Обыкновенный преступник

      121-й год по календарю Вечного (Верного) Пути

             Насовсем забыть это имя? Нет, ничего смешнее придумать было нельзя. Даже забыть его лицо, висящее рядом с главным входом университета, было невозможно. А если вдруг кто-то и умудрялся забыть, дойдя от главного входа до факультетского отделения, то вот он тут как тут — на доске объявлений деканата. Лицо здесь, конечно, было помоложе, чем в жизни, совсем, можно сказать, еще юное, свежее, видно не пропитавшееся до конца всей этой терро-гуманистической чертовщиной. И все еще было странно — вместо этой приевшейся картинки знать теперь его настоящего. Знать его походку, знать его голос, знать… тепло его ладоней.              Велисент пробежался глазами по расписанию, чтобы найти номер лекционной, и на обратном пути все-таки вновь невольно забрел взглядом на черно-белый портрет. Велисент злился на него как мог. И не мог понять почему. Почему он вообще испытывал к нему что-то? Ведь Эберхарт был даже не проблемой, лишь симптомом. Кем-то, кто оказался в ненужное время в ненужном месте. Это мог быть кто угодно другой. Кто угодно, кто учил бы его стрельбе на заброшенном полигоне. Кто угодно, кто, как обезьяна, лазил бы на забор ему за яблочком. Кто угодно, кто… отбивал бы его у бандитов и стоял бы потом рядом с ним на опушке леса, неся какую-то чушь про «помощь» и «поддержку». Это мог быть кто угодно.              А проблема заключалась просто в том, что Велисент уже давно не любил Бэйла. Вот и вся проблема.              Может быть, он любил его в первые полгода. Может быть, в первый месяц. А может быть, и в первый месяц толком не любил. Бэйл нравился ему тем, что был старше и опытней, тем, что рядом с ним было уютно и спокойно, тем, что он все в мире знал и на любой минус мог найти плюс. Тем, что никогда, ни разу он не взглянул на Велисента со страхом или осуждением. Бэйл нравился ему как человек. Но почему тогда, черт возьми, его никак не получалось полюбить?              Этот факт всегда прозябал в голове у Велисента — валялся в какой-то дальней глухой кладовке его сознания, никому не важный и не интересный. А теперь он словно вылез перед ним на транспарант — и невозможно стало запрятать его обратно. Невозможно стало развидеть эту удручающую, гнетущую, кричащую нелюбимость Бэйла.              Велисент нырнул в лекционную, забрался подальше от чужих глаз на последний ряд и, вытащив из рюкзака тетрадку, швырнул ее перед собой на стол. Все до невозможности раздражало. Тонкий смех сокурсниц, режущий слух, — и среди этого басовитое ржание Эммы Лерокс, — тошнотворная духота лекционной, предстоящий час индуктивной логики и даже не пришедший еще профессор Жерлен, раздражающий уже одним тем, что вот-вот сейчас придет. Но больше всего раздражало зудевшее внутри желание — снова вынуть этот дурацкий иностранный телефон, снова посмотреть в пустую переписку. Велисент, съехав на скамейке под парту, потянулся было за телефоном в карман, но тут вдруг на соседнее с ним место плюхнулся Артур.              — Сегодня в три экстренный сбор, — объявил он своим вечно взбудораженным голосом.              Велисент замер, не добравшись до кармана; от раздражения свело челюсти. Почему нельзя было просто оставить его в покое?              — Чего? — непонимающе сморщился он.              — Вопрос номер один на повестке дня, — затараторил дальше Артур, — куда передвинуть курительные запасы на период массовых облав.              — Да каких облав? — огрызнулся Велисент. — Ты все не можешь успокоиться?              Лицо Артура заполыхало возмущением.              — Ну ты, монарший детеныш, не знаешь, а они сегодня с утра снова рыскают по общаге, как стервятники. У Кайза нашли сто пятьдесят страниц переписанного Эддарда Оккила.              — Стервятники не рыскают, — равнодушно бросил Велисент.              Он не любил Эддарда Оккила и его слабоумные трактаты о метафизике гуманизма, так что Кайз был сам виноват, что хранил у себя эту околесицу.              — Ё, ну а что они делают? — тут же кинулся защищаться Артур. — Летают, кудахчут. — Он замахал руками, изображая крылья.              В лекционную зашел профессор Жерлен, и передние ряды чуть притихли, но остальные, казалось, лишь начали шуметь за них вдвойне. Артур вылез из-за парты и резюмировал:              — В три, в клубе, не забудь.              — Нет, — сказал Велисент. — Я домой поеду.              Артур, собиравшийся уже рвануть к выходу, в недоумении остановился.              — Понятно, — ответил он, обдумав сказанное. — Короче, бросишь друзей в беде.              — Хорошо, вот тебе ответ на вопрос номер один, — не выдержал Велисент. — Поезжай на Ираморскую свалку и передвинь свои запасы в первую встреченную помойную яму.              — Ё-моё, — обиженно нахмурился Артур, — тебя крыса-недодрочиса покусала сегодня, что ли?              Профессор Жерлен застучал по кафедре и увесистым басом прогорланил: «Ти-ши-на-а!»              Артур, напоследок упрекающе помотав головой, юркнул между рядами, заторопившись покинуть лекционную. Велисент недолго посмотрел ему вслед и, переключившись в еще более отвратительное настроение, снова съехал по скамейке вниз, доставая из кармана гибкую прозрачную пластинку.              «Извини, что отреагировал так», — гласило пришедшее вчера утром сообщение. Весь вчерашний день Велисент то машинально начинал придумывать язвительный ответ, то пренебрежительно фыркал от самой идеи отвечать. Сегодня же сообщение исчезло и отвечать стало вовсе не на что. И от этого было… От этого почему-то было тоскливо.              Предыдущее сообщение про полигон и небрежный ответ на него Велисента тоже исчезли. Велисент ждал, что следом исчезнет и сама прозрачная штуковина, а все происходящее окажется коматозным сном, в который он попал, когда его застрелили там у стены, рядом с их горящей машиной.              Впрочем, в процессе безобразно утомительной двухчасовой лекции Велисент все-таки убедился в обратном: не бывает никогда во сне чего-то настолько же скучного. И тем не менее из лекционной он выходил самым последним, как бы сопротивляясь той реальности, которая ждала его за дверьми в коридоре. Он не знал, что этой реальности сказать, как повести себя с ней. Девчонки, шедшие перед ним, подшучивали над профессором Жерленом, который в конце занятия снова рассказывал истории про четырех бывших жен. Сегодня эти истории Велисента даже немного успокаивали: бывают у людей и бывшие жены, и бывшие парни — и ничего с ними страшного не происходит, доживают себе отлично до преклонных лет. Но девчонки вскоре рассеялись в стороны, открыв его взгляду скучающего у стены Бэйла, который всегда встречал его здесь после индуктивной логики. Столкновения с реальностью было не избежать.              Бэйл приподнял к нему настороженный взгляд, от которого у Велисента свело судорогой живот. Несколько шагов к нему через коридор — а под ногами словно разверзается пропасть. Промолчать означало предать его, но сказать ему правду — как?              Нет, вообще-то он уже его предал.              — Привет. Получше сегодня? — заботливо спросил Бэйл.              От его заботливости было тошно, но без этого — с чем он вообще останется?              — М-м, ну, нормально в целом, — сказал Велисент ватными губами.              — Точно? Все в порядке? Ты не позвонил вчера.              — Да, я просто…              Ложь застревала в горле, а правда тряслась где-то под ребрами, как запуганный птенец. Велисент наконец выговорил:              — Я просто хотел с тобой лично поговорить.              — Что случилось? — насторожился Бэйл.              Велисент молчал, не решаясь произнести ни слова. «Я не заслуживаю», «я больше не могу», «я виноват», — вертелось в голове и так и не срывалось с языка. Он не хотел поговорить лично. Если уж быть честным, он совсем никак не хотел говорить. Он хотел, чтобы Бэйл просто понял все сам. Почему он не может догадаться? Почему не может уйти? Может быть, если так долго молчать, то он все-таки поймет?              Велисент прислонился к стене, бесцельно разглядывая деревянный пол, по которому маршировали мимо студенческие ноги. Пыльные черные туфли, потрепанные кроссовки, отполированно блестящие балетки. Велисент уже, в общем-то, и не собирался ничего отвечать, в молчании было хорошо и комфортно. Здесь у стены можно было провести всю жизнь — не двигаясь с места, не раскрывая рта, не…              — Бэйл, идешь?              Из общего потока вылезли ноги Артура в коричневых ботинках и остановились рядом. Велисент приподнял голову.              — Пойдем? — Бэйл ласково и участливо на него посмотрел.              Нет, он ничего не понял. За все это молчание он так и не догадался. Он всегда видел лучшее в людях. Видел лучшее в нем. Почему?              Мысли в голове у Велисента снова зашевелились, покидая свой комфортный молчаливый уголок, но за него уже ответил Артур:              — Он не пойдет, он домой спешит, друзья для него ничего не значат.              Бэйл озадаченно нахмурился, Артур бросил ему: «Догоняй», — и нырнул обратно в поток.              — Поехали ко мне? — предложил Бэйл, с мягким беспокойством заглядывая Велисенту в глаза.              Тот помотал головой:              — Тебя Артур будет ждать.              — Ты важнее, — сказал Бэйл.              Когда-то от этих слов Велисент бросился бы ему на шею, но сейчас только глубже провалился в безысходность.              — Я не важнее. Я не хочу быть важнее. Я хочу домой поехать.              Бэйл, растерянно поморгав, сказал:              — Позвони мне, хорошо?              — Я не знаю, — глухо ответил Велисент.              Косяки студентов уплыли, оставив их в тишине пустого коридора. Бэйл смотрел на него с какой-то новой серьезностью, вера в лучшее постепенно гасла у него в глазах.              — Я пойду, — прошептал в пол Велисент и, оторвавшись от стены, поправил на плече лямку рюкзака.              — Мы еще вместе? — тихо спросил Бэйл, нахмурившись.              — Я… — начал Велисент и не смог продолжить. Наконец, собравшись с силами, начал снова: — Я ушел позавчера, чтобы увидеться с другим человеком. — От этих слов вдруг резануло и самого. — Ничего не было. И не будет. Но я как раньше не могу. Прости меня.              Бэйл молчал, медленно сползая с него взглядом. Велисент, еще сколько-то рядом с ним постояв, пошел дальше по коридору, сбежал по лестнице на первый этаж и вылетел из дверей главного входа, силой заставив себя не повернуться к чертову портрету на доске. На душе было одновременно тошно и легко. Горло сводило спазмом, но вместо слез вырывался лишь глупый смех. То, что он сделал, не укладывалось в голову. Он оттолкнул от себя лучшего человека на свете? Того единственного, кто понимал и принимал его, несмотря ни на что? Да, кажется, так. Всего лишь обычный день в его бессмысленной и несуразной жизни.              Велисент добрался до дома почти без сил, ввалился в комнату еще не вернувшейся с работы Вероники и плюхнулся на ее кровать, провалившись лицом между подушек. Впрочем, очень скоро он оттуда вынырнул, чуть не задохнувшись в этом тесном межподушичьи от приторно-сладкого запаха ее духов. Возмущенно поморщившись — она ими кровать, что ли, поливает? — Велисент уселся, навалившись на подушки спиной, и отстраненно уставился на дверь.              Только вот что он собирался делать, когда она придет? Застав ее врасплох, выпытывать подробности «званых фуршетов»? Снова шантажировать угрозой рассказать все отцу? А может быть, ему просто до ужаса не хотелось снова одиноко сидеть в своей комнате, из которой он все прошедшие сутки почти не вылезал?              Велисент оглядел письменный стол Вероники, на котором валялись блокнотики и разноцветные ручки, и ее девчачий стол с зеркальцем, запруженный косметичками, флакончиками, пшикалками и плюшевыми зверьми. Раньше вид ее комнаты не вызывал ничего, кроме скуки, но теперь Велисент не мог отделаться от мысли, что все это лишь умелая маскировка, усыпляющая внимание. Что ее красивый дневничок, бездумно брошенный на виду, был брошен там вовсе не бездумно, а только затем, чтобы любой подло подсмотревший в него наткнулся бы на показательно-умилительные глупости и со спокойным сердцем его закрыл.              Ах, как он скучал по тем временам, когда самым опасным их развлечением было носиться друг за другом по лестницам или, прикидываясь тайными агентами, следить за отцом, кочующим из кабинета в гостиную. По тем временам, когда все это было понарошку. Когда они еще не научились хранить друг от друга секреты.              Велисент поудобнее вмялся спиной в подушки и снова достал из кармана новоприобретенный телефон. Хотя правильнее было бы назвать его телетекстом. Интересно, где свой хранит Вероника? Неужели носит с собой на работу через все пропускные турникеты? А впрочем, что, обыскивать ее все равно никто не рискнет.              Диалог с Эберхартом по-прежнему пустовал, да и непонятно было, что Велисент хотел там увидеть. Только сверху теперь подсвечивалась какая-то зеленая плашка. Велисент долго и упорно на нее смотрел, пытаясь понять, что она означает, пока до него наконец не дошло: телефон заряжается. С этой штукой он как-то и забыл, что электронике присуще от чего-то питаться — такую пластмассовую стекляшку и электроникой было сложно назвать. Велисент поглядел по сторонам, сам не зная что ища взглядом; поводил телефоном по воздуху — ничего не менялось. Он подумал даже выйти из комнаты и посмотреть, где зарядка остановится, но, привстав с кровати, мгновенно заленился и улегся обратно.              «Извини, что отреагировал так», — снова повторил он в памяти сообщение Эберхарта, надменно про себя скривившись. Еще подумав, набрал на экранных клавишах: «Тебе не все равно?» — но сразу же стер, не отправив. Чуть поигрался с клейкой штуковиной, балансируя ее на пальце, уронил, раздраженно подобрал обратно и написал: «Я и не ожидал от тебя ничего другого». Снова стер.              «Я и не ожидал от террори…» Стер.              Вспомнился их разговор у Ханны и записка, которую та передала Веронике, — и зардевшееся лицо сестры, и… «Ланс Лейбегр», — написал Велисент.              Нет — снова стер, — не стоило пока делиться с Эберхартом никакой информацией. Пусть сначала поделится информацией он сам.              «Договор еще в силе? Ты поможешь найти…» — написал Велисент и стер.              «Я тут подумал, что…»              Стер, задумчиво уставившись в потолок. С минуту побарабанил пальцами по кровати и затем набрал: «Что общего у террориста и обезьяны? Они оба Ирвен Эберхарт».              Этим Велисент наконец полностью удовлетворился и отправил, а затем с чувством выполненного долга вытянулся по кровати. Можно было недолго, самую чуточку отдохнуть за последние бессонные ночи. Просто полежать с закрытыми глазами, пока он ждет прихода сестры. Просто… повернуться на бок и подумать о том, как… подумать о том, какое лицо сделает Эберхарт, когда…              Велисент проснулся в темноте, которую проницал рассеянный свет охранных прожекторов со двора. В душе нехорошо заныло. Вероника не приходила, она бы разбудила его, если бы пришла. А она должна была прийти, давно должна быть прийти, если только… Если только она опять не поехала к Ханне и даже ничего не сказала ему!              Мигом подскочив с кровати, Велисент ринулся по этажам: в парадных, гостиных и обеденных было пусто, в саду — никого, на кухне — только встрепенувшаяся прислуга. Он заглянул даже в библиотеку и в спортивный зал, где Вероники отродясь не бывало, проверил напоследок свою собственную комнату и, не найдя нигде сестры, с закипающей злостью двинулся к кабинету отца.              Велисент хоть сам и не интересовался, но от кого-то слышал, что у отца в последнее время разболелась спина, из-за чего на работу он не ездил и трудился в домашнем кабинете, изредка даже принимая у себя особенно важных посетителей. Какой-то посетитель, судя по количеству стерегущей кабинет охраны, находился там и сейчас, но Велисент уже закипел достаточно, чтобы такая мелочь его не волновала. По крайней мере, не так волновала, как судьба его сестры.              Промчавшись мимо застывших истуканами охранников, Велисент рванул на себя хряснувшую от натуги дверь и с порога заявил:              — Ее нет дома.              Вокруг Вечного Лидера и по всем углам кабинета также грудилась охрана, словно отец боялся, что посетитель вскочит и бросится бежать в непредсказуемом направлении. Сам посетитель, замерший перед Вечным Лидером, бежать как будто не собирался — и даже не обернулся к зашедшему Велисенту, так что тот со спины не понял, кто это был. Впрочем, его это совершенно не интересовало. Велисент уперся яростным взглядом в лицо отца, приподнявшееся к нему из-за головы посетителя.              — Велисент, ты не видишь, что я занят? — раскатился по кабинету голос Вечного Лидера, сотрясающий каждым слогом сами души присутствующих.              Но Велисент не отступил, только сильнее остервенился.              — Ты хотя бы знаешь, где она? Или тебе вообще нет до этого дела?              Отец молча буравил его взглядом, собираясь в грозовую тучу.              — Ты ее отпускаешь черт знает куда, после того как… — Велисент осекся, чуть не проговорившись. Нет, она никогда его не простит. — После того как двух твоих людей уже убили!              — Ты меня позоришь перед всеми, — загудел отец, набирая обороты, и даже привстал из своего кресла. — Выйди вон! — прогрохотало по кабинету, и Лидер хлопнул на Велисента по столу, как на зарвавшуюся собаку.              Велисент только дернул верхней губой, раздул ноздри и, вылетев из кабинета, с размаху запулил назад дверь, которая снова лишь глухо хряснула.              Лидер Джонс медленно опустился в кресло. От гнева тряслись пальцы, и Джонс ожесточенно смотрел на свою танцующую на столе руку, словно взглядом хотел ее удушить. Прошло, должно быть, несколько минут, прежде чем до него вновь донесся заунывный бубнеж Олдрона Остерсона. Лидер несколько раз сжал и разжал кулак, настраиваясь то ли успокоиться, то ли переломить в кулаке тщедушную шею своего посетителя. Нет, эта выходка Велисента даром не пройдет. Ни для него, ни для Вероники. «Нет дома»… Он ей покажет «нет дома»…              Олдрон Остерсон бегал маленькими глазками из стороны в сторону, Джонс едва ли вычленил из его бурчания:              — …и этого не хватает на починку…              — Вы, — перебил его Лидер, — у меня просите ресурсов… когда Вы, — Джонс указал пальцем ему между вертлявых глаз, — и должны заниматься тем, чтобы всеми ресурсами нас обеспечивать.              В замешательстве от наглости и бесстыдства своего визитера Лидер покачал головой.              — Но, понимаете, для работы по обеспечению ресурсами… — снова замельтешил Остерсон, — нужны ресурсы. Первоначальные, так сказать.              — Первоначальные? — Джонс вздернул мохнатые брови. — Вы десять лет находитесь на должности…              — Четыре года, — тихо поправил Остерсон, но Лидер не стал даже рассматривать эту ничтожную ремарку.              — Вы десять лет находитесь на должности, — с нажимом повторил он, — и сейчас вы мне объявляете, что у вас нет и первоначальных ресурсов? Вам каждый год выделяется масштабный бюджет. Вы куда все это деваете?              — К сожалению, этого оказалось… недо… — Остерсон громко глотнул, — с-статочно…              — Что-что оказалось? — надвинулся на него Лидер, ничего не разобрав.              Взмокший Остерсон вцепился ногтями в краешек стола.              — Н-н-непредвиденные расходы возникают, в с… в с… в со-со-соответствии со… со статьями…              Отчаявшись что-то понять из этой пугливой дерганой речи, Лидер махнул рукой и откинулся в кресло.              — Тьфу ты… Вот уж что твой предшественник, так он хотя бы мямлей не был, — сердито брякнул Джонс и сразу же пожалел о своем бездумном высказывании.              Он приговорил этого предшественника за такие тяжкие преступления, какие и язык не повернется обнародовать. А теперь приводит его в пример — нехорошо.              Остерсон снова что-то заблеял в ответ, Вечный Лидер поморщился и в глубокой озабоченности отвернулся к книжному шкафу, не желая больше смотреть на этого жалкого проходимца.       

***

             В прохладном вечернем воздухе с привкусом сладких карамельных духов чуть колыхались гирлянды фонариков, шевеля по полу тени. Вино, терпко схватывающее язык, нагоняло ленивой меланхолии. Вероника закинула ногу на ногу и вытянула руку поверх спинки соломенного диванчика. Взгляд Ланса Лейбегра тихим шорохом скользнул по ее коленкам и снова мечтательно уставился вдаль, где над рощицей выглядывал кусочек темно-синего неба, вновь скрываясь за крышей беседки. Шум голосов из охваченного весельем особняка почти не доносился сюда, лишь изредка просачиваясь через раскрытое окно на втором этаже, когда кто-нибудь изо всех сил пытался перекричать остальных.              — У меня получилось разыскать преинтересный экземпляр, — сказал Ланс, развеивая молчание. — Ранняя работа Оккила, которую, по слухам, он как бы сжег. Но… у меня есть основания полагать, что эта рукопись — все-таки оригинал.              Он повернулся к ней с горящей искоркой в глазах, Вероника расплылась в вежливо-задумчивой улыбке. Ему было так неловко от этого молчания, а ей — так хорошо, что она чуть не засмеялась.              — О чем там? — спросила Вероника, чуть развернувшись к нему.              Рукописи? Вчерашний день. У нее теперь было кое-что получше.              — Ну, я… пока еще она не попала ко мне в руки, я жду от доверенного человека, который ее доставит.              — За жажду опасности, — подняла бокал Вероника, обольстительно улыбнувшись.              Ланс чуть подался к ней, откровенно вглядываясь в ее глаза, и чокнулся с ней коротким игривым «дзынь». О, как умилительно он принял звонкий сарказм ее голоса за восхищение.              — Что у тебя нового? — спросил он, отпив вина и снова интимно сблизившись с ней лицом.              — Да так, — качнула бокалом Вероника. — Каждый день что-то новое.              Ланс усмехнулся, мягко моргнув, и очутился взглядом на вырезе ее кофточки. Вероника с любопытством следила за ним: полсекунды — и это могло еще быть случайностью, секунда — уже был вызов, две секунды?.. — нет, не осмелился. Она глотнула из бокала и спросила:              — Как Матильда?              Мелкая судорога царапнула его лицо, словно имя своей вечно болезной женушки он давно позабыл и этим вечером вспоминать не собирался.              — Ее давно не видно, — с наигранным сожалением добавила Вероника.              — Ну, — неловко усмехнулся Ланс, — ей вроде бы становится лучше, доктора говорят, что есть все шансы на поправку в течение ближайших месяцев, так что… Когда это случится, я…              Вероника чуть нахмурила бровки, как бы с интересом ожидая продолжения.              — В общем, я собираюсь подать на развод, — закончил Ланс и, будто уже сейчас сбросив с плеч какой-то груз, с новым вдохновением посмотрел на Веронику.              Та еле удержалась от улыбки. Неужели он считал, что именно Матильда — это главное между ними препятствие? Впрочем, может быть, когда-то так и было. Подумать только — ведь когда-то она чуть не влюбилась в него. Наверное, услышав такие новости месяцем раньше, она была бы на седьмом небе от счастья. А сейчас… его слова лишь пропорхнули мимо, как занятная бабочка, и затерялись в глухой темноте.              — Какая жалость, — сказала Вероника.              — Да, — ответил Ланс. — Но в то же время каждая потеря — это, можно сказать, новое обретение. Чего-то, что было бы… невозможно раньше.              Вероника учтиво кивнула, стараясь не подать виду, что поняла этот намек. Тоскующие мысли рвались прочь, к Ирвену, или наоборот — тянули Ирвена к себе, на этот диванчик с мягкими подушками. Прямо здесь под фонариками он целовал бы ее… Коснулся бы ее бедра и чуть приподнял ей юбку… От одной этой фантазии так приятно защекотало под кожей, что Вероника едва усидела на месте.              — Так что в каком-то смысле я… очень жду этого нового будущего, — сказал Ланс, проникновенно приглушив голос.              Она поняла, что лицо у нее горит, а на губы вылезла глупая улыбка. Ланс приблизил к ней бокал. Вероника еще шире, до неестественности растянула губы и звонко стукнула о него своим.              — За будущее, — провозгласила она новый тост и, допив последние глотки, потянулась к столику, чтобы оставить на нем бокал.              Ланс подхватил ее ладонь, сам поставил бокал на место, а другой рукой как взялся за ее пальцы, так и не отпустил. Вероника, недолго думая, поднесла руку к его губам и коротко усмехнулась:              — Что ж, я как раз собиралась прощаться.              Ланс на какое-то время застопорился, видно не ожидав, что его так обыграют.              — Уже? — проговорил он, попытавшись скрыть разочарование, и все-таки послушно приложился губами к ее кисти.              — Конечно, меня ждет папа, — блеснула на него глазами Вероника.              Напомнить, с кем он имеет дело, лишним не будет.              Ланс выдавил из себя любезную улыбку. Вероника встала, слегка поправив юбку, и кивнула на особняк:              — Идешь?              — Нет, я еще посижу, — снова улыбнулся он, чуть приподняв свой бокал, — словно, смирившись с судьбой, решил продолжить наслаждаться вечером.              Вероника кивнула, понимающе поджав губы, и по выложенной камнем тропинке поцокала к особняку. В приглушенных окнах первого этажа, протянувшихся вдоль длинной галереи, шел мужчина. Вероника уловила в нем что-то знакомое — в его осанистой фигуре и уверенной походке — и наконец совсем узнала его, когда он повернулся посмотреть во двор. Это был Карл! А может, он был и не Карл — к своему стыду, она не помнила, как его зовут. Но пусть она даже не помнила — тем не менее он был одним из немногих, кто вызывал у нее искреннюю, почти детскую радость своим присутствием. Потому что его присутствие могло означать, что… Вероника заторопилась, попутно помахав ему рукой. Карл — или не Карл — кажется, улыбнулся и почтительно поклонился ей, не сбавляя шага. Он пропал за последним окном, и, когда Вероника вбежала в коридор, никого уже не было.              Она еще немного побродила по галерее, непонятно на что надеясь, наконец завернула в какой-то примыкающий коридор, поглядела по сторонам и, прислонившись плечом к стене, вытащила переговорное устройство. Пока она расстилала его на ладони, по рукам бежали нетерпеливые мурашки — так долго она не проверяла сообщения. Ей представлялось, что подобным образом должен чувствовать себя заядлый курильщик, дорвавшийся наконец до сигарет.              Впрочем, и тут ее ждало одно сплошное разочарование: Ирвен все еще не ответил. Она подергала переписку, помотала ее туда и сюда и, ничего этим не добившись, глухо вздохнула. Раздавшийся вдруг позади голос чуть не заставил ее подпрыгнуть:              — Эй, красотка, представишь меня хозяину?              Невозможно было не узнать эту мерзкую развязную манеру, словно говорящий только что вышел, почесывая зад, из колхозного сарая. Проклятый Левинсон. Вероника, едва не заскрипев зубами от злости, сложила устройство и незаметно прилепила его под рукав кофточки. Жан Левинсон тем временем обошел ее и снова раскрыл свой неотесанный рот:              — А?              — Не знаю, с кем ты говоришь, — скрестила руки на груди Вероника.              — Ну ты же мне не сказала свое имя, как еще предлагаешь к тебе обращаться? — нагло ухмыльнулся Жан.              Вероника смерила его холодным взглядом.              — Обращайся ко мне Госпожа Незнакомка.              — Госпожа Незнакомка, представишь меня хозяину?              — Я? — фыркнула Вероника. — С какой стати?              — Ну ты же так хорошо знакома с ним, — усмехнулся Левинсон.              — С ним — да, а с тобой — нет.              Жан, казалось только подогретый ее ответом, многозначительно повел бровью:              — Давай это исправим.              — У-у-у, — с отвращением прогудела ему в лицо Вероника, однако Левинсон ничуть не смутился.              — У меня есть для него деловое предложение.              — Какие у тебя могут быть деловые предложения? — скривилась Вероника.              — Я его обогачу, — сказал Жан.              Вероника язвительно рассмеялась, разведя руки в стороны:              — Ты вообще видишь, где ты стоишь? Ты думаешь, он без тебя не богат?              — Богатство лишним не бывает, — уверенно заявил Жан.              В другом конце коридора показался слуга с подносом, и Вероника приняла это как знак, что с диалогом пора заканчивать.              — Мечтай дальше, — бросила она, обойдя Левинсона, и, стащив с подноса поравнявшегося с ними слуги виноградину, закинула ее в рот.              Виноградина оказалась кислой — под стать всему сегодняшнему вечеру. Вероника, стараясь ее больше не жевать, скрылась от Левинсона за поворотом и там выплюнула кислятину в ладонь. Ей не хотелось здесь мусорить, но и уборной поблизости не было, так что Вероника, подумав, затолкала виноградину за висящий на стене портрет. Обвешанная брильянтами портретная дама смотрела на нее укоризненно, с занудцей подобрав губы. «Извиняй, сестренка, у меня тоже день не задался», — пожав плечами, бросила ей Вероника и удалилась по коридору.       

***

             Кабинет заведующего кардиологическим отделением — как гласила валяющаяся перед входом табличка — безжизненно застыл под пыльным саваном, и лишь потревоженные половицы апатично хрипели от давления заблудших сюда человеческих ног. Около разбитого окна лежал на боку поверженный металлический шкаф, выронив из себя пустые ящики. У дальней стены — стол, покрытый зачерствевшими листочками, и кого-то тщетно ждущий стул перед ним. На упавшей книжной полке враскорячку лежали две толстые книги. Ирвен, надев перчатки, подобрал и отряхнул одну из них. Помятые страницы иллюстрировали анатомию каких-то смутно узнаваемых Ирвеном органов с кучей мелких подписей на непонятном языке. Перед взглядом подсветились переводы: сосудистый эндотелий, клубочковый капиллярный сосуд, гладкий миоцит… Ирвен полистал дальше: почти к каждому органу черным маркером были пририсованы мужские гениталии.              В коридоре зазвучали шаги, Ирвен обернулся и бросил книгу на стол, вздыбив пыльное облако, от которого тут же пришлось прикрыть нос. Светя перед собой фонарем, в кабинет зашел Рени, за ним с фонарем поменьше прошаркал пацан.              — Все перетащили? — спросил Ирвен.              — Провизиант на месте, — довольно ответствовал Рени. — Снарягу последнюю партию тащат.              — Самое ценное в первую очередь, — негромко прокомментировал пацан, вероятно снова обиженный на то, что Рени не допускал его до сидра.              — Охранку поставили? — спросил Ирвен.              — Ставят.              — Свет сами провести сможете?              — Авось не безрукие, — буркнул Рени, водя фонарем по облезлым стенам.              Ирвен посмотрел в окно, в которое с другой стороны любопытно заглядывали кончики каких-то диких трав, елозя на ветру между торчащих осколков. Опушка леса подступала к больнице совсем близко, но окно все равно нужно было заделать — скоро начнет холодать.              — Стол плоховат, гнилой совсем, — заявил Рени.              Ирвен отвернулся от окна, снял очки и, кивнув на дверной проем, сказал:              — Олли, иди помоги.              Безрадостно вздохнув, пацан вышел и пошаркал по коридору обратно, гремя по дороге жестяными банками. Рени подошел к столу, постучал по нему фонарем, попинал ботинком ножки и повторно резюмировал:              — Хламина трухлявая.              — Найдем стол, — отстраненно сказал Ирвен и, помолчав, спросил: — Как там Лис?              Рени повернулся, проскрипев подошвами по мелкому мусору на полу. Даже без всяких очков Ирвен почувствовал на себе его хмурый подозрительный взгляд.              — Знаю, что ты виделся с ним сегодня, — пояснил он.              — Ну, виделся, — защитно-нападенчески откликнулся Рени. — Сказать мне че-то хочешь?              Ирвен тупо поморгал.              — Только что сказал, вопрос тебе задал.              — Мое личное дело, с кем мне за столом сидеть, — ответил Рени, снова зашуршав ногами.              — Я тебе запрещаю, что ли, с кем-то за столом сидеть? — пришел в раздражение Ирвен.              — Да ты попробуй мне запрети.              Ирвен вздохнул, бессильно покачав головой.              — Ты ответишь или нет?              — Да тебе какое дело до Лиса? Как, никак. С костылем всё прыгает, обидчика угандошить грозит.              — Это кого? — поинтересовался Ирвен.              — Я откуда знаю? Того, кто ляху ему прорешетил. Тебе какой интерес?              Несколько секунд Ирвен смотрел на него сквозь темноту и наконец ответил:              — Никакой. Обстановку оцениваю.              — Оценщик, тву мм-ть, — пробормотал Рени, но как бы уже и без злобы.              — Не понимаю, с чего ты взвелся, — сказал Ирвен.              Они сколько-то постояли в молчании. Фонарь попрыгал по книжной полке на полу, потом посветил в дверной проем и пустой коридор, со стороны которого отдаленно громыхало эхо. И только потом Рени, чуть приглушив голос, заговорил:              — Короче, слушай, значит, что узнал. Есть у нашего мальчика Археля супруга. А у супруги — двоюродная сестричка. А у сестрички…              Рени сделал таинственную паузу, и Ирвен подумал было, что сейчас он приставит к лицу фонарь, как делали дети в лагере, рассказывая страшилку.              — А у сестрички есть муженек, — договорил Рени.              Ирвен приподнял бровь.              — И?              — Так вот этот муженек недавно получил повышение по службе, — продолжил Рени. — А служит он ни много ни мало бухгалтером в Пятом полицейском.              Ирвен, скептически нахмурившись, прошерстил ладонью волосы на затылке.              — М-м-м, слабовато.              — Ты мне сказал слухи собрать, я собрал, — обиженно повел носом Рени. — Не нравятся слухи, тут моей вины нет.              — Хорошо, — допущения ради согласился Ирвен. — Пусть это будет Архель. Теперь другой вопрос — как он мог узнать про Анису?              Рени фыркнул:              — Нет, ну уж такие вопросы ты мне не ставил.              — А теперь ставлю. Рени, — требовательно воззвал к нему Ирвен.              — Ты мне сначала прибавку к зарплате поставь, — отбрыкнулся тот.              — Рени, не будет никакой зарплаты, если нас всех накроют.              — Хотел бы кто-то нас сдать — дал бы сразу ориентир на базу, — Рени постучал пальцем по столу. — А они дали только ее. Я тебе говорю, не наши это.              — Или — или, — возразил Ирвен, — они выторговывают цену побольше.              Что-то грохнуло, разлетевшись гулом по бетонному каркасу больницы, вслед полетели бранные крики. Ирвен покосился во тьму дверного проема, и коридор, словно страшась его взгляда, постепенно затих.              — Не знаю я, — раздраженно буркнул Рени и разродился предположением: — Вот документы ты ему давал пару месяцев как тому назад. Вот на документе увидел.              — Я всегда вырезал ее имя с документов, — помотал головой Ирвен.              — Вырезал да недовырезал.              Ирвен вздохнул, задумчиво поморгал и наконец ответил:              — Нет, пока этого не достаточно. Продолжай.              Рени потоптался, захрустев мусором под ногами — словно этим хрустом выражая свое недовольство. Ирвен, безразличный и к хрусту, и к недовольству, добавил:              — А за Архелем присмотри.              — Я те кто, нянька, что ли? — огрызнулся Рени.              — Надо будет — станешь и нянькой, и мамкой, и повивальной бабкой, — разозлился в ответ Ирвен.              Рени захрустел к выходу, сквозь зубы бормоча:              — Ник-какого уважения…              Ирвен немного сокрушенно вздохнул ему вслед и закрыл глаза. В целом перед взглядом ничего не изменилось — все та же кромешная тьма и ни малейшего представления, куда в ней двигаться. Ради чего он в самом деле здесь оставался? Надо было просто уехать с Юсом, когда он предлагал, а теперь… Теперь все расклеилось и ничего не склеивалось обратно. Зачем вообще все это нужно?              Ирвен открыл глаза, еще немного постоял, глядя за окно, и ткнул пальцем в браслет. Безрадостно пролистал все последние происшествия, сообщения от Ви, локацию от Джеба и… Что-то снова всколыхнулось внутри, когда глаз зацепился за «Ви-2» в заголовке. Снова оно — нетерпеливое любопытство. Почему? Ирвен приподнял брови, вчитываясь в текст. «Обязья…»              — Чо?.. — спросил он в светящийся экран.              В уголке всплыло заботливое предложение помощи с трактовкой сообщения. Ирвен отмахнул его и написал: «Это глупо даже для тебя». Он не успел еще закрыть диалог, когда сообщение отметилось прочитанным и с той стороны начали набирать ответ. Ирвен несколько секунд выжидал. Наконец на экране появилось: «"Глупо даже" это было бы для такого, как ты, а для меня это не что иное, как иллюстрация гносеологического плюрализма вещей».              Ирвен раздраженно покачал головой, погасил браслет и, снова надев очки, вышел из кабинета заведующего отделением.