный водопад, оранжерею сделать вместо этих дурацких коридоров… Лайсон задумчиво посмотрел вперед. Оттуда, где он уже проецировал пальмово-тропическую секцию с искусственным солнцем и стеклянными потолками, раздались вдруг чьи-то шаги.              Нет, не детектив, каблуки стучат слишком звонко, да и торопится как-то чересчур. Упс… Из коридорного ответвления теперь появилась сама обладательница торопливых ног и, сперва при виде Лайсона застопорившись, в следующее мгновение гаргульей помчалась к нему.              — Вы кто? — на ходу крикнула она, свирепо потрясывая цепочкой очков. — Уберите ноги с окна, это охраняемый объект культуры! Вы что здесь делаете?              И как только она нашла его в этом безразмерном строении?              Лайсон спустил ноги на пол, а женщина вдруг отрывисто ахнула, словно в спину ей кто-то всадил стрелу, и еще яростнее прокричала:              — Затушите сигарету немедленно!              Лайсон, как-то автоматически подчиняясь ее голосу, ткнул бычок в стену, но тут же вздрогнул от нового вопля:              — Нет, вы что творите?! Вы не в подворотне находитесь!              Напряженно выдохнув через трубочку губ, он вмял сигарету в пачку.              — Вы кто? — повторила гаргулья, остановившись.              — Я… м-м… граф?.. — робко попробовал Лайсон.              — Какой граф, — грозно сказала женщина. — Как вы зашли?              — В дверь…              — Уходите, как зашли, — потребовала гаргулья. — Я сейчас полицию вызову.              — Полиция у вас в подвале, — брякнул Лайсон первое, что пришло в голову.              Женщина вперила в него убийственный взгляд поверх очков:              — Что?              Пока она была в замешательстве, Лайсон чуть пришел в себя, внутренне перезагрузился, вздохнул и наконец озарил ее своей самой очаровательной улыбкой. Впрочем, гаргулью это, похоже, не взяло.              — Боюсь, мы начали не с той… — заговорил Лайсон и обернулся, услышав новые шаги — теперь уж больше похожие на… — А вот и детектив, который расследует ваш подвал, — радостно возвестил Лайсон, как бы передавая бремя объяснений детективу.              Тот бремя объяснений тут же подобрал.              — Детектив Эндман Киртц, — сунул он в лицо женщине удостоверение. — Подвал в ужасном состоянии. Я не удивлюсь, если там кого-то убили.              — Да никого там не убивали… — ошарашенно возразила женщина, чуть присмирев от вида полицейской атрибутики.              Лайсон с удовлетворением следил за ее растерявшим спесь лицом.              — Кхм, — детектив достал блокнот и щелкнул ручкой. — Это ваши официальные показания? Дача ложных показаний…              — Нет, — быстро вставила женщина. — Нет, не официальные.              — Назовите свое имя и должность, — потребовал детектив.              — Фелиция Штомп. Я комендант замка.              Детектив записал данные в блокнот.              — Я ограничусь в этот раз формальным предупреждением, — сказал он, — но ради вашего же блага советую не затягивать с решением проблемы.              — А… что делать-то? — совсем оробела комендантка.              — Что делать? Ну, подвал нужно использовать, чтобы там не происходила всякая дрянь. Например, устроить в нем винный погреб или в темнице содержать преступников. Иначе подвал могут конфисковать.              Женщина молча открыла рот.              — Вызовите… — сказал детектив, — срочно надлежащие службы. Лайсон, идемте.              — Есть, детектив! — Лайсон вскочил с подоконника.              Под, несомненно, пристальным взглядом комендантки они прошли коридор, свернули из него к лестнице, и детектив уже было заспешил по лестнице вниз, как Лайсон мягко поймал его за запястье.              — Вы что, испугались? — тихо подразнил он. — Пойдемте наверх.              Он потянулся как будто взять детектива за руку, но вместо этого лишь щекотнул его по ладони и улыбнулся. Этого оказалось достаточно, чтобы детектив весь засиял отвагой. Они взбежали на следующий этаж, а из коридора уже слышалось, как гаргулья снова разгоняется, чуть ли не похлопывая крыльями.              