Обыкновенный преступник

112-й год по календарю Вечного (Верного) Пути

                    Лайсон устал. От нескончаемых проблем, от груды обязательств, от постоянного страха. Вся жизнь словно уперлась в какой-то невыносимый тупик. За коротким облегчением от отъезда Ирвена навалилось все оставшееся, никуда не уехавшее — и одна только мысль об этом истощала последние силы. Что будет с сестрой, если за ним придут? Что будет с матерью? Что сделает Койт, если Лайсон не появится на встрече, и что с ним сделают, если появится?              Куда ни повернись — везде яма с крокодилами. Лайсон твердил себе, что нужно быть сильным, что делать все равно больше нечего, но как ему надоело, как ему все это надоело — это «быть сильным», и это «делать нечего», и это «выбора нет». Хотелось засунуть все эти осточертевшие мантры обратно в рот пропавшему отцу, или тому герою драм-фильма, на который их водили от школы, или авторам поучительных молодежных стихов, или кому-то другому, от кого он их понабрался.              Он не хотел быть сильным. Он хотел бы спать — дольше, чем два часа за ночь, — он хотел бы не ходить в бесполезную общую школу — лишь затем, чтобы получить выпускную бумажку и считаться с ней человеком, — он хотел бы…              — Я не буду это есть, — сказала сестра, поковырявшись ложкой в каше.              Он хотел бы сказать «я не буду» — и всё. И чтобы все от него, к черту, отстали.              — А что ты будешь есть? — спросил Лайсон.              — Ничего! — заявила Бетти, дрыгая под столом ногами.              — Как скажешь. — Он утомленно подтянул к себе ее тарелку. — Я тогда съем.              С любопытством мигая, сестра следила, как он медленно поедал ее кашу. Вскоре ее глаза начали удивляться прожорливости Лайсона, а потом и вовсе засветились жадностью: Бетти потянула худую ручку, вцепилась в край тарелки и поволокла ее обратно к себе, словно украденную добычу. Сморщившись, проглотила две ложки — и на этом сдалась.              — Бе, — выдала она, отодвинув тарелку.              Две ложки. Лайсон вздохнул и встал из-за стола. На уговоры не было времени — может, и к лучшему, потому что сил на уговоры тоже не было.              Он кое-как собрался в школу: проверил рюкзак с двумя тетрадками — ручку спросит у Наты, — с раздражением вспомнил об уроке по физкультуре и долго разыскивал форму, пока не нашел ее непостиранной в корзине для белья; немного постоял в прострации над этой корзиной и решил на физкультуру не ходить. Бетти за это время натянула на одну ногу колготку — а на другую, кажется, натягивать не собиралась.              — В садике в прошлый раз девочка пришла в новом платье, — сказала она. — Из блесток, как у рыбки. И поделилась со всеми сушеными яблоками в шоколаде. У нее день-рождение было.              Лайсон расчесался перед треснувшим зеркалом, в котором одна половина лица у него безобразно наезжала на другую, чуть-чуть поненавидел себя — этим утром все приходилось делать в спешке — и разлохматил волосы обратно.              — А когда у меня будет день-рождение? — спросила Бетти.              — Ты знаешь, когда у тебя день рождения, — ответил Лайсон.              — Ну когда-а? — проныла сестра.              — Летом.              — А пораньше?              — А пораньше не будет.              Бетти хныкнула, наморщив лоб, глаза у нее как-то мгновенно покраснели и наводнились слезами.              — Бет, — сказал Лайсон. — Одевайся, пожалуйста. Или мне тебя одеть?              — Я сама, — горько пробурчала сестра, демонстративно утирая глаза рукавом и из-за рукава поглядывая на Лайсона — не сжалится ли он?              Лайсон не сжалился, дождался, когда она оденется, и увел ее в детский сад, сам опаздывая на урок. Но, когда он добрался до школы, опоздание уже так затянулось, что на урок он вообще не пошел и вместо этого морозился в курилке на углу школы, выдувая не то дым, не то горячий пар изо рта. Впервые за утро выдалась минута, чтобы просто побыть с собственными мыслями, и эту минуту тут же заполнил собой Ирвен. Сердце Лайсона жалобно позвякивало, вспоминая объятие в переулке по колено в сугробе — и мягкую щеку Ирвена, запах его волос; сжималось в ком от его последнего взгляда — напуганного и обреченного. Мог ли Лайсон что-нибудь еще сделать? Мог ли лучше успокоить, поддержать? А потом в курилку пришел еще больше опоздавший Кастет и рассказывал про новые ножи в своем ассортименте, надеясь Лайсону что-нибудь продать. Лайсона только передернуло от мысли о ножах, хотя замену стилету найти бы не помешало — и поскорее.              Перед началом следующего урока Ната долго и избыточно извинялась, что не сберегла для Лайсона синюю ручку, — думала, что он снова не придет. Все синие разобрали из ее гигантского пенала на первом уроке, и Лайсон писал конспект по истории зеленым. Впрочем, так ему даже больше нравилось: цвет весенней травы как бы придавал этой заржавелой тягомотине новое дыхание.              Ната иногда поворачивалась к нему со своей первой парты — он пару раз наткнулся на ее взгляд и больше старался не смотреть: ее внимание вызывало лишь неловкость. Это все началось с тех пор, как они засиделись вдвоем в каком-то темном кабинете после школьных танцев и он пьяный долго рассказывал ей про Неджелас, и про то, как строить экономику будущего, и даже что-то про гуманизм, — а она в основном молча слушала и потом заключила, что он «не такой, как другие». А может, дело было в том, что после следующей банки спиртного коктейля он поцеловался с ней. Недолго, секунды три и, как протрезвел, только головой мотал в недоумении.              Она подошла к нему после уроков, чтобы забрать ручку, и как бы между делом спросила:              — Не пойдешь через остановку сегодня?              Лайсон иногда ходил через остановку, потому что рядом с остановкой был единственный в районе продуктовый магазин, открытый зимой. Магазин был на первом этаже ее дома.              — Нет, извини, не пойду, — сказал Лайсон. — Спасибо за ручку.              Она опустила грустные глаза и улыбнулась.              Может быть, в другой жизни.              Лайсон вышел на улицу и еще немного поотирался в курилке, пока не услышал вдруг знакомый — и до ужаса ненавистный свист, режущий уши. Он дернулся и обернулся к забору: за облезло-голубыми прутьями стоял Сиплый, который, добившись внимания Лайсона, зачем-то свистнул на всю округу еще раз.              — Хор-рош свистеть! — нахмурившись, крикнул ему Лайсон.              Кто-то, знавший Сиплого дольше, чем он, говорил, что голос у него сел как раз из-за постоянного свиста. Лайсон надеялся, что когда-нибудь он к чертовой матери отсвистит себе и язык.              Сиплый потыкал скрюченным пальцем в воздухе, показывая вдоль забора: как бы призывая Лайсона выходить. Тот, вздохнув, не спеша пошел к калитке напротив главного школьного входа; Сиплый пошел вместе с ним с другой стороны забора. У калитки он встретил Лайсона, пожал ему руку и тут же куда-то его потянул.              — Пошли, зверюгу твою привез, — сказал он.              — Чего? — напрягся Лайсон. — Какую зверюгу?              — Ну дружка твоего этого.              Лайсон хотел снова что-то спросить, но тут увидел машину Сиплого, стоящую на заметенной проезжей дороге у заброшенного стадиона. Стадион начинался метрах в тридцати напротив школьной калитки, и машина тоже стояла в этих метрах тридцати, а в машине сидел на заднем сиденье Ирвен — и выглядывал на Лайсона из окна. Лайсон сначала встал как вкопанный, а потом беззвучно замолотил губами проклятия, оглядываясь по сторонам. Основная масса уже разошлась после уроков, но кто-то еще потихоньку выбредал из школы, а группки мелкогодок стояли у забора и болтали, размахивая сменкой.              — Увези его отсю… за дом хотя бы, я не знаю! — сквозь сжатые зубы зашипел Лайсон.              — А чего… — подрастерялся Сиплый, тоже теперь озираясь, — он это, что ли?..              — Сиплый, — чуть не взвыл Лайсон. — За дом отъедь, говорю.              Сиплый, покачав головой, наконец пошел к машине и перегнал ее за трехэтажку. Лайсон подрагивающим шагом пробрался к трехэтажке по тропинке: машина стояла у другого конца дома в тупике. Пока Лайсон шел, Ирвен так и смотрел на него — теперь из заднего окна, — и у Лайсона от его лица сводило живот и подламывались ноги. Он залез в машину — сел назад к Ирвену — и перепуганно спросил:              — Что случилось?              — Я решил не уезжать, — немного простуженным голосом сообщил Ирвен.              Лайсон вытаращил на него глаза, внутри заклокотали какие-то неоформившиеся эмоции. Он чуть подышал, собрался и, постучав по спинке водительского сиденья, сказал:              — Выйдешь покурить?              Сиплый попытался к нему развернуться.              — Че, мне?.. — он показал на себя большим пальцем. — Выйти?              Лайсон молча смотрел на него.              — А че курить-то? — спросил тот с каким-то намеком.              Закатив глаза, Лайсон покопался в рюкзаке и вытащил из его закромов залежавшийся косяк чиги в пакетике.              — А-а-а… — сказал Сиплый, забрав косяк. — Ну эт пойдет…              Как только он вылез из машины, Лайсон впился в Ирвена ледяным взглядом.              — Ты решил не уезжать? — уточнил он, приподняв брови.              — Да, — снова в нос ответил Ирвен и шмыгнул. — Вот твои деньги.              Он вытащил откуда-то у себя из-под бока рюкзак, и Лайсон мигом в него вцепился, судорожно пересчитав внутри восемь пачек и на глаз сравнив их по толщине. Кажется, все было на месте, но тревогу это нисколько не уняло.              — И что мне теперь с этим делать? — едва ли не прошипел он.              — Где ты вообще взял эти деньги? — спросил Ирвен.              — Тебя это волновать не должно, — грубо ответил Лайсон. — У тебя была одна простая задача — сесть на лодку. Боже.              Ирвен опустил взгляд — не казавшийся, впрочем, особенно виноватым.              — Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы из-за этого.              — Ты мне ничем сейчас не помог с моими проблемами! — разозлился Лайсон. — А только хуже сделал. Ирвен, ты понимаешь, что если тебя поймают и ты меня сдашь, то это всё, мне…              — То есть ты мне помогал, чтобы самому не попасться? — с каким-то укором спросил Ирвен.              — Представь, не весь мир крутится вокруг тебя.              — Я не сдам тебя никому, — сказал Ирвен, помолчав. — А деньги ты верни, откуда взял.              — Я не могу их вернуть, Ирвен!              — Ты украл у кого-то, да? — Ирвен без удивления покачал головой.              Лайсон раздраженно скривился:              — Ох, избавь меня от своих… И что ты теперь вообще собираешься делать?              Ирвен посидел чуть-чуть с мрачным видом и затем сказал:              — Мне предложили работу.              — Какую работу? Кто предложил?              — Те люди, которые переправляли меня, — сказал Ирвен. — Я буду работать у них переводчиком.              Лайсон, приоткрыв рот, вперился в него диким взглядом.              — Ирвен, ты… ты че, с ума сошел?              — Может, и сошел, — пожал плечами Ирвен. — Здесь я хотя бы…              Он замолчал, как будто не находя продолжения.              — Что ты хотя бы? — спросил Лайсон. — Что случилось с «они преступники, ужас, я не хочу к ним идти»?              Ирвен напряженно вздохнул.              — Мне больше некуда идти…              — У тебя был шанс просто уехать и начать новую жизнь! — выпалил Лайсон.              — Я не знаю, что там за жизнь, — угрюмо ответил Ирвен. — Я не хочу туда ехать.              — Ты… какой же ты дурак, ты…              Лайсон вжал ладонь себе в лоб, словно у него сильно разболелась голова. Ирвен рассеянно покивал.              — Наверное, да, — глухо сказал он. — Мне многие в последнее время об этом говорят.              Они сидели молча, не глядя друг на друга. Лайсон — в какой-то обессиленной прострации, Ирвен — задумчиво поскребывая пальцем обивку сиденья. В машину снова ввалился Сиплый, подвывая от холода.              — Ну? Че сидим? Куда едем? — влез он в их молчание, как бегемот в утиный пруд.              Лайсон лишь хмуро повел взглядом в его сторону.              — И где ты будешь жить? — спросил он Ирвена каким-то немым голосом.              — Я… пока не знаю, я к тебе первым делом поехал.              — Ты не можешь у меня больше жить… — помотал головой Лайсон.              — Да, я знаю, — сказал Ирвен, грустно кивнув. — Я и не… Я не за этим приехал.              Лайсона сжимало внутри — от злости и от тоски. Он злился на Ирвена и не на Ирвена, он раздражался от его печальных опустошенных глаз — и в то же время хотел сгрести его в охапку. Он только сейчас понял, что влюбился куда сильнее, чем думал. Вчера он попрощался с ним в своей голове, а теперь… А теперь Ирвен снова здесь — снова можно его увидеть, снова можно его коснуться. Теперь за него снова придется бояться, и душить свои робкие надежды на любовь, и без толку отговаривать себя от мысли встретиться с ним… Теперь все заново было обречено — но неизвестно когда. Неизвестно, когда его поймают. Поймают и будут пытать. Поймают и убьют. Сегодня? Спустя неделю? Через месяц?              А жить-то как все это время?              — Я… в общем-то, все сделал, зачем приехал, — сказал Ирвен, видимо решив, что от него чего-то ждут.              Лайсон закусил свои стенания, замел всё куда поглубже — нельзя было перед Сиплым ничего проявить. Он вытащил из рюкзака одну пачку, вложил ее Ирвену в руку и, сцепив челюсти, прозудел:              — Спрячь и не показывай никому.              Ирвен неуверенно, словно мучаясь какими-то сомнениями, убрал пачку под куртку. Лайсон посмотрел на Сиплого, который тут же умыкнул свой взгляд из зеркала заднего вида и отвернулся к окну, прикинувшись, будто ничего не заметил. Нет, Лайсон никому особенно не доверял, но у Сиплого все-таки были какие-то представления о морали — грабить Ирвена он не станет, хотя пару тысяч «компенсации» может и попросить.              Лайсон скомкал поужимистей рюкзак с оставшимися деньгами и затолкал его во второй, школьный, не заботясь о помявшихся тетрадках.              — Если… — сказал он и на секунду замолк, раздумывая, продолжать ли ему или просто уйти. Наконец, вздохнув, заговорил дальше: — Если что, найди меня. Через него так же, — Лайсон постучал по водительскому сиденью. — Я… постараюсь помочь чем смогу.              — Спасибо, — сказал Ирвен.              — Довези куда скажет, я должен буду, — буркнул Лайсон Сиплому и, больше на Ирвена не посмотрев, вылез из машины.              До дома он дошел в каком-то беспамятстве. Мела метель — внутри и снаружи, — снег слепил без того невидящие глаза. Серое небо и серый горизонт мешались друг с другом в удвоенную всеобъемлющую серость, словно набитую синтепоном. В ней утопали дома, заборы, дороги и остановки, и только размытое солнечное пятно чуть просвечивало где-то сбоку. Лайсон вроде и думал о чем-то всю дорогу, а вроде только о том и думал, как бы переставлять ноги. Он вынырнул из серости в свой темный подъезд, дошел до квартиры и там устремился к матрасу. Может, и к лучшему будет, если его заберут. Он так устал. Он так устал. Он так устал выживать.              Его разбудила мать — и сразу же поставила на уши: сестры нет дома, в коридоре горит свет, в комнате грязь от ботинок, — он ничего не мог понять, пока разлеплял глаза. Потом только понял и опрометью бросился в детский сад, где утешал забытую и зареванную Бетти, слушал выговор от вынужденной задерживаться на работе воспитательницы и ловил косые взгляды престарелого сторожа — судя по взглядам, считавшего, что в годы его молодости подобного не происходило. Дома Бетти уже совсем успокоилась, рассветлела и весь вечер носилась по комнате с простыней на плечах, а Лайсон сидел на своем застеленном матрасе, безвольно уставившись в стену, по которой прыгала ее тень в иссякающем свете настольной лампы.              Вся эта комната была — тень, бесцветный силуэт человеческой жизни. Они исчезнут — никто и не заметит, продолжат слать коммунальные счета с графой «благоустройство». Три бесплотных учетных номера в амбарной книге, которые в любой момент зачеркнет равнодушная канцелярская рука. Все их существование — момент конвульсии между двумя бюрократическими правками.              Бетти подбежала, вскочила к нему на матрас, набросила на Лайсона простыню и во все горло засмеялась. Лайсон устало сгреб простыню и кинул ее обратно в сестру, которая тут же помчалась нападать на мать, вяжущую в другом углу. Та раздраженно отмахнулась, пробормотав об опасности спиц.              — Знаешь что, Бет? — сказал Лайсон. Сестра замерла, обернувшись вместе с носом в простыню — и поглядывая на него разгоревшимися глазами. — День рождения у тебя будет завтра. Купим тебе самое красивое платье. Какое захочешь. Купим тебе пять платьев. Будешь целую неделю в садике в разных платьях ходить.              Простыня медленно сползла с ее лица, открыв взгляду удивленно распахнутый рот с недостающими зубами.              — Пра-авда? — провыла Бетти.              — Ты зачем сестру обманываешь? — строго покосилась на Лайсона мать.              — Я не обманываю, мам, — ответил Лайсон. — Я куплю ей платьев. И тебе куплю. И еще у нас дома будет три кровати.              Мать, отложив вязание на колени, развернулась теперь к нему всем своим худым осунувшимся лицом и серьезно на него посмотрела, приготовившись к разговору. Нет, никаких больше разговоров, подумал Лайсон.       

***

             Ирвен уже привык просыпаться в своем новом кошмаре. Он больше не терял себя каждое утро, не падал все глубже и глубже в ад, он, кажется, упал наконец на самое дно и там кое-как стоял на ногах или, по крайней мере, полз на четвереньках. Он и впрямь чувствовал себя каким-то зверем, которого видел в нем тот водительский друг Лайсона. Потребности, о которых он раньше и не задумывался, швыряли его то туда, то сюда: где-то получалось согреться, где-то отдохнуть, где-то что-нибудь съесть, — и так день вроде бы становился прожит, а следом за ним другой.              Грэм какими-то правдами и неправдами уговорил Рени приютить Ирвена у себя на первое время, но уже через два дня «первое время» резко истекло и Рени выгнал своего жильца на улицу. Ирвену даже казалось, что Грэм устроил все это не из заботы о нем, а из желания потешить себя тем, как Рени будет возмущаться и беситься. Ирвен так толком и не понял, из-за чего его выгнали — то ли из-за того, что он слишком громко кашлял, то ли из-за того, что выкинул наваленный повсюду мусор и вытер от грязи стол. Ирвен убеждал себя, что только рад больше не жить среди сигаретных бычков и смердящих помоев, но иногда все-таки жалел об этом, подмерзая в своей новой комнате.              Объявление о сдаче этой комнаты он увидел недалеко от дома Рени, когда брел по темноте и холоду, ища ночлега. В комнате было разбито окно, менять его хозяин не собирался — «а зачем?», поэтому находиться там можно было только в куртке. Ирвена который день знобило, он кутался поверх куртки в одеяло, но и от этого не становилось лучше. Все прочие, менее физические чувства к этому времени как-то онемели и притупились и разве что проскальзывали в лихорадке, поглаживая его лоб материнской рукой. Иногда ему казалось, что его зовут на кухню ужинать, иногда — что половица скрипит под ногой отца. Ирвен, словно ненавидя стену, рядом с которой он лежал, по ночам выцарапывал на ней ногтем длинную полоску и что-то шептал себе под нос.              Больничные листы, однако, ему не полагались, поэтому каждый день, закусывая завтрак жаропонижающим, Ирвен ответственно ходил на свою первую работу — тем более что на работе и окна были целы, и топили получше. Переводить ему было пока нечего — поставка зарубежных товаров ожидалась только через неделю, — поэтому работать его отправили в магазин-склад «Все для дома», который между собой все называли просто «обменник». Ирвен, мало что соображая, таскал там какие-то коробки, по-собачьи дыша над ними ртом и шмыгая носом. Коробки привозили в грузовиках с той же надписью «Все для дома» и иногда в других неподписанных. Их размещали в тесных складских каморках, и Вэнс — парень в очках, похожий на студента, — важно юркал между коробками, как-то помечал их, что-то записывал в большой хозяйственной тетради и раздавал Ирвену указания, что в какую каморку оттащить, а что унести в подвал.              Помимо складских каморок, в магазине были и комнаты для посетителей — две комнаты, как Ирвен заметил, для разных видов посетителей. В первую — парадную комнату — можно было попасть прямо из главного входа. В ней стояла высокая стойка-прилавок с настольным звонком для вызова персонала. Еще на прилавке лежал каталог с товарами, который Ирвен однажды взял почитать. В каталоге были указаны цены — очень высокие — и даже напечатаны черно-белые картинки товаров. Заказать можно было посуду, инструменты и прочую мелкую утварь. Вэнс, который исполнял также и роль «продавца», вежливо, но с явной неприязнью попросил Ирвена вернуть каталог на место, если он не собирается ничего покупать. Ирвен тогда купил свою собственную пачку журналов в магазине неподалеку: что-то про кулинарию, грибников, путешествия и домашний быт, — других в этом магазине не было.              Во вторую комнату — для прочих посетителей — можно было попасть через дверцу за прилавком. Ирвен, не желая мерзнуть дома, почти поселился в этой комнате и сидел в ней все свободное время, читая журналы и зыркая на изредка заходящих людей, обменивающих деньги на коробки или же наоборот — свои коробки и пакеты на деньги. Вэнсу, не привыкшему, видимо, с кем-то комнату делить, присутствие Ирвена не нравилось, но Рени запретил его прогонять — то ли опасаясь, что его снова принудят с Ирвеном жить, то ли его все-таки грызла совесть. Вэнс — возможно, из желания отыграться — стал после этого делать «ошибки», сначала отправляя Ирвена с грузом в подвал, а потом заставляя перетаскивать все в другие места.              Однажды Вэнс на ломаном неджеласском спросил:              — Хове де се?              Ирвен не понял, почему тот вдруг интересуется у него, как дела, да еще и по-неджеласски, и в ответ лишь приподнял брови:              — Что?              — Так и знал, что ты ничего не знаешь, — сказал Вэнс. — Погонят тебя отсюда, будешь искать себе другое место греться.              Ирвен раздраженно покачал головой и продолжил читать о том, как отличить съедобный гриб от несъедобного. На следующей странице начались присланные читателями стихи про грибы, которые Ирвен пропустил.              Рени отношение к обменнику имел непонятное — был то ли водителем, то ли управляющим, то ли просто помощником Грэма. Как уяснил для себя Ирвен, обменник этот был не единственный, а один из многих. Принадлежала вся «сеть» отцу Грэма, а Грэм объезжал их как контролер.              Ирвен работал и в будни, и в выходные и дни недели определял только по календарю, на котором Вэнс передвигал красное окошечко. В один из дней Вэнс окошечко до самого обеда так и не передвинул, Ирвена это почему-то ужасно бесило — ему не хотелось жить во вчерашнем дне, — и в конце концов он передвинул его сам. Наступила новая неделя.              Посетителей в этот день было мало, коробки привезли только один раз с утра, а к обеду зашел Рени, свалив на Вэнса какие-то отчетные бумажки и велев их заполнять. Вэнс заполнял и поэтому до Ирвена особенно не доматывался, так что тот сидел в своем углу, листая сочные картинки блюд в кулинарном журнале. По извечно включенному радиоприемнику у Вэнса за прилавком монотонно вещал какой-то приглашенный эксперт — Ирвен не уследил, в чем он был эксперт и куда был приглашен, да и в речь его не сильно вслушивался, — но эксперт как бы сливался с ленивым настроением вокруг и своим голосом еще больше нагонял сонливости.              Из «парадной», словно в попытке растормошить захватившую обменник хандру, потрезвонили колокольчиком, — Вэнс неторопливо заложил книжку закладкой и с недовольной миной стал подниматься. Но пришедшие не стали ждать, пока он к ним выйдет, и зашли в комнату сами.              «Если преступник реализовался, значит был потенциал, и это еще раз доказывает, что потенциал всегда переходит в действие», — рассказывал тем временем приглашенный эксперт.              Два мужчины в запорошенных снегом черных дубленках остановились у прилавка. Ирвен неприязненно оглядел грязевые лужи, натащенные их сапогами. Даже промокнуть подошвы о коврик не потрудились, а вытирать пол, как младшему по должности, придется ему.              Один мужчина, с длинным угловатым лицом и неприятной черной щетиной, молча навалился на стойку, другой — бородатый и по-медвежьи крупный (дубленка едва не трещала на нем по швам) — вместо приветствия спросил:              — Чего ради ты это слушаешь?              Вэнс чуть убавил звук на радиоприемнике, но совсем выключать не стал — и, важно поправив очки, выставил зашедшим свое фирменное лицо, как бы говорящее: «Чем я могу вам помочь? А лучше идите вон».              Мужчины начали вываливать из карманов мобильники — и всё валили и валили их на стойку, как будто карманы у них были бездонные. Вэнс, хмуро поджав губы, принялся их собирать и перекладывать к себе за прилавок.              — А коробку нельзя было подготовить? — спросил он.              Бородатый, удивленно изогнув теряющийся в бороде рот, сказал:              — Да ты справляешься вроде.              Пока Вэнс осматривал и пересчитывал мобильники, длиннолицый приятель бородача пару раз окинул Ирвена скользким взглядом. Потом обернулся и сам бородач и тоже любопытно обвел его глазами.              — А это еще кто? — спросил он у Вэнса, который, досчитав мобильники, полез в кассу за деньгами.              Вэнс пожал плечами:              — Солист.              — Какой солист? — не понял бородач. — Певец, что ли?              Вэнс снова пожал плечами и стал отсчитывать им двухсотенные купюры на прилавке:              — Двести, четыреста, шестьсот, восемьсот…              Его заглушил Рени, ввалившийся в комнату со склада с какой-то коробкой под мышкой.              — Ну че, опять копейки свои притащили? — спросил Рени, увидев посетителей, и бросил коробку на пол.              — Ну, притащили, — подумав, сказал бородач. — Вы ж тут сами каждую копейку пылесосите.              Рени ногой допинал коробку до стены.              — Че у вас за певец тут? — спросил бородач.              — Какой певец? — повернулся к нему Рени. — Допился, что ли?              — Да вот, говорят, — он показал на Ирвена большим пальцем, — солист какой-то.              — А, малыш-то, — сказал Рени, будто только что Ирвена заметив. — Да, можт, и певец, я не знаю. Эй, малыш, ну-ка спой чего.              Ирвен упер в его щетинистое лицо мрачный взгляд. Как гнать его в морозную ночь из дома — так он был «чертов паразит» и «волчье отродье», а теперь, смотри ж ты, «малыш». Теперь-то Рени весь светился дружелюбием.              — Я не пою, — хрипло ответил Ирвен.              Рени развел руками и, обойдя прилавок, покачал головой над кучей разложенных Вэнсом мобильников. Бородач тем временем загреб отсчитанные ему деньги в карман и спросил:              — В харчевню идете?              Рени некоторое время посмотрел на настенные часы, видимо силясь по стрелкам определить время.              — Да пора бы, — сказал он наконец.              Вэнс, будто только и ждал этих слов, накинул пальто, и все отправились гуськом к выходу. Но у выхода бородач, обернувшись, остановился.              — А что певца-то забыли своего?              Все вместе с ним обернулись к Ирвену. Рени посмотрел на него тупым взглядом, будто снова в первый раз его увидел.              — Или его как-то по-особому приглашать надо? — спросил бородач, и Ирвен по его тону почувствовал, что обращается он не к Рени и не к Вэнсу, а именно к нему.              «Харчевней» называли здесь замызганный ресторанчик «Бочка» через дорогу; Ирвен уже бывал в нем, но бывал он как-то в одиночестве, потому что за компанию его никогда не звали. Однако обращенные к нему сейчас взгляды словно обвиняли его в этом отщепенстве, Ирвен даже почувствовал, будто это он сам в чем-то не прав. Он неуверенно отложил журнал, поднялся и снял с крючка куртку. Обеденная процессия во главе с бородачом вновь задвигалась, и Ирвен пристроился в ее конец.              У входа в «Бочку» для антуража стояла бочка — плохо почищенная от чьей-то рвоты. Внутри было как обычно темно — видимо, чтобы не приходилось ничего больше чистить. Ирвен всегда выбирал маленький столик в самом углу, где его, как он надеялся, никто не замечал. В этот раз все уселись за длинный стол прямо в центре, Рени — во главу стола, Вэнс — по правую от него руку, молчаливый длиннолицый — по левую, а рядом с длиннолицым — бородач. Ирвен сел с другого конца стола, напротив Рени, чтобы не тесниться рядом с бородачом, раскинувшим локти.              Длиннолицый — будто бы от голода — стал барабанить по столу, пока к ним не подошел хозяин харчевни и не принял у них заказ. Но как только хозяин с заказом ушел, он забарабанил снова — теперь, как показалось Ирвену, отыгрывая какую-то мелодию. Другие не обращали на него внимания, и Ирвен в конце концов тоже перестал.              Бородач откинулся на спинку стула, на которой висела его дубленка, и, сложив ладони на животе, прошелся по Ирвену медленно изучающим взглядом. От его жутковатого интереса было неловко, и Ирвен, непроизвольно поежившись, отвел от него глаза. Бородач повернулся к Рени.              — А че он у вас сидит там без дела, лоб здоровенный?              — А ты-то чего переживаешь? — спросил Рени, закурив папиросу.              — Неэкономично, — поведал бородач. — Кто-то от недостатка людей страдает, а где-то вот так кадры простаивают.              — Кадры… — пробормотал Рени, явно не желая дальше обсуждать эту тему. — Этот кадр еще… тот кадр.              — В каком плане? — не отстал бородач.              Но Рени лишь махнул на него рукой.              — Ты, короче, с Грэмом разбирайся, — сказал он погодя. — Мне куда говорят садить, я туда и сажу.              — Ты знаешь, что у нас Ровен… — снова заговорил бородач. — Знаешь, что с Ровеном случилось?              — Да знаю я про вашего Ровена.              Но бородач, убежденный, что Рени знает не все подробности, начал рассказывать, как этот самый Ровен, опасаясь налета на свой дом, сделал себе ружье дистанционного управления: прикрепил к спусковому крючку веревочку, само ружье приклеил скотчем к шкафу в прихожей, а веревочку с помощью направляющих колец протянул в спальню на второй этаж, чтобы оттуда, глядя через окно, можно было стрелять по ничего не подозревающим налетчикам, а самому оставаться в безопасности. Позавчера, когда он вернулся домой, из спальни его вышла встречать некая Клара и, споткнувшись о веревочку, отстрелила ему плечо.              Дальше бородач рассказывал о том, что Ровен все-таки выжил, и о каких-то его планах по улучшению своей ружейной системы в будущем, когда он выйдет из больницы, но Ирвену не хотелось верить, что бывают такие глупые люди, и он вскоре перестал слушать. Пока бородач говорил, принесли похлебки, жареные птичьи ножки и большой поднос хлеба.              Ирвен сам не заметил, как тарелка с похлебкой у него опустела и в ней остались только две обглоданные косточки. Третью косточку он с сожалением вытащил изо рта и бросил туда же, а бородач, про которого Ирвен даже позабыл на время, вдруг накренился к нему и сказал:              — Солист, ну, спой тут, что ли, развлеки как-нибудь нас.              Ирвен поднял от тарелки глаза. Его что, не услышали в обменнике?              — Я не пою, — повторил он.              — Мда. С тобой каши не сваришь, — как будто огорчился бородач и после этого сразу посуровел: — Иди самогонки закажи тогда.              Ирвен как-то автоматически перевел взгляд на Рени и сам вдруг себе удивился. Теперь он сверяется с ним в том, что нормально, а что нет? С этим закоренелым бандюганом?              — Нну? — сказал Рени.              Ирвен, мрачно поджав губы, пошел к ресторанной стойке и попросил принести им самогона. Спустя несколько минут на столе появилась бутылка и пять мутных рюмок к ней, которые хозяин, пока нес, еще и держал изнутри пальцами и после этого даже не протер. Длиннолицый явно опытной рукой разлил по рюмкам алкоголь, и бородач отправил одну из них Ирвену.              — Я не пью, — сказал тот.              Бородач в который раз прилип к нему своими страшными черными глазами.              — Эт как? — спросил он.              — Вот так, не пью, — сказал Ирвен, посмотрев в стол, и отодвинул рюмку.              — Не пьет, не поет, — бородач недоумевающе развел руками, обойдя взглядом присутствующих.              Длиннолицый и Вэнс заухмылялись, Рени просто покачал головой.              — А что делаешь? — спросил бородач.              Ирвен, тихо подняв к нему глаза, сказал:              — Коробки двигаю.              Бородач по-лошадиному фыркнул и отвернулся от него, а потом взялся за рюмку. Остальные, будто это послужило им командой, тоже взялись. Ирвену показалось, что Вэнс, прежде чем выпить, зыркнул на него с какой-то завистью и злостью. Они осушили по рюмке, следом по второй, третьей и четвертой, а следом отправили Ирвена за новой бутылкой.              Застолье затягивалось. Ирвену, с одной стороны, и некуда было спешить, а с другой стороны, хотелось поспешить отсюда куда угодно. Он посматривал в окно, за которым уже смеркалось, и раздумывал, насколько неприлично по местным порядкам будет просто встать и уйти. Пару раз он пытался поймать взгляд Рени, но тот уже взглядом плыл в каких-то случайных направлениях и нигде надолго не задерживался. Ирвен решил, что еще одна бутылка — и можно будет потихоньку смотаться, а бандиты его отсутствие, скорее всего, даже не заметят.              Пока он проникался этим новым планом, со своего места, словно как-то почуяв его мысли, встал длиннолицый и, обойдя стол, уселся вдруг рядом с ним, напротив бородача, увлеченного каким-то спором с Вэнсом.              — Слушай, солист, а ты вот… — длиннолицый мерзенько улыбнулся, — че так смотришь-то на всех волком?              Голос у него не вилял, не заплетался, и было сложно определить, насколько он пьян. Он махнул головой в сторону Вэнса и Рени:              — Не нравятся они тебе?              Если бородач своим взглядом просто и недвусмысленно сулил страшную кончину, то этот, скорее, сулил какие-то недостижимые сокровища, словно уличный фокусник, предлагающий тебе выиграть у него в карты. Ирвен, не желая участвовать ни в каких авантюрах, промолчал.              — А они никому не нравятся, — ответил за него длиннолицый. — Знаешь, почему? Потому что только за наживой и гонятся. Потому что у них другой цели в жизни нет. Все ради наживы, — презрительно сказал он и, помолчав, еще ближе подобрался локтями к Ирвену. — А ты сам… сам-то ты ради чего живешь? Ради чего ты вот коробки эти двигаешь?              Ирвен, поставленный в тупик этим вопросом, оборонительно помотал головой и пожал плечами. Длиннолицый легонько усмехнулся:              — Сам не знаешь, да?..              Его улыбка как будто должна была расслаблять натянувшееся напряжение, но Ирвена от нее только оторопь брала.              — Человеку нужен в жизни смысл какой-то, — снова заговорил длиннолицый, — иначе он… скатывается до состояния животного. Я, знаешь… Я вот лет десять назад был такой же, как ты. Вот такой потерянный, злой на всех. Знал, видел, что все неправильно, неправильно мы существуем, но не понимал, как по-другому. Не понимал, куда мне всю эту ярость деть. Пока не встретил… Пока босса вот не встретил.              Он кивнул на бородача, который, как оказалось, уже какое-то время за ними наблюдал.              — Ты не смотри, что он… грозный весь такой, — сказал длиннолицый. — Суть-то у него в правильном месте.              Бородач переводил мутный взгляд то на Ирвена, то на своего соратника. Длиннолицый поковырялся во рту зубочисткой.              — Мне тут… рассказали, говорят, ты уезжать хотел.              Ирвен посмотрел на Рени, свесившего вниз голову.              — Ну и я считаю, это хорошо, что ты не уехал. Можт, судьба так подсказала, а? — Длиннолицый то ли подмигнул ему, то ли у него дернулся глаз. — Только с ними… заглохнешь ты с ними… без цели, без смысла. Ты пока молодой, смысл — это самое важное.              Ирвен опустил взгляд на его узловатые пальцы с зубочисткой, терпеливо ожидая, пока он выговорится и отстанет. Вспомнились семейные застолья, когда еще был жив дедушка, — и как, перебрав водки, дедушка начинал рассказывать всякие несуразицы, а Ирвен, не слишком-то вникая, просто вежливо кивал. Они сидели за кухонным столом, который приносили в зал и раскладывали, чтобы все поместились. Он, мама, папа и дедушка.              — Пока молодой… ты горы можешь своротить, — говорил длиннолицый. — Мир весь переделать можешь.              Ирвена вдруг кольнуло раздражением.              — Как я могу переделать мир? — огрызнулся он сквозь зубы, потому что зубы отчего-то сводило. В голове все стоял этот кухонный стол.              Длиннолицый неожиданно захихикал, как ушлая гиена.              — Глаза загорелись, — весело сказал он бородачу, показав пальцем на Ирвена.              Бородач по-прежнему молча следил за ними. А длиннолицый, посерьезнев, ответил:              — Один ты, может, и не сможешь. А вот с правильными людьми… с правильным подходом… все возможно.              — Если это возможно, почему мир тогда такой, какой есть? — вспыхнул Ирвен. — Почему его уже кто-то не переделал?              — А потому что… вокруг оглянись. Думаешь, Дитто пойдет его переделывать? — Длиннолицый кивнул на владельца ресторана, засыпающего за стойкой. — Думаешь, вот эти вот хомяки, которые ходят по улицам? — Он заходил пальцами по воздуху. — Туда-сюда, туда-сюда, им как маршрут проложили, они так и пойдут, безвольные скоты, проложи им маршрут через яму помойную — они будут ходить через яму помойную. Ныть и жаловаться многие горазды. А вот дело делать… хватает духу у единиц. Ты сам-то… из тех или из этих? Ради правого дела… способен ты будешь пожертвовать чем-то?              Ирвен уже всем пожертвовал, да и не ради дела, а просто так в пустоту.              — Мне нечем жертвовать, — резко сказал он. — У меня нет ничего.              — А почему у тебя ничего нет, ты задумывался об этом? — спросил длиннолицый, въедаясь своим голосом куда-то Ирвену в кожу. — Почему у таких людей, как… Теттер… Гринберг… Дуарт… почему у них столько всего есть, а у тебя ничего нет? Хотя ты — честнее каждого из них. Думаешь, это справедливо? Я уже не говорю про… самого дьявола из всех дьяволов. И все, что ты когда-нибудь…              Его голос постепенно растворялся, терял звук. Как только Ирвен услышал слово «Дуарт», память содрогнулась ужасом. В холодном коридоре стоял Альберт, сжимая его за плечо. Пустой желудок скручивало тошнотой, дрожали руки и ноги. И вместе с тем внутри незыблемо держалась надежда — на то, что сейчас все прояснится, все образумится. «Чертов Дуарт не пришел на работу, — носилось в голове. — …его найти и все исправить». До последнего — надежда.              — …не пришел на работу? — выдохнул шепотом Ирвен.              — Чего-чего? — озадаченно спросили его где-то снаружи.              Ирвен вцепился пальцами в край стола. Ничего исправить было нельзя. Уже никогда.              — М, че думаешь-то? — снова поинтересовались извне.              — Пусть они все сдохнут, — прошипел Ирвен.              Какая-то часть его сознания шокированно осеклась, стукнула себя по губам и попыталась от этих слов откреститься. Но сам Ирвен так и остался сидеть, не шелохнувшись.              — Ты слышал? — развеселый гиений смех.              Неуместный и абсурдный. Такой же абсурдный, как и все их существование. Ирвен поднял взгляд на гнусно улыбающегося человека с неряшливой черной щетиной на вытянутом вниз лице.              — Меня, кстати, Лис зовут, — протянул руку человек.              Ирвен сначала долго на эту руку смотрел, не понимая, что с ней полагается делать. Потом как будто вспомнил и несмело ее пожал.