Januis clausis

      В этом году Роже, с детства любивший весеннее время, пропустил его наступление. Он помнил только, как удивился однажды утром, когда, выйдя на улицу, услышал жизнеутверждающее и звучное пение птиц и заметил, что на давно стряхнувших с себя снег деревьях распускаются почки.       Дела сменяли одно другое, и конца им не предвиделось, как, впрочем, и числу монет в запасах месье де Лионкура. По совету месье Рено он приобрёл театр, в котором когда-то работал, но так ни разу и не наведался туда.       Зато сам Роже бывал там регулярно. Его курьеры передавали деньги управляющему и цветы с шампанским для актёров и актрис, а он удостоверял расписки, скреплял договоры и смотрел спектакли. Чаще всего он занимал ближайшие к оркестровой яме места, откуда было хорошо видно месье де Ленфена, и лично убеждался, что он здоров, чтобы после доложить об этом. Отношения с ним складывались неровно: это было всё равно что ехать по неухоженной, непредсказуемой сельской дороге с камнями и выбоинами. Будучи во хмелю, он бесконечно язвил, бранился, требовал немедленно устроить ему аудиенцию с месье де Лионкуром, а когда Роже повторял, что никак не может этого сделать, пытался спустить его с лестницы. Иной раз он и вовсе не открывал и сыпал из-за двери отборными проклятьями, которые Роже конфузился повторить даже в мыслях.       Когда месье де Ленфен не пил, он становился замкнут и молчалив, и все их разговоры сводились к формальным приветствиям и прощаниям с тишиной посередине. Его редкие улыбки предназначались двум молодым актрисам из театра, с кем он приятельствовал и кого иногда приглашал к себе на ужин, разноцветной толпе зрительного зала, когда он с поклоном отвечал на рукоплескания после сольных партий, и новой скрипке. Роже порой и сам не мог сдержать улыбки, наблюдая за чутким общением творца и инструмента.       И всё же Роже чувствовал, что в моменты нехмельного просветления месье де Ленфен пытается держаться за него, как за нить, связующую его с месье де Лионкуром. Складывая факты, он окончательно уверился в том, что когда-то их объединяло нечто большее, чем просто дружба: яростные пожары душ с обеих сторон и одна-единственная кровать в старой мансарде говорили сами за себя. Впрочем, всё это никак его не касалось: в порочном и многоликом Париже каждый волен был развлекаться так, как посчитает нужным. Тем более тот, кто платил ему действительно огромные деньги.       Теперь в его жизни наряду с утренним пением Аделин образовалась и вторая константа: театр Рено и месье Николя де Ленфен.       В один из вечеров месье де Лионкур ворвался в дом Роже со своей обыкновенной, почти не сдерживаемой стремительностью и с порога потребовал сообщить адрес месье де Ленфена. Роже хотел отдать ему и запасной ключ от квартиры на набережной, но месье де Лионкур только покачал головой и скрылся из виду так же неуловимо быстро, как показался в дверях.       Но уже следующим вечером он вернулся. Роже, недавно облачившийся в домашнюю одежду, ожидал распоряжений и с тревогой смотрел на то, как он, подобрав длинные полы роскошного плаща, расхаживает из угла в угол с тихим остервенением заточенного в клетку зверя. Каждое его движение полнилось на удивление нечеловеческой грацией, от которой не хотелось отводить глаз, но которая будила внутри необъяснимое первобытное чувство беспокойства.       — Вы должны немедленно помочь мне, месье, немедленно...       — Разумеется, месье, — Роже переместился поближе к колокольчику для слуг. — Что я могу сделать для вас?       Месье де Лионкур бросил на стол увесистый мешочек, который наверняка таил в себе немало золотых монет и украшений.       — Вам нужно срочно пойти в театр Рено и объясниться. Дело в том, что я совершил... совершил опрометчивый поступок. Там поднялся такой переполох... Успокойте их, скажите, что это только игра, хмельная игра.       Роже выжидающе молчал, тактично давая понять, что для того, чтобы помочь, он знает слишком мало.       — Словом, я выпил и пришёл в театр в самый разгар представления, — сказал месье де Лионкур довольно нервно. Принюхавшись, Роже с уверенностью и удивлением заключил, что вином от него не пахло. — Я просто вышел на сцену и немного подурачился. Иной раз на меня находит...       — Я понимаю, месье. Вы ещё так молоды.       — Так вот, — продолжил он, теперь играя перстнями на пальцах, — один идиот из числа зрителей пытался в меня стрелять. Да что у вас с лицом? Со мной всё в порядке, вы же сами видите. Пуля пролетела мимо. Но они все чрезвычайно напуганы...       Роже прекрасно понимал, что "немного подурачился" равнялось прошлому "немного обеспокоен", которое относилось к месье де Ленфену и нисколь не отражало действительности: все слова месье де Лионкура нужно было делить на два, а то и на десять. Скорее всего, он учинил на сцене невероятный скандал с оскорблениями, иначе зачем кому-то из зала понадобилось доставать пистолет?       — Что ