Обыкновенный преступник

121-й год по календарю Вечного (Верного) Пути

      Проснувшись, детектив уперся взглядом в потертые темно-зеленые обои. Когда он просыпался на правом боку, эти обои все время мозолили ему глаза, но Эндман считал это одной из тех жизненных неизбежностей, которые принимаешь как должное, потому что ничего другого никогда и не знал. Однако в этот раз обои показались ему особенно отвратительными. Сара называла этот цвет «изумрудным», но, по мнению детектива, изумруд из него был как из стеклышка от пивной бутылки. Эндман всегда недолюбливал этот цвет и пошел на такой ремонт лишь из уступки жене, которая в бытовых вопросах как будто смыслила больше него. Да и потому что в целом, если подумать, ему было все равно. Но почему вдруг стало не все равно сегодня?       Он полежал еще, сосредоточенно вспоминая свой сон. В этом сне было что-то важное, более того — что-то непривычно притягательное и удивительно приятное. Что-то, что ни в коем случае нельзя было упустить. Киртц усиленно вылавливал это притягательное и приятное из темноты пробуждающегося мозга, пока до него наконец не дошло, что это был не сон. Глаза его раскрылись шире. Нет, никакое количество изумрудных обоев не смогло бы теперь перебить божественность вставшей перед его взглядом картины.       Лайсон Джеммингс. Теперь детектив вспомнил всё. Как Лайсон замирает перед ним — в каких-то ничтожных сантиметрах; как шепчет ему игривыми, неровно блестящими губами, как легкомысленно ведет ими по его лицу, словно мажет кисточкой, рисуя в нем безумие. Как смотрит на него в то мгновение — как никогда не смотрела Сара. Словно детектив в этот момент — желаннее всего. И как нежно смыкаются его веки, — а губы влажные и покрасневшие, — и как трется и ласкается у Эндмана во рту его язык. Как его руки беззастенчиво притягивают к себе, ладони проникают к детективу под рубашку; как жажда — в каждом волнении его тела, искренность — в каждом его вдохе; и каждый скомканный звук, просочившийся сквозь его губы, — вздергивает рывком в небеса. Как Эндман сжимает разгоревшееся, буйное, пылкое тело — словно держит в объятии вспышку сверхновой.       Неужели он думал, что чувствовал что-то раньше? Неужели он думал, что чувствовал что-то в своей жизни? Он не чувствовал в своей жизни ничего, пока Лайсон Джеммингс не коснулся его своим телом.       Не желая расставаться с этим моментом, детектив раз за разом проживал его в мыслях, все от начала и до конца. А потом проживал что-то тихо затаившееся после — сладкую тяжесть чужой головы на плече, чуть яблочный запах шелковых волос. Он никогда не касался таких мягких волос — он и не знал, что у людей они такие бывают. Он знал — что у Лайсона будут, но не знал, что такие.       И теперь детективу нужно дожить до четырех часов вечера, чтобы снова увидеть его? Какая поистине ужасная пытка.       Все же выворошив себя из-под одеяла, Эндман пошел доживать на кухню, за куском омлета и тостом с плавленым сыром, потом некоторое время доживал в ванной комнате, начищаясь до скрипа и блеска, а весь оставшийся до трех часов день провел в сомнениях, бриться ему или нет.       «Вам идет небритость», — мурлыкал голос Лайсона, навек запечатлевшийся в памяти Киртца. Другие обрывки памяти подсказывали, что Лайсон секундой позже посмеивался над ним и все это могло быть просто шуткой, но Киртц как поверил ему с самого начала, так и не хотел разуверяться. Наконец в три часа дня, после всех раздумий, детектив все-таки не побрился.       Но что-то нужно было сделать, так что Киртц тщательно постриг ногти и даже нашел оставленную Сарой пилочку, попробовав один из ногтей ей напилить. Опыт оказался ужасающим. Скоблить ни в чем не повинный ноготь какой-то наждачкой, крошить его в белую пыль — нет, такого никто не заслуживал, и Эндман выкинул мерзкое орудие в мусорное ведро.       Уже по дороге к дому Лайсона он снова засомневался в своей непобритой щетине. Ему казалось, что она совсем не сочетается с его белой парадной рубашкой и твидовым пиджаком и сводит собой на нет всю его опрятность. Он повернул к себе зеркало заднего вида и стал вертеть запрокинутой головой, чтобы хорошенько рассмотреть свой подбородок, — из-за чего чуть не улетел с дороги в кювет. Да, впрочем, лучше было бы улететь, чем являться к Лайсону в таком безобразном виде. Но дальше детектив все-таки доехал без происшествий и ровно в четыре часа постучал к Лайсону в дверь.       От этой двери было немного боязно: кто ее сегодня откроет? Тот мягкий Лайсон, которого детектив так непосредственно и так близко узнал вчера, или же другой, строгий Лайсон, который всегда до этого ему открывал? Щелкнул замок, и Киртц замер в нервном предвкушении.       Лайсон выглянул в проем — сразу по нему было не сказать, какой он из тех двух. Некоторое время он молча смотрел на детектива, и тот уже приготовился к худшему, — но потом Лайсон отступил и шире раскрыл дверь. Эндман, облегченно выдохнув, шагнул в прихожую.       — Что-то вы рано, — с легким удивлением или даже упреком проговорил Лайсон, закрыв за ним дверь.       Детектив озадаченно посмотрел на часы.       — Вы сказали не раньше четырех, а сейчас начало пятого.       — Оу, — без особого выражения ответил Лайсон.       Он был небрежно-домашний — в чуть мятой серой футболке и черных спортивных брюках, лохматые волосы, торчащие в коротком хвосте, мокро слипались на кончиках в острые прядки, — и Эндман, глядя на него, как-то по новой им очаровался.       — Кофе? — спросил Лайсон, пропав за загородкой, отделявшей прихожую от гостиной.       — Эм. Какого сорта? — уточнил детектив, разуваясь. — К сожалению, я могу пить только «Вечный двигатель».       — Это… сорта… «Нормальное кофе».       — Не слышал о таком, — хмыкнул детектив.       — М-м, — отозвался Лайсон. — Я сделаю вам попробовать.       Эндман зашел в комнату, отметив непривычную тишину, среди которой только Лайсон шуршал и щелкал чем-то, отвернувшись к кухонной тумбочке. Вскоре детектив осознал: у Лайсона молчало радио. Да и было ли оно здесь вообще? В прошлый раз он, кажется, тоже его не слышал.       Лайсон повернулся, опершись о тумбочку, — за спиной у него шипел какой-то прибор, — и легонько улыбнулся детективу:       — Ну что вы там встали?       Эндман неуверенно двинулся к нему, подобрав дыхание. Он словно выходил произносить речь на сцену — и не знал никаких слов. Что будет сейчас уместно — обнять его? Или, может… поцеловать?       — Куда вы идете? — спросил вдруг Лайсон сквозь удивленный смешок и взвел наверх брови. — Детектив, сядьте, пожалуйста, куда-нибудь. — Он показал на «гостиную» часть комнаты. — Можете руки помыть.       Киртц замер, раскрыв рот, из которого донеслись какие-то бессвязные «а-а» и «м-м». Наконец он выговорил:       — Конечно. Я думал, что раковина… — Он продемонстрировал рукой неопределенный пасс.       — Раковина у вас за спиной, — показал Лайсон.       Детектив развернулся и отправился в ванную, закрыв за собой дверь и там уже, вне взгляда Лайсона, чуть выдохнув. «Думал, что раковина?» — корил он себя за недостаточную изобретательность, раздраженно глядя в зеркало. Но вскоре, осмотревшись по сторонам, он понял, что оказался в новой передряге. Умывальник и полки над ним ломились от разноцветных баночек, коробочек и прочих, совсем непонятных предметов, — но ничего похожего на мыло. Детектив взял какой-то пузырек, стоявший ближе всего к крану, и попытался прочесть мелкую этикетку на нем, к своему изумлению обнаружив, что не понимает ни слова — и даже не все буквы понимает. Что это? Откуда? И самое важное — могло ли это быть жидким мылом? Детектив выдавил часть пузырька себе на ладонь, и по ванной разлился терпкий мускусно-бальзамический аромат. Руки, однако, не слишком-то мылились. Детектив смыл странный гель водой и вытерся черным махровым полотенцем.       Когда он вышел из ванной, Лайсон все так же орудовал у кухонной тумбочки.       — У вас… богатый ассортимент бытовой химии, — поделился наблюдением детектив.       Лайсон через плечо обернулся к нему.       — Вы нашли, чем… — он не договорил, с подозрением вдруг принюхавшись.       А потом и вовсе подошел, взял руку детектива и поднес ее к носу.       — Боже, простите, — сокрушенно сказал Лайсон, отпустив ладонь детектива. — Не быть мне хозяином года.       Он зашел в ванную и поднял большой флакон с янтарной жидкостью, стоявший по другую сторону от крана.       — Вот, — сказал он. — Это мыло. Полотенце вот это можете использовать, — он пошевелил бежевое полотенце, соседствовавшее с черным.       Детектив кивнул, попытавшись не выдать, что и с полотенцем промахнулся. Он повторно помыл руки и, пока мыл, пришел к выводу, что сегодняшний Лайсон был чем-то посередине между теми двумя Лайсонами, которых он наблюдал до этого. Немного отчужденный, немного прохладный, но, по крайней мере, он улыбается.       Вытерев руки бежевым полотенцем, Киртц снова вышел из ванной и теперь уже успешно добрался до стола в гостиной, усевшись за него на стул. Он специально выбрал другой стул — не тот, на котором сидел в прошлый раз, — надеясь, что этот окажется более счастливым. Да и смотреть на Лайсона с этого места было гораздо удобнее. Детектив приклеился взглядом к его изящным щиколоткам и босым ступням. В завороженной немоте он следил, как они разворачиваются и идут к нему, как натягиваются на них упругие связки, как перекатываются косточки под тонкой кожей, как отрываются от пола и вновь ложатся на него гибкие пальцы.       — Пробуйте, — сказал Лайсон, поставив перед ним кружку, и только тогда детектив смог оторваться от его ног.       В кружке покоилась томная черная жидкость с легким оттенком жженой карамели у краев. От нее поднимался какой-то любопытный запах, не знакомый детективу. Предвкушая всю изысканность этого нового и неизведанного сорта, Киртц сделал глоток — и чуть им не поперхнулся, сморщившись от резкой горечи во рту.       — Хм, — сказал он, пытаясь замаскировать свое отвращение под задумчивость. Это был без преувеличения самый омерзительный напиток, который он когда-либо пробовал.       Лайсон сверху усмехнулся.       — Добавить вам сливки?       — Да, пожалуйста, — кивнул детектив.       — И сахар?       — Да.       Лайсон забрал кружку, искушающую своим обманным запахом, и спустя пару минут вернулся: напиток приобрел теперь вафельно-бежевый цвет. Лайсон уселся через уголок от детектива, боком к столу, и навалился на стол локтем, с интересом ожидая новой дегустации. Детектив отхлебнул в этот раз совсем чуть-чуть, опасаясь повторения горького опыта. Ему показалось, что напиток значительно улучшился, хоть и все равно вызывал противоречивые чувства.       — Очень странный вкус, — резюмировал Киртц. — Не похож на кофезаменитель.       — Потому что это не заменитель, детектив, это кофе, — сказал Лайсон.       — Кофе? — Эндман удивленно посмотрел в кружку — и потом на Лайсона. — Но настоящего кофе не существует уже пятьдесят лет.       — Ого, — поразился Лайсон. — Получается, вы пьете кофе-призрак.       Детектив в замешательстве нахмурился.       — Где вы его достали?       — На полке, — улыбнулся Лайсон.       — Любопытно, — покачал головой Киртц и, вспомнив ванную, сказал: — У вас много сюрпризов на полках.       — Вы не любите сюрпризы? — безобидно спросил Лайсон.       Впрочем, безобидным это могло показаться лишь совсем невнимательному простофиле, а детектив все же таким не был. Детектив все же заметил, что Лайсон буравит его взглядом, как настороженный ястреб стаю ворон.       — Сюрпризы? Я? Очень люблю, — заверил детектив и отпил еще глоток, посматривая на Лайсона.       Тот, хмыкнув, откинулся на спинку стула и спросил:       — А знаете, что говорят про эти ваши кофезаменители?       — Что? — поинтересовался детектив.       — Говорят, что они вызывает зависимость и проблемы с сердцем. И что в госучреждениях вас специально на них подсаживают, чтобы к моменту выхода на пенсию вы… кх-х, — он высунул язык и откинул голову набок. — И вас не пришлось бы содержать.       — Я думаю, эти слухи преувеличены, — дернул бровью Киртц.       — Ну, тем не менее будьте осторожны, детектив. У вас, наверное, скоро пенсия?       — Кхм, — подобрался Киртц, — еще… не так скоро.       Лайсон сосредоточенно зевнул, прикрыв рот рукой. Пока он зевал, детектив нашел время отметить еще один любопытный факт:       — У вас… значительно прохладнее, чем на улице.       — М-м? — лениво приподнял бровь Лайсон. — Ну ничего, вы сейчас разогреете обстановку.       Эндман несколько озадаченно на него посмотрел.       — Знаете, зачем я вас пригласил? — спросил Лайсон.       — Зачем?       — Ну знаете или нет?       — Нет, — помотал головой детектив.       — Нет? — изумленно рассмеялся вдруг Лайсон. — Даже не догадываетесь?       — Кхм, — замялся детектив. — Я боюсь, что мои догадки окажутся слишком наглыми.       — Какая самая наглая?       — Ну…       Киртц уклончиво повел головой, посмотрел в кружку и, словно прямо сейчас его замучила сильная жажда, сделал несколько больших глотков. Когда наконец он снова вынырнул из-за кружки, Лайсон удивленно усмехнулся:       — О боже, это ваше смущенное лицо, детектив?       — Ну, посмотрел бы я на ваше смущенное лицо, — пробормотал детектив, намекая на то, что и у Лайсона оно, наверняка, такое же смешное.       Тот поджал кончики губ и равнодушно пожал плечами:       — Ну, смутите меня.       Пока детектив его смущать не спешил, да и, в общем-то, не знал даже как, Лайсон потянулся к тумбочке у дивана и достал оттуда…       — Это электронный парогенератор? — опешил Киртц.       Лайсон затянулся и как бы вместо ответа выдохнул густое белое облако.       — Что, хотите конфисковать? — спросил он, и в тот же момент — Киртц даже не придумал еще, что сказать, — ступня Лайсона коснулась под столом его ноги, потерлась боком о штанину и нырнула под нее носочком.       — Я… — детектив сглотнул, — хотел бы.       Лайсон погладил пальцами его голень и протянул ему парогенератор.       — Можете конфисковать одну затяжку.       Бесконтрольно влекомый к его руке, детектив подался вперед, обнял кисть Лайсона своей ладонью и, внимательно глядя ему в лицо, потянул в себя сладкий пар. Горло тут же приторно заскребло, и Киртц попытался сдержать кашель, отчего даже немного заслезились глаза.       — Не жадничайте, детектив, — сказал Лайсон, отняв у него свою руку.       Но одной затяжки было так мало. Эндман хотел конфисковать его целиком, вместе с руками, ногами и всем его телом — как контрабандную драгоценность, как криминальную рукопись, как запрещенную законом религию.       Лайсон вдруг выскользнул из-под его штанины, словно решил проучить детектива за его непомерные желания, но не успел тот расстроиться, как нога Лайсона легла к нему на колени, как на пуфик, а потом поверх нее — вторая.       — Не возражаете? — спросил он.       — Вы можете сложить на меня тонну угля — я вам не буду возражать, — ответил детектив.       Лайсон вздел брови на лоб и озадаченно поморгал.       — Я даже не знаю, как это комментировать.       — Но ваши ноги, естественно, во много раз приятнее тонны угля, — поправился детектив.       Он бережно погладил заполученную в обладание ступню Лайсона: его бархатистую кожу, нежные пальцы, едва ощутимые мозольки на подушечках.       — Осторожнее, я боюсь щекотки. — Ступня чуть вильнула.       — Простите, — покаялся детектив, упокоив руку у Лайсона на лодыжке.       Тот снова затянулся паром.       — Я должен сделать признание, детектив, — сказал он, выдохнув.       Киртц мигом насторожился. Признание? Неужели в преступлении? В контактах с Ирвеном Эберхартом? В разбитом окне?       — Мне… ужасно… — сказал Лайсон, — понравилось с вами играть.       — Играть?.. — застопорился детектив.       — Угу. Хотите, поиграем еще?       Он посмотрел на детектива с легкой пригласительной улыбкой и даже кроющейся в глазах надеждой.       — Вы имеете в виду игру «помощник детектива»? — догадался Киртц.       — Вы даже название придумали, — блеснул глазами Лайсон. — Ну, что-то вроде того. Но дома в нее играть неинтересно. Вернее, дома можно и что-то поинтереснее.       Эндман, как ни был заинтригован «чем-то поинтереснее», все же мысленно отметил, что ему тоже понравилась игра «помощник детектива». У него никогда не было помощника, были только раздолбаи-напарники, да и то лишь в первые годы его службы — практику напарников убрали в Третью Великую Волну оптимизаций Полицейского Управления: преступлений тогда стало происходить так много, что назначать на каждое по два детектива посчитали чудовищной растратой кадров. Детектив по напарникам вовсе не скучал, однако из Лайсона наверняка вышел бы хороший помощник — он дополнял бы выдающееся интуитивное мышление детектива своей проницательностью, а также способностью к актерской игре и разным маскировкам.       — Во что бы вы тогда хотели поиграть? — спросил Киртц.       Лайсон вдохнул пар и затем расслабленно вытянул руку с «электронкой» по столу.       — Как вам такие правила: я с вас снимаю одну любую вещь — а вы говорите, что я должен с ней сделать. А потом вы с меня и так далее.       Это «вы с меня» моментально взбунтовало фантазию детектива и взбудоражило его тело, даже немного притупив зародившееся беспокойство от «я с вас». Воображение, вконец потерявшее стыд, принялось вырисовывать картинки, достойные разве что самых нижних секций графического конфиската.       — Любую? — переспросил детектив, пытаясь унять распоясавшиеся мысли.       — Да. Но я не настаиваю, если не хотите, — помотал головой Лайсон.       — Я готов, — приосанился детектив, покрепче взявшись за его ноги.       Однако Лайсон вдруг ноги у него вовсе забрал, бросил парогенератор на стол и чуть придвинулся по столу к детективу. Мгновение он с любопытством смотрел Киртцу в глаза, а потом потянулся к его левой руке:       — Дайте мне руку.       Детектив, завороженно наблюдая за ним, развернулся к столу и вложил потребованную руку Лайсону в ладони. Тот, хмыкнув, чуть-чуть поизучал ее, разглаживая пальцами, — словно самый чуткий в мире хиромант, — а потом вдруг расцепил ремешок часов и их забрал.       — М? — вопросительно повертел он часы перед лицом детектива и даже примерил их, как колье, себе на шею. — Ваши пожелания?       Киртц в этот момент желал только провалиться под землю от стыда. Он и предположить не мог, что Лайсон снимет с него именно это. Часы своей скверностью затмевали даже его небритую щетину: затертый и исцарапанный ремешок, разбитый циферблат, — они явно были недостойны того, чтобы Лайсона даже касаться. Нужно было не скупиться и потратиться на новые, — но детектив все откладывал, — и теперь вся непристойность этих часов была вскрыта.       — Я бы хотел, чтобы вы их выкинули, — без колебаний заявил Киртц.       — Выкинул? — изумленно прыснул Лайсон. — В смысле? Почему?       — Они ужасны. Вам, должно быть, и держать такое неприятно.       — Мне не неприятно, — Лайсон помотал головой, чуть нахмурившись, и погладил трещины на циферблате: — Что с ними случилось?       — Они… пострадали при задержании.       — Оу… А вы? Не пострадали при задержании?       — Я в полном порядке, вам абсолютно не о чем беспокоиться, — заверил Киртц.       Лайсон хмыкнул, поднял часы за застежку и чуть поболтал их в воздухе, разглядывая.       — Они не ужасны, детектив, просто старые часы. Не преувеличивайте.       — Я думаю, это кощунство — им быть у вас в руках.       — Вот как? — приподнял брови Лайсон.       Он поднес часы ближе к своему лицу, приоткрыл рот и, пристально глядя на детектива, лизнул ремешок языком. Что-то кувыркнулось внутри у Киртца, собственная кожа словно схватила его в тиски. Такие приятные тягучие тиски, и так захотелось сжать в них Лайсона тоже.       — Ну, что ж, теперь их нельзя выкинуть, — сказал детектив, переведя дыхание. — Теперь я хотел бы, чтобы вы вернули их мне.       — Верну. Попозже. — Лайсон положил часы на стол и, вальяжно привалившись к спинке стула, закинул ногу на ногу. — Хорошо, ваша очередь.       Эндман напряженно задумался: очередь подкралась к нему слишком неожиданно, хотя и следовало бы, наверное, ее ожидать.       Одежды на Лайсоне было явно меньше, чем на самом детективе, — выбор невелик. Он знал, что ему хотелось снять, — но как решиться на такую наглость? Лайсон мерил его своим вызывающим взглядом, возможно только ради того и затеяв эту игру, чтобы детектив помучился от собственной интеллигентности.       Впрочем, Эндман очень скоро придумал другой выход, чтобы не сдаваться Лайсону так просто.       — Не могли бы вы подвинуться ближе? — сказал он, облокотившись на стол.       Лайсон лениво оторвался от спинки стула и чуть подался вперед к детективу.       — М-м? — ожидающе приподнял он брови.       — Еще чуть-чуть, — попросил Киртц.       Лайсон непонятливо моргнул, чуть растеряв с лица нахальство, и навалился на стол, оказавшись совсем вблизи — так, что детектив уже мог бы вытянуть вперед шею — и коснуться его. Эндман осторожно взял его лицо в ладони, огладил по кромке уши и, проскользив ладонями дальше к затылку, тихонько вплелся кончиками пальцев Лайсону в волосы. Чуть пошевелил их плотную гущу — и втерся в кожу под ними. Повременив, нащупал стягивающую волосы резинку и медленно и аккуратно, по одному витку, ее снял.       Короткий хвостик чуть помятыми колосьями рассыпался ему в пальцы. Эндман перебрал прядки, погладил мягкую кожу у Лайсона за ухом. Оторваться от него не хватало воли. Лайсон словно был создан для того, чтобы бесконечно смотреть на него, бесконечно его касаться, заменить им воздух и воду. Чтобы детектив впитался, вбороздился в него руками — и остался так навсегда.       Лайсон, замерев, серьезно смотрел на детектива. Не пытался выскользнуть из его рук, не тянулся прочь, а смотрел на него раскрытыми нараспашку глазами и едва заметно разомкнул самые серединки губ. Эндману показалось, что он слышит его дыхание, чуть шелестящее в ноздрях.       — У вас щеки порозовели, — тихо сказал детектив.       Теперь он точно услышал — глухой свист воздуха, втянутого в образцово-прямолинейный нос.       — Неправда, — с уверенным спокойствием сказал Лайсон, однако что-то вдруг поколебалось в конце этого спокойствия.       — А теперь порозовели, — довольно сказал детектив, проведя большим пальцем по его виску. — Я думаю, это ваше смущенное лицо.       Уголки губ Лайсона чуть заиграли, будто сдерживаясь от улыбки. Нет, лицо у него не было смешное, как до того предполагал детектив. Оно было самое прекрасное и самое влекущее, словно сотканное из мечты о райских краях и романтических безумствах. Детектив видел в этом лице столько смысла, утерянного прежде из его бессмысленной жизни, — но ведь эта бессмысленная жизнь и привела его к этому моменту, к моменту Лайсона Джеммингса, вознесла к его лицу, позволила взять его в свои руки и…       Детектив коснулся губами его прячущейся улыбки; улыбка в ответ напала, надкусила его губы; ноздри дыхнули на него горячим воздухом. Эндман снова его чувствовал — его вкус, перемешанный со вкусом сладкого пара, его нежное нёбо и широкий юркий язык, который жался к нему, тискался с ним во рту. Лайсон взялся детективу за локти и втерся в него пальцами, словно просящими так ласки. И Киртц почти готов был сдаться своему телу, вожделеющему Лайсона каждой частью, но все-таки… но все-таки там, в уже забытой прошлой жизни, уже забытой прошлой минуте, у него была миссия… какая-то важная миссия.       Эндман с сожалением отпустил губы Лайсона, еще немного потосковал о них, приникнув к его носу, затем открыл глаза и отдалился, забрав снятую с его волос черную резинку. Лайсон еще какое-то время смотрел на него, взгляд у него был — не тот утонченно-разумный и легкомысленно-игривый, как у обычного Лайсона, а какой-то накаленный, разваренный до тихого кипения и настоявшийся на медленном огне. Лицо его рдело, губы ярко алели. Детектив на миг подумал, что не сдержится, что бросится к нему вновь, но Лайсон, поморгав, отвернулся куда-то в сторону, поправил взлохмаченные детективом волосы — а может, еще больше их взлохматил — и сказал:       — Хорошо. — Сглотнул. — Теперь вы должны носить эту резинку у себя на руке. И не снимать. Никогда.       Эту звучало как наказание — за нарушенный детективом покой и порядок, за его бесстыдный непрошеный поцелуй, — но для Эндмано было, скорее, наградой. Детектив натянул резинку на руку — она мягко окольцевала его запястье.       — Прям по размеру вам, — сжато ухмыльнулся Лайсон. На его лице потихоньку восполнялась привычная бледность.       — Я сочту за честь ее носить, — сказал Киртц.       Лайсон так же сжато на него посмотрел и хмыкнул — наверное, потому что не ожидал, что его наказание придется детективу так по вкусу.       Недолго о чем-то подумав, он встал, медленно обошел детектива — тот поначалу все пытался развернуться за ним на стуле или хотя бы проводить его взглядом, — но потом Лайсон положил руки ему на плечи, и детектив смирно замер под ними. Лайсон, пробежавшись кончиками пальцев вверх по его шее и обратно, нырнул ладонями под твидовый воротник и прокрался к детективу на плечи, спустив с них пиджак. Его пальцы продолжили скользить по его правой руке, пробороздили ее до самого низа, освобождая от рукава, и вместе с этим Лайсон склонился прямо к уху детектива и в него прошептал:       — Никогда не видел вас без пиджака. — Его губы задели и шевельнули мочку уха. — Надеюсь, должность позволяет вам его снимать?       Эндман, хмелея, чуть повернул к нему лицо — и губы Лайсона залезли на его щеку с небритой щетиной.       — Я однажды… звонил вам без пиджака, — сказал детектив.       — Ух ты, — шелестнул по его лицу теплый ветерок.       Лайсон вытащил его кисть из рукава и, безвременно пропав с щеки детектива, до конца стащил пиджак с другой стороны, а потом обошел детектива обратно и ожидающе перед ним встал, подвесив пиджак за плечики в своих пальцах.       — Ну что? — спросил он.       — Бросьте его прочь, — сказал Киртц.       Лайсон опустил руки с пиджаком, разочарованно вздохнув.       — Детектив, с вами не интересно играть.       — Хорошо, — попытался исправиться Киртц, — бросьте его тогда мне в лицо.       Лайсон скептически поджал губы и поинтересовался:       — Что еще вам бросить в лицо?       — Ваш неотразимый взгляд, — немедленно ответил Киртц.       Вздохнув, Лайсон шагнул вперед, скомкал пиджак вдвое и швырнул им в детектива. Тот с удовольствием поймал пиджак лицом, сгреб его с себя и отбросил на диван. Лайсон тем временем подошел еще ближе, чуть растолкнул колени детектива и встал между ними; Эндман взялся ему за бедра. Снова проснулась память — об этой упругой мякоти выше, о том, как чуть напрягались и перекатывались мышцы под его пальцами — а потом снова разнежались, позволяя смять их в ладони.       — Ваша очередь, — тихо сказал Лайсон, глядя на него сверху.       Детектив, не отрываясь от него, встал, прогремев стулом по полу, и подцепил футболку Лайсона, потянув ее вверх. Лайсон поднял руки, и детектив до конца стащил футболку, словно лишив его какого-то слоя обороны.       Может быть, это и не значило много. Может быть, детектив уже и видел его без футболки. Но он не видел тогда, как расширяются от дыхания его ребра и живот, как чуть подрагивает его кожа от биения сердца. Он не видел тогда нежные, едва заметные мурашки у него на груди и следы от гладко выбритых волосков. Потому что тогда Лайсон был… он был — не для него. Детектив попытался прогнать не к месту влезшие мысли о мерзких клерках с портфелями. Какой он с ними? Неужели… такой же?       — Завяжите ей себе глаза, — сказал Лайсон.       Детектив, с горечью оставляя ласкающие взгляд виды, повязал футболку поверх глаз и закрепил ее на два узелка. Исходящая от Лайсона близость, однако, от этого не померкла, а наоборот ощутилась еще явственней. Лайсон взял детектива за руку и чуть потянул на себя, тот сделал за ним несколько неуверенных шагов. Лайсон остановился, приник пальцами к горлу рубашки детектива и медленно, пуговка за пуговкой, начал ее расстегивать.       Дойдя до середины, его пальцы остановились, и Киртц почувствовал перед лицом какое-то тепло, какое-то присутствие. Что-то невесомо, словно легкая паутинка, коснулось его носа, а потом уже весомее примялось к губам и коротко, почти украдкой, поцеловало. Детектив потянулся за ним, подался вперед, но чужое лицо ускользнуло и чуть усмехнулось, а руки продолжили расстегивать рубашку.       — Можно задать вам вопрос? — спросил Лайсон, расцепив последнюю пуговицу.       — Конечно, — сказал детектив.       Лайсон проскользил пальцами вдоль его ключицы и спустил рубашку с плеча, втеревшись в него теплыми ладонями. Его голос раздался теперь где-то сбоку:       — Как давно вы поняли, что вас привлекают мужчины?       — Когда я встретил вас, — уверенно ответил Киртц.       Растирающие его ладони замерли: одна остановилась у детектива на груди, над сердцем, другая на лопатке.       — Вы никогда раньше не фантазировали о мужчине? — спросил Лайсон, сбившись со своего размеренного мелодичного такта.       — Нет, — сказал детектив.       — А… как вы вообще поняли, что я вам нравлюсь?       Как он понял? Но как этого можно было не понять? Детектив некоторое время молчал, подбирая слова.       — Мне… просто… — заговорил он наконец, — никогда еще за всю жизнь не хотелось так вставать с постели… только ради того, чтобы увидеть… вас.       Лайсон хмыкнул, его ладони потихоньку снова задвигались, завозились по детективу, расстегнули на рукаве манжету, и рукав соскользнул вниз.       — Я имею в виду, как вы поняли, что я вам нравлюсь сексуально?       — Ну… — Эндман замешкался, — по… определенным реакциям организма.       Губы Лайсона плавно приземлились детективу на плечо, широко раскрылись и снова сомкнулись, смяв между собой кусочек его кожи.       — Каким реакциям? — прошептал Лайсон; его горячий выдох разнесся по коже.       — Вы вызываете у меня эротическое возбуждение, — неловко ответствовал детектив.       Лайсон зашел к нему за спину, не отрывая от него губ; обнял его из-за спины и взвился вверх по груди ладонью, — а потом отпечатал на его затылке поцелуй, хлипко щелкнув ртом.       — Очень… — Эндман глубоко вдохнул от этого звука, — сильное…       Лайсон расстегнул на нем вторую манжету и столкнул с другого плеча рубашку, та глухо упала на пол.       — Просто… — он мокро прошелся губами Киртцу по шее, — если честно, детектив, я немного волнуюсь.       — Вы?.. — изумился Киртц. — Почему?       Лайсон прижался к его голой спине, проведя ему носом вдоль мочки уха.       — Вы на меня такую ответственность возложили, — прошептал он. — Быть вашим… первым мужчиной. И я боюсь, что вдруг вам… понравятся не все части моего тела. Вы же осознаете мою физиологию, детектив, да? — Он прислонился к нему лбом.       Эндман погладил обнимающую его руку, сжал ее за предплечье и жадно помял между пальцами кожу на ней.       — Я… вполне осознаю вашу физиологию, — ответил он.       — Я просто все думал… — сказал Лайсон. — В тот момент, когда вы сказали про свою жену… может быть, вы еще чего-то испугались?       Он думал о нем. Он — думал о нем.       — Нет, я… — сказал детектив, облизнув словно замученные жаждой губы. — Лайсон, я хочу всех ваших частей.       Лайсон разжал свое объятие вокруг него, а затем снова оказался спереди и взял его за руку. Чуть потянул на себя — рука тыльной стороной во что-то уперлась. Детектив, даже не задействовав никакие свои расследовательские навыки, сразу понял, какой именно части Лайсона он касался.       — Вам нравится то, что вы чувствуете? — спросил Лайсон, прижимая к себе его руку.       Детектив несколько раз исследовательски провел вдоль «части» вверх и вниз, ощутив, как она податливо откликается на его движения, еще сильнее вытягиваясь за его рукой и крепче наливаясь.       — Да, — ответил Киртц, тяжело дыша.       Лайсон чуть отстранился, а потом плавно потянул детектива за руку и тихо позвал:       — Идемте за мной.       Эндман, куда-то развернувшись, осторожно шагнул за ним в невидимое и незнакомое. Потом шагнул еще несколько раз — ступни погрузились в ворсистый ковер. Лайсон снова повернул его, сказал:       — Чуть назад. — И ноги детектива во что-то сзади уперлись.       — Садитесь.       Киртц сел, под ним бесшумно промялась… кровать? Он никогда еще не был у Лайсона в спальне, и хотя спальню было видно через проем из гостиной, детектив старался в нее не заглядывать, чтобы своим бессовестным зырканьем не нарушить царящий там покой. И теперь он находился прямо здесь, прямо внутри, трогал шелковое одеяло своими грубыми руками и… Детектив почувствовал, как Лайсон опустился на пол перед ним, взял его ногу и одним плавным движением стащил с нее носок, — а потом со второй. Киртцу стало неловко от того, что Лайсон уделяет его ногам такое внимание, он хотел даже как-то все это дело опротестовать, но в итоге лишь подчинился мягкому голосу:       — Теперь ложитесь назад.       Эндман подвинулся дальше на кровать и улегся на спину. Голени чуть придавило тяжестью, чужие ладони взбежали вверх по его бедрам, и что-то коснулось его паха, что-то — губы Лайсона? — подразнило натянутую ткань его брюк, вздыбив на ней отчетливый пик. Эндман вздернул брови, он раскрыл бы глаза, если бы мог, — в изумлении от того, что Лайсон с ним делал. Немыслимая жажда до каждого лоскутка его тела содрогнула детектива с головы до ног. Но все, что он мог, — лишь вскапывать рукой рассыпчатые волосы в попытке хоть как-то ее унять.       Лайсон приподнялся над ним, рука детектива соскользнула ему на плечо, потом на локоть и на предплечье. Чужие пальцы подцепили его ремень.       — Какие-нибудь еще важные факты, о которых мне нужно знать? — пригласительно осведомился Лайсон.       — Нет, — Эндман сглотнул и, чтобы продемонстрировать всякое отсутствие важных фактов, отнял от его предплечья свою руку.       Давление ремня спустя несколько мгновений пропало, стеснявшая одежда освободила детектива, уехала куда-то вниз, и его оголившейся ноги коснулось… кажется, колено Лайсона и его бедро — ошеломительно гладкое, ничем больше не сокрытое, — а затем Лайсон коснулся его весь — коснулся своей будоражащей наготой, коснулся всей своей откровенностью, накрыл его собой, как оглушительной серенадой ощущений. Эндман прочертил одурманенно дрожащими ладонями по обнаженным ягодицам и прижал его к себе за спину, почувствовав его дыхание у себя на лице.       — Хотите посмотреть? — влажно потерлись губы Лайсона вдоль щеки детектива.       — Хочу, — глухо выдохнул Киртц, не узнав свой голос.       Лайсон чуть сполз с него вбок, расцепил узелок у него на затылке и стащил с его глаз футболку. Детектив увидел его лицо в полусвете занавешенного окна спальни, его ровную матовую кожу и интимно блестящие глаза, его упругие плечи и возбужденное желанием тело, и каждая былая фантазия детектива задрожала и рассыпалась перед чувственностью этих черт.       Лайсон опустил лицо ему на грудь, словно смущенный мыслями детектива, однако следом без всякого смущения скомкал в губах его сосок и принялся гладить его языком. О, Эндман никогда не испытывал ничего подобного в этой части своего тела. Он даже и не знал, что эта грубая, бесполезная часть способна что-то такое испытывать. Скольжение чужого языка все ярче распаляло эту точку, обнажая в ней какие-то беспробудно спавшие осязательные рецепторы — теперь неистово зудящие от удовольствия, просящие все новых и новых касаний, словно каждый глоток этого блаженства лишь усиливал жажду. И не вмещаясь уже в одну точку, томление и сладость расходились по телу — вплоть до кончиков пальцев, — и вся кожа превратилась в натянутую струнку: коснись ее — и она зазвенит. Лайсон, чуть сжав сосок губами и отпустив, оторвался от него и, приподнявшись к лицу детектива, прошептал:       — Нравится?       — Да, — вроде бы сказал вместе с выдохом Киртц.       — Что еще вы любите? — провибрировал прямо в его ухе голос Лайсона.       Нет, больше никаких разумных слов не находилось, и детектив лишь помотал головой. Лайсон вернулся к его груди — к другой стороне, еще не обласканной, — и Эндман прочувствовал все заново, все сначала: этот нарастающий шквал наслаждения, это безрассудное, неутолимое желание и эту тягучую негу, охватившую мышцы. Лайсон, оставив его подвешенным на самом пике безумия, привстал над ним на коленях и спустился губами вниз по его животу. Детектив в изумлении ощутил вдруг влажную мягкость его рта — глубоко изнутри.       Нет, Эндман, естественно, знал о таком явлении из похабных шуток и рассказов некоторых коллег, которые наверняка напропалую врали. Он даже встречал упоминания этого действия в свидетельских показаниях. Но никогда и не представлял, каково было это чувствовать — как тугие губы стискиваются вокруг его плоти и раз за разом на нее насаживаются, как широкий язык облизывает его от самого корня по всей длине и как весь эпицентр его ощущений упирается в чужое нёбо и по нему скользит. Нет, детектив не представлял, и это было что-то иномирное.       Пальцы и ступни сами собой сжимались, Эндман слышал собственное дыхание — такое возмутительно громкое и непристойное. И он подумал, что именно из-за этого — именно из-за этой возмутительности Лайсон вдруг перестал, Лайсон оторвался от него, Лайсон навис над ним, Лайсон… целовал его, облизнул ему ухо и с опрокидывающей навзничь отчетливостью прошептал в него:       — Я хочу в себе твой член.       Киртц сжал его какими-то не своими руками, — потому что своими он никогда не посмел бы его так крепко и бестактно сжать, — перевернул на спину, зацеловал ему шею — подумать только, он никогда не целовал шею Сары, — приподнялся, поглаживая Лайсона по бокам, и не успел даже толком задуматься, что нужно делать, как Лайсон закинул ноги ему на бедра и, взяв откуда-то уже валявшийся на постели пластиковый тюбик, протянул его детективу. Буквы на тюбике снова были незнакомые, да, впрочем, Эндман и знакомые мог бы сейчас не узнать.       — Выдавите себе на пальцы, — сказал Лайсон.       Детектив выдавил на пальцы прозрачный гель. Лайсон подтянулся к нему поближе ягодицами и направил между них его руку:       — Вокруг и чуть внутрь.       Эндман коснулся нежной кожи, и упругое кольцо мышц чуть сжалось, принимая в себя его пальцы. Он взглянул Лайсону в лицо, как бы удостоверяясь, что все правильно делает. Лайсон немного отрывисто дышал через приоткрытый рот. Спустя несколько мгновений он мягко отстранил руку детектива, подвинулся еще ближе и сказал:       — Медленно.       Гель чуть холодил, еще не согревшись на коже Лайсона. Прижимая к себе его бедра, Эндман плавно погружался внутрь — и выходил обратно, все глубже внутрь — и обратно. Это было привычно и вместе с тем — как-то совершенно по-другому, теснее и плотнее. Он вдался снова — кожа шлепнула об кожу, — и снова, и с каждым разом все методичнее, не помня больше ничего, кроме лежащего перед ним Лайсона, вминаясь алчными пальцами ему в ягодицы.       — Де… а-а-ах… — Лайсон вдруг выгнул шею и запрокинул назад голову, зажмурившись.       Детектив, придержав его за бедра, в замешательстве замер.       — Вам плохо?       — Н-н… что… — Лайсон приоткрыл глаза, — нет, не останавливайтесь…       Эндман, немного сбитый с толку этими противоречивыми сигналами, аккуратно задвигался снова, а Лайсон взялся ему за руку и крепко сжимал ее, а потом яростно гладил и терзал ее пальцами. Его вздохи все чаще срывались на стоны, Лайсон иногда взглядывал детективу в глаза, и тому невыносимо хотелось целовать его раскрытые губы, невыносимо хотелось любить его еще сильнее, еще самоотверженней, — его трепетное тело, его оголенный взгляд, — ему хотелось узнать все его тайны и вечно обнимать его бедра, и посвятить ему солнце и землю, и отдать ему весь мир, до последней песчинки.       Нет, подумал Эндман, он не любил его раньше, приходя к нему с цветами и глупыми оправданиями. По собственному скудоумию он непростительно солгал, не понимая, что такое любовь. И Лайсон правильно выгнал его, правильно отмел его прочь. Сейчас — Эндман любил его так, как до того ему и не снилось.       Настойчивые, требовательные касания рук Лайсона отзывались щекочущей лаской в животе. Лайсон вдруг сильнее сжал предплечье детектива. Все его мышцы напряглись и еще явственней очертились под кожей. Вдох рывком и длинный запинающийся выдох — Лайсон изогнулся под ним, нахмурив лоб, и, зажмурившись, мелко задрожал. Один его вид мог помрачить ум, один его вид — исступлял каждое чувство; Эндман застыл в апогее нахлынувшей эйфории, прижал к себе его бедра и стискивал их, пока не опомнился.       Лайсон лежал расслабленный и разморённый, дыхание его медленно успокаивалось, детектив осторожно опустил на постель его ноги и сам лег рядом с ним. Лайсон чуть приподнялся, подтащил к себе рулон бумажных полотенец, вытерся и рухнул обратно, утомленно навалившись на детектива и перевернув его на спину. Эндман потер обнявшую его наискось руку.       Мог ли он в своей жизни о чем-то подобном мечтать? Знал ли он, что в этой тихой глуши посреди города, за неказистой деревянной дверью с номером восемнадцать, в сонном полумраке маленькой спальни, уткнувшись лицом ему в шею — может существовать такое счастье? Сколько дел он в своей жизни ни раскрывал, сколько пропавшего ни находил, а такое нашел в первый раз. В первый и единственный раз — это он теперь тоже знал.       Лайсон молчал, чуть щекоча его шею теплым дыханием. Детективу казалось теперь, что он любил молчать. Молчать об иностранных баночках и настоящем кофе, молчать об электронных парилках и поездках за город, молчать о пугающем человеке с бородкой и… об Ирвене Эберхарте? Ему казалось теперь, что все эти красивые и складные слова, которые Лайсон говорил, — он говорил лишь затем, чтобы его оставили помолчать.       Детектив огладил размеренно вздымающуюся спину Лайсона, прижал его к себе за плечи и, слегка развернувшись к нему головой, поцеловал. Получилось куда-то в висок, но детектив в особенности не целился: Лайсона можно было целовать куда угодно — и везде было бы одинаково приятно. Детектив почувствовал его ресницы — как они несколько раз моргнули. Ему показалось, что Лайсон отчего-то нахмурился и у него задрожали веки. Он вдруг отвернулся от детектива, выскользнул из его объятия, встал и, не одевшись, вышел из спальни — Киртц даже не успел разглядеть его лицо. Закрылась дверь в ванную, щелкнула задвижка.       «Хм», — подумал детектив. Сара тоже уходила «после» в ванную, но в этой стремительности, в этой резкости Лайсона было что-то не так.       Ожидая его возвращения, Эндман повыше приподнялся на кровати, подоткнув подушку себе под спину, и получше осмотрелся. Впереди у стены умещался длинный шкаф, на тумбочке возле кровати стояли ночник, пустая кружка и огрызок глянцево-красной свечи на широком черном подсвечнике, валялись несколько очередных косметических туб и баночек и флакон с какими-то таблетками. Детектив взял флакон, чтобы его разглядеть, но снова ничего не было понятно. Посреди неизвестного текста разве что значилась химическая формула и была даже нарисована большая развесистая молекула. Гидрохлорид… чего-то. Диметиламин… Детектив поразглядывал хвостик молекулы и сдался. Эта формула тоже была ему незнакома.       Он вернул флакон обратно на тумбочку и, закончив осмотр спальни, обратил теперь внимание на собственный невежественный вид: разлегся по постели Лайсона в чем мать родила, да еще и все собой перемял, словно бегемот, запущенный на цветочную лужайку. Впрочем, перемялось оно, наверное, еще до этого, когда… Когда… Что между ними только что произошло? Почему это было так упоительно, так естественно? Будто всю свою жизнь он делал все неправильно, а теперь ему наконец объяснили, как надо. И эта черная резинка Лайсона на его запястье — словно именно там ей и было место, словно именно этого его руке всегда не хватало.       Эндман удовлетворенно оглядел запястье со всех сторон, но затем снова вспомнил о проблеме, от которой отвлекся. Он приподнял край покрывала, однако в свежую ароматную постель Лайсона залезать не решился и только прикрыл этим покрывалом все самые непотребные места.       Лайсона спустя долгое время все не было, и детектив уже начал подумывать о том, чтобы постучаться в ванную и узнать, все ли с ним хорошо, но до последнего откладывал эту идею и наконец все-таки дождался нового щелчка щеколды. Лайсон вернулся в синем махровом халате, в котором Киртц тогда впервые его увидел, и, мельком взглянув на детектива, сказал:       — Можете пойти в душ, если вам нужно.       Киртц лишь укрепился в своем ощущении «чего-то не того»: этим голосом Лайсон говорил с ним не иначе как на допросе в полицейском управлении. Но приглашением в душ детектив пренебрегать не стал — ведь, возможно, именно там ему удастся разгадать, в чем было дело, потому что в ванной ему всегда приходили в голову какие-нибудь знаменательные идеи. Неловко чувствуя себя от собственной раздетости, Эндман вылез из-под покрывала, а сам Лайсон тем временем раскрыл створку шкафа и пропал за ней из виду.       Душ в этот раз подвел детектива, никаких мотивов странной холодности Лайсона перед ним не раскрыв. Выходить из ванной по-прежнему голым Киртцу было как-то совестно, и он хотя бы обмотал себя вокруг пояса полотенцем. Когда он вернулся, Лайсон уже был одет — не по-домашнему, а словно собрался куда-то идти, — шторы в спальне были раздернуты, и через окно рвались лучи угасающего вечернего солнца.       — Вы… пойдете на работу? — несколько растерянно поинтересовался детектив.       Лайсон взял из ящика в шкафу часы, которых в ящике, как мельком заметил Киртц, лежало не менее шести штук, и отвернулся к окну, застегивая на руке металлический браслет.       — Нет, — ответил он спустя несколько мгновений. — Просто, по другим делам. Одевайтесь, я вас не могу тут оставить.       — Что-то случилось? — спросил детектив.       Лайсон обернулся к нему через плечо, смерив его хмурым взглядом.       — Что должно было случиться?       Только что он был с ним — ласково ютился в его объятии, а теперь коснись его — и ударит током. Детектив озадаченно поморгал.       — Я вас… чем-то расстроил?       Лайсон снова отвернулся и различимо вздохнул, словно этот вопрос что-то задел в нем. Киртц подошел к нему: Лайсон как-то бессознательно теребил уже застегнутые часы и смотрел перед собой в одну точку, ноздри его чуть раздувались.       — Лайсон?       — Я не знаю, может быть. — Он оставил часы и опустил руки. — Это неважно.       — Ну… мне это важно, — возразил детектив.       — Ах, вам это важно, — распалился вдруг Лайсон. — Детектив, у вас что, дел нет других? Кроме как… ошиваться вокруг меня и-и… — его голос на секунду застопорился, — и спрашивать. Мне надо идти.       Он резко развернулся и шагнул по направлению к двери, но детектив, вознамерившись в этот раз докопаться до правды, остановил его за локоть.       — Стойте, я всего лишь… — начал Киртц и тут же осекся.       Током его не ударило, но то, как ошалело Лайсон на него посмотрел, напрочь лишило слов. Вернее, посмотрел Лайсон на державшую его руку детектива, которая, как думалось самому детективу, даже и не держала его, а мягко охватывала, — но, видимо, у Лайсона было другое мнение на этот счет. Детектив словно, сам того не ведая, переступил какую-то границу чужой территории и теперь столкнулся с ее враждебно настроенным хозяином.       — Это что? — спросил Лайсон глухо и ожесточенно.       Детектив, в замешательстве наблюдая за этой необъяснимой переменой в нем, отпустил его руку и примирительно раскрыл ладонь.       — Не трогайте меня так никогда, — окатил его Лайсон ледяной угрозой.       Несколько мгновений неподвижно постояв, он отошел обратно к окну и отвернулся, зарывшись пальцами в волосы.       — Я всего лишь хотел понять… что я не так сделал, — закончил детектив ему в спину.       А теперь он сделал что-то новое «не так», но и тут ничего не понятно. Неужели не рассчитал силу? Неужели слишком крепко Лайсона схватил?       Лайсон молча замер у окна, и только спина его чуть расширялась от дыхания. Киртц некоторое время подождал ответа, но не дождался и, покачав головой, принялся наконец одеваться. На полу гостиной он нашел свою рубашку, безразлично нацепил ее, не заправив в брюки, и затем, оглядевшись, подобрал с дивана пиджак. Бросив последний взгляд в молчащую спальню, детектив вышел в прихожую и, чего-то еще подождав, стал обуваться, с некоторым укором посматривая на придверный коврик, будто это он был как-то виноват в переменчивых настроениях своего хозяина.       Тихие шаги отвлекли его от бесцельных мыслей и заставили поднять глаза. Лайсон растерянной походкой приблизился, ненадолго встретился с детективом взглядом и, неловко поморгав, остановился, привалившись плечом к стене. Эндман, какое-то время посозерцав его, спросил:       — Я надеюсь, вы знаете, что я вам никогда не причиню зла?       Лайсон выдохнул обессиленной усмешкой, едва задевшей кончики его губ.       — Знаю? Откуда? Откуда мне это надо знать?       Киртц не мог ему сказать откуда, это было аксиомой, а он понятия не имел, откуда аксиомы брались.       — Это только вы ведете себя, как будто… — снова заговорил Лайсон. — Вы меня так целуете, как будто я… Как будто вы со мной десять лет живете. Вы меня не знаете. Вы понимаете, детектив, что вы меня не знаете?       Киртц сошелся с ним недоуменным взглядом. В этом было все дело? Один его неуклюжий поцелуй вызвал такую бурю? Нет, этого быть не могло, а значит, буря всегда там сидела, и он приоткрыл какую-то крышку.       — Я действительно многого о вас не знаю, — ответил детектив. — Я, к сожалению, не знаю, почему вы так остро восприняли мою руку. И я не знал, что вам не нравятся… такого рода поцелуи. Но я приму это к сведению.       Лайсон дернул бровью и чуть закатил глаза, отвернувшись вбок. Теперь он стал совсем привычный: завешенный своей харизматичной вуалью, запрятанный от чужого взора. Киртц решил, что, кажется, вырулил куда надо, — но вырулил ли он туда, куда хотелось?       Лайсон шагнул к детективу и мягко выудил пиджак из его рук.       — Я не сказал, что… мне не нравится. — Он накинул пиджак детективу на плечи и так и оставил там, у него на плечах, свои руки. — Я сказал, что… вы странный.       — Я странный? — уточнил Киртц, сделав едва ли различимое, едва ли на что-то претендующее ударение на «я».       — Вы, — тихо ответил Лайсон. — Хотите пойти на свадьбу, детектив?       Киртц в замешательстве хмыкнул.       — На чью?       — А вам не все равно? — спросил Лайсон, приподняв к нему свой взгляд, тихо блестящий какой-то чертинкой.       И детектив вынужден был признать, что ему все равно. Что весь мир за пределами этих серых глаз — ему безразличен.