Лайсон заглянул вниз, навалившись на железные перила, и сразу же отпрянул.              — Она поднимается, — азартно прошептал он.              Детектив собрался то ли что-то сказать, то ли снова выйти защищать его, но Лайсон мягко приложил палец к губам:              — Чш-ш-ш. — И жестом поторопил детектива дальше.              Новый коридор выглядел поприличнее прежних, и в нем даже нашлось несколько дверей. Лайсон позаглядывал за них, выбирая что получше, и наконец, схватив детектива за рукав пиджака, уволок его в одну из комнат. Два больших окна показывали птиц в слепящем небе и клочок холмистого пейзажа внизу. Слева от входа стоял массивный шкаф, и Лайсон продолжил тащить детектива — теперь за этот шкаф, где они и затаились: Лайсон — прижавшись к шкафу спиной, детектив — напротив, упершись в шкаф ладонью, словно что-то сильно влекло его вперед и он боялся не устоять.              — Давайте вы будете детектив, я — ваш помощник, а комендантка — это опасная убийца, на которую мы ищем улики, и она неожиданно вернулась домой, — быстро проговорил Лайсон, немного и сам удивившись сказанному.              Под кожей сквозило какое-то лихорадочное желание. Он оставил рот приоткрытым — так будто легче давалось дышать. Сердце билось как ненормальное от неминуемости этого лица напротив.              — Но нужно тогда ее поймать, — сказал детектив.              — Нет, она же нас убьет.              Две жесткие морщинки, расходящиеся от крыльев носа, широкие хищные брови — и почти нежные, утонченные глаза, не скрытые больше за цепким взглядом ищейки. Непонятно, что эти глаза забыли на его лице, только понятно, что и глаза, и лицо, и его дыхание, долетавшее Лайсону до выреза рубашки, — все уносило с ног, раскидывало мысли в бардак.              К двери простучали каблуки, Лайсон притянул к себе детектива за полы пиджака. Рука детектива сползла со шкафа куда-то ему на плечо.              — Вы чувствуете, как я боюсь? — прошептал Лайсон, дыша грудью ему в грудь.              Детектив наклонил голову, почти коснувшись его лбом, словно хотел получше причувствоваться. Дверь чуть скрежетнула, каблуки застыли на пороге, Лайсон опустил взгляд и замер, стараясь не шелохнуться. Рот его сам собой приоткрылся в каком-то беззвучном восторге. Несколько мгновений тишины — его плечо плавилось под ладонью детектива — и комендантка, закрыв дверь, поцокала дальше. Лайсон шумно выдохнул; шаги постепенно стихли вдали.              — Она ушла, — прошептал у его лица детектив.              — Да, но… — Лайсон приподнял к нему голову, чуть проскользив по его щеке кончиком носа. — Все идет не по плану, потому что… вы оказались ко мне так близко, и я не могу удержаться…              Он задел губами его губы — так мимолетно, словно и без умысла — и потом еще раз задел, — а потом детектив задел его сам и дальше уже не оторвался. Лайсон только беспомощно замычал. Нет, не по регламенту он целуется, не по правилам. Уж наверно пунктов десять должностной инструкции своей нарушил. Лайсон отпустил его пиджак, добрался ему до ворота рубашки, расстегнул сколько смог пуговиц и залез ладонями под ворот, впившись кончиками пальцев в лопатки.              Все, что могло в нем бушевать, — бушевало, бессовестно льнуло к чужому телу; рот втискивался в рот. Когда бы он на кого-то так бросался — чуть ли не до помутнения рассудка? Как давно он никого вот так не хотел? Лайсон взял руку детектива, бестолково мнущуюся у него на талии, и спустил ее на ягодицу: рука быстро освоилась, всей пятерней его ухватила. Растягивать дольше не было никакого терпения…              Он снова чуть привалился к шкафу, от которого детектив его до этого оторвал, и, зацепив детектива за ремень, потянул к себе. Целоваться, тяжело дыша, и распаковывать его, как будоражащий подарок, — отчего все так сладостно? Лайсон вытащил кончик ремня из шлёвки, вынул из ремня язычок пряжки — пальцы чуть покалывало от возбуждения, — наконец разделался с ремнем совсем и принялся за пуговицу на брюках. Давление на ягодице вдруг исчезло, на губах — исчезло, детектив крепко взял его за руки.              — Стойте, я… — сказал он, и Лайсон поднял к нему непонимающий, доверчиво ждущий взгляд. Детектив сказал: — Я женат.              Лайсон так и остался со своим взглядом, только внутри все окаменело. Детектив, еще сколько-то подержав его руки, отстранился.              — Что? — хрипло переспросил Лайсон.              Это часть игры? Что происходит?              — Я женат, — повторил детектив, застегивая ремень.              Нет, не часть игры. Теперь как топором по шее — и летит голова об землю, холодеет мертвое тело. Лайсон, глухо хмыкнув, сказал:              — Ну и что?              — Я не могу так, — сказал детектив.              Лайсон медленно поморгал, проглотив какую-то дыру, застрявшую в горле, — дыра теперь разверзалась в животе.              Вот и все. Вот поэтому и нельзя. Даже на один день. Прибило похмельем от этой проклятой надежды — как от наркотика, к которому вернулся спустя столько лет трезвости.              — А зачем вы тогда вообще… — еле выдавил из себя звук Лайсон. — Зачем все это?              «Зачем так жестоко?» — металось в груди.              — Нет, не поймите меня неправильно, я… — заговорил и замолк детектив.              Лайсон тупо смотрел в пол, приминая волосы. Никакие понимания в нутро уже не лезли.              — Она ушла, — сказал детектив.              — А я что? Оказался поблизости?              Детектив, вздохнув, спросил:              — Можно я… расскажу?              — Я не психотерапевт, чтобы выслушивать про ваши отношения с женой, — прошелестел усталой скороговоркой Лайсон.              Ни злиться, ни ругаться почему-то не было сил. Детектив отошел к окну и присел на подоконник.              — Я просто… — сказал он, — я считаю, что я вам это должен… прежде чем…              — Прежде чем уйдете?              — Это уж как вы скажете…              — Вы мне ничего не должны, — глухо ответил Лайсон.              Он сел на другое окно, распахнул на полную створку, подтянул к себе колени и закурил. Вывалиться бы вниз, да бабушек-экскурсанток жаль, помрут всей толпой от инфаркта.              — Я женился, — заговорил детектив, — потому что… Потому что так вышло.              «Как вошло, так и вышло. Как вышло, так и уйдет», — беспорядочно подумал Лайсон. Детектив помолчал и продолжил:              — Я закончил полицейское училище, поступил на службу и женился. Это был… какой-то очередной кирпичик в стандартной процедуре. Она была обычной женщиной, коллега познакомил меня с ней — это была подруга его жены. Она была одинока, и я был одинок, и нас познакомили. Мне казалось, что я тоже был для нее… каким-то кирпичиком. Я дарил ей цветы, но… потому что так было положено, а не потому что хотел. В браке… в последние годы я едва ли разговаривал с ней. О чем-либо, кроме… каких-то стандартных тем. Может… Может, из-за этого мне так сложно говорить, а вам… так сложно меня понимать. Я не обращался с ней плохо, но… я… в целом вообще никак не обращался с ней. Она пробыла со мной пятнадцать лет, и это стало для меня потрясением, когда она ушла. Я понимаю, но… если она пробыла со мной пятнадцать лет, я думал, что она пробудет всегда. Но я не ценил эти годы. Это была просто данность. Она… считала, что я не замечаю ее. Но я замечал, я замечал все мелочи… Я замечал и новые серьги, и новые прически, просто… просто потому что я замечаю вещи. Но мне было все равно. Поэтому она ушла. Я не хотел бы вернуть ее. Она правильно сделала, что бросила меня. Но оказалось, что… ее присутствие все же спасало меня от чего-то. От… окончательного… погружения в бездну.              Лайсон уже какое-то время смотрел на детектива. Не смотрел больше в пол или на свои ботинки, не смотрел на тлеющую сигарету или вниз из окна, а смотрел на детектива и на его печально опущенный профиль. Профиль застыл, замолчав, и так и сникал дальше в тишине, пока Лайсон не встал и не подошел.              — Детектив, я вас выслушал и… мне стало, конечно, многое понятнее, — сказал Лайсон, встав рядом. — Но… я так и не понимаю, вы от меня-то чего хотите? Вы понимаете, что я вам не кирпичик, и не новая жена, и не спасатель от бездны?              — Вы… — детектив поднял к нему лицо, — я вам сказал сегодня по телефону, чего я хочу.              Он взял руку Лайсона, порассматривал тыльную сторону его ладони, словно некую загадочную картину, погладил ее чуть шершавым большим пальцем и накрыл второй рукой. Лайсон некрепко сжал его в ответ.              — Что, видеть меня счастливым? Интересно вы… достигаете этого.              — Простите, если я вас огорчил. Я просто хотел вам все рассказать, прежде чем вступать с вами…              Он оставил многозначительную паузу, и Лайсон чуть не рассмеялся от его серьезного напряженного лица. Дыра внутри рассасывалась, хоть тело все еще подрагивало остатками разгулявшихся эмоций.              — Куда вступать? — спросил Лайсон.              — В… — детектив подумал и наконец выдал: — связь.              Лайсон все-таки хрюкнул, не сдержавшись, и пробормотал:              — Какой вы джентльмен…              Детектив, как-то очарованно на него посмотрев, чуть потянул его к себе за руку.              — Ну что, куда вы меня тянете? — возразил ему Лайсон. — Не пристало джентльменам на первом свидании так нахальствовать. — Детектив озадаченно приотпустил его руку, и Лайсон ее забрал. — Давайте я вас… застегну, — он принялся вдевать пуговицы его рубашки в петельки. — А то что это за вид?              На последней, самой верхней пуговице Лайсон коснулся пальцами шеи детектива — и как тяжко было их потом отнимать, как тяжко говорить:              — Вот, другое дело. Пойдемте теперь, я хочу есть.              Нет, хотелось снова ощутить его язык у себя во рту, его руки у себя на ягодицах, но, черт возьми, не кидаться же на него, как страждущая сучка, это просто унизительно, хоть какая-то гордость должна оставаться?              Они вышли из замка через ту же взломанную детективом дверь, с некоторой осторожностью поглядывая по сторонам, но гаргулья больше на глаза не попадалась. Покружив между стайками туристов по замковым дворам в поисках обеденных заведений, они наткнулись на конец длинной очереди, стоявшей к ларьку с пирожками и винными компотами. Пока Лайсон на скамейке неподалеку ждал возвращения из очереди детектива, его самого нашли две девушки, одна из которых, рыжая, тут же пожаловалась:              — Нас не пустили.              Лайсон, подняв к ней взгляд, драматично поджал губы и покачал головой:              — Ужас.              Девчонки неуверенно помялись рядом, словно ожидали от него какого-то большего участия. Лайсон протянул рыжей сигарету, надеясь этим от нее откупиться.              — Спасибо, — смущенно обрадовалась та, тут же сунув сигарету в рот.              — Вам нужно спросить старшую горничную, — сказал им Лайсон. — Ее зовут Фелиция.              Девчонки с сомнением посмотрели друг на друга. Лайсон их подстегнул:              — Идите, идите, не стесняйтесь.              Они все-таки пошли, несколько раз обернувшись, словно ища новых знаков поддержки, — в первый раз Лайсон еще кивнул им, а потом уже переключился на детектива, вернувшегося с добытой едой. Быть на этой солнечной людной дороге не хотелось, они чуть спустились с холма, вышли за замковую стену и, поскитавшись вдоль нее по тропинке, обнаружили потрепанную бревенчатую лавочку с видом на изгиб реки. Лавочка была вдоль и поперек исцарапана и изрисована маркерами: люди переписывались на ней о погоде, взаимно оскорбляли друг друга, выводили звездочки, сердечки и шестилистники, оставляли какие-то длинные номера и даже фразы на неджеласском — мало уже где сохранилась такая история. Но сейчас лавочка явно растратила былую популярность, вокруг не маячило ни души, а вытоптанная проплешина под ногами почти заросла травой.              Лайсон, сидя рядом с детективом, молча ел жесткую краюху с чем-то вроде картошки и тушеной капусты внутри, чувствуя себя от этого голодным подростком, смутно знакомым из какого-то давнего прошлого. На склоне холма шумели акации, ветер прохладно трепал его рубашку. Воспоминания очужевшей жизни взвивались в воздух, словно запах ландышей, пробившихся из-под снега. Сладкая, как сон, невинность тех дней. Невинность самого себя, еще не ступившего на этот ядовитый, чумной путь. Ждал ли его этот путь, как вода ждет с рождения рыбу? Или все могло сложиться иначе? Могла ли вот это — быть с кем-то его жизнь?              Бестолковое, мимолетное, нереальное. Грезы.              — Вы знаете, где начинаются реки, детектив? — спросил Лайсон.              — Хм… — детектив подумал, — в горах?              — А где они заканчиваются?              Детектив помолчал, словно припоминая что-то, и наконец ответил:              — Я слышал, что они впадают в море.              «Это Илойское море. Знаешь, как в море тонут люди?» — прозвучал в голове голос, от которого хотелось сжаться, забраться в самый темный угол и никогда не вылезать. Лайсон спрятал лицо на плече у детектива. Теплое, твердое, неподвижное, с антимольным запахом. Здесь.              — А если моря нет? — промычал он детективу в пиджак.              — Хм… — Тот помолчал. — Оно все-таки должно быть.              Лайсон обнял его руку, выглянул из плеча и устроил взгляд на травинках, которые лениво пригибались всем ворохом на ветру.              — К югу отсюда есть море, — заговорил детектив. — Я как-то ездил с расследованием в Бендон — это в Южном Иттгарте. Там убили местного полицейского, и никто бы об этом и не узнал, если бы моряки с Гладенского рыбокомбината случайно не выловили тело. У него были выедены…              — Детектив.              Рассказ прервался.              — Это все очень интересно, — проговорил Лайсон, — но расскажите лучше про живых людей.              — Про живых… — озадаченно повторил детектив. — Нас… выжило четверо из семи человек в расследовательской экспедиции.              Лайсон привстал с его плеча, недоуменно воткнувшись в детектива взглядом.              — Один из нас, майор… а тогда еще лейтенант — в общем, он как взялся по возвращении за бутылку, так и не расстается с ней до сих пор. Мы едва выцарапали у них виновную, местную ведьму. Она что-то балаболила всю дорогу, но никто не понимал ее наречие. Кто-то говорил, что она нас проклинает, другие что вопит о невиновности, а один даже уверял, что она подсказала ему во сне, где найти пропавшего родственника. Ну, как бы то ни было, ведьму отправили в тюрьму. Где она и… находится по сей день. Говорят, что… кто бы ни заговаривал с ней в тюрьме, каждый слышит в ее словах то, о чем его гложет совесть.              Детектив замолчал.              — А вы что слышали? — спросил погодя Лайсон.              — Я?.. — слегка удивился детектив. — Я ее не слишком-то слушал. У нее дома обнаружили вещи убитого — вероятно, он был ее сожителем. А в саду нашли закопанное орудие убийства со следами крови жертвы. По всем признакам это была бытовая ссора, к тому же выяснилось, что убитый вел сношения с другими женщинами. Брат ведьмы открыто говорил, что помог ей сбросить в море тело. Мне, в общем-то, было этого достаточно. Только самого брата мы увезти не смогли.              Лицо детектива погрузилось в какие-то воспоминания. Лайсон дальше расспрашивать не стал и улегся обратно ему на плечо.              — Я вам соврал, — сказал он, помолчав. — Что не был за городом. Я был.              Он почувствовал, как детектив повернул к нему голову, коснулся его — щекой или подбородком.              — Но могу ли я поинтересоваться, почему вы соврали?              Солнце закатывалось в море, кричаще-пурпурное сияние резало мокрые насквозь глаза. О борт хлестали и брызгали волны, залетая на палубу; вода была солонее, чем слезы.              — Я не хотел говорить об этом, — ответил Лайсон. — И все еще не хочу.              Детектив отвел голову обратно, как-то пошевелился — может быть, кивнул. Но спустя время вернулся и приложился к Лайсону ухом.              — Жаль, что вы не нашли в замке никаких сокровищ, — сказал Лайсон.              Детектив ничего не ответил, а потом как-то шумно выдохнул в два рывка. Должно быть, так чихнул, ведь не посмеялся же он, в самом деле.              — Будьте здоровы, — сказал ему Лайсон, а детектив в ответ как обычно хмыкнул.              Пусть это будет один день, подумал Лайсон. Может быть, у него в жизни и не было никогда такого дня. Может быть, один был или два.              Почти всю дорогу до дома он молчаливо смотрел в окно. Вдоль дороги сначала в сумерках мелькали пролески, а потом, когда они уже доехали до Гладены, осталась одна кромешная темнота — только фары выхватывали трещины на асфальте впереди. Лайсон всегда любил темноту — в ней можно было нафантазировать что угодно. Что угодно, лишь бы не видеть всю эту серую промозглость, эту бедную унылость, этот голый городской скелет под содранной кожей.              Появляющиеся на улицах огоньки возвещали о приближении к дому. Свет оранжево расплывался в немного потерявшемся, расфокусированном взгляде Лайсона. Съехав вскоре с больших улиц, машина повертелась по узким гравийным дорожкам и остановилась под фонарем. Лайсон узнал дома за окном, палисадники за мелкими синими заборчиками, которые так нравились ему здесь. Словно и не часть Гладены, а какой-то глоток живого воздуха. Но… не шевелиться же и выходить, в конце концов?              — Вам не понравился сегодняшний день? — раздался голос детектива — так давно не слышанный, что Лайсон, казалось, забыл, как он звучит.              — Что? — Он наконец отлип от окна.              — Вам… — хотел повторить детектив, но Лайсон прервал его.              — Нет. То есть — нет, день был нормальный.              Ох, к чему эти недомолвки?              — В смысле… это был хороший день, детектив. — Он устало улыбнулся: — Но если снова захотите со мной увидеться, я согласен сделать это где-нибудь поближе.              — Я… буду иметь это в виду, — сказал детектив.              «Иметь в виду»? Он не хочет увидеться или просто не понимает намеков? Боже, ну как сложно.              — Вот так вот, значит… — протяжно вздохнул Лайсон, покачав головой. — А вам? Вам понравился этот день, детектив?              — Это был… важный день для меня.              — Важный? — удивленно усмехнулся Лайсон. — Чем?              — Вами.              Лайсон слегка закатил глаза.              — Вы хотите меня еще увидеть или нет? — спросил он.              — Да, — спохватился детектив. — Хочу.              Лайсон потянулся забрать свою жвачку, но, передумав, оставил ее на месте и, дотянувшись чуть дальше, к руке детектива, немножко ее поскреб. Детектив поймал его пальцы, не успевшие сбежать обратно, и заключил их в ладонь.              — Приходите завтра, — сказал Лайсон.              — Кхм, сюда? К вам? — чему-то удивился детектив, крепче его сжав.              — Ко мне, к кому же еще, — ответил Лайсон, все-таки вытащив у него руку.              — Во сколько вам было бы удобно?              — Не раньше четырех.              Детектив кивнул.              — Только без цветов и прочей лабуды, пожалуйста, — сказал Лайсон.              Он все-таки вышел из машины, и как только захлопнул дверь — стало вдруг непривычно одиноко. Голова странно шумела, как будто бы трезвея, но в «винном компоте» явно не было столько вина. Лайсон закурил и, чуть поеживаясь от холода, пошел к дому. Все вокруг — вроде и знакомое — казалось не таким, как он помнил, а проснулся он словно не сегодня утром, а позавчера.       Затяжки одна за другой чуть приводили его в чувство, мягкое шипение сгорающей сигареты приземляло из мысленных облаков. Почти дойдя до дома, Лайсон огляделся и, никого поблизости не увидев, приглушенно сказал:              — Эсме, ответь Господину Крысе: да, и более того — я прошу… личной аудиенции. В связи с… определенными вещами, которые я хотел бы обсудить.              — Могу ли я внести коррективы? — спросила Эсме и, не дожидаясь ответа, продолжила: — Такая формулировка является по сути тавтологической и не уточняет причины аудиенции. Возможно, было бы…              — Пф, — усмехнулся Лайсон. — Эсме. Напиши, как я сказал.              Он затушил сигарету об урну и зашел в подъезд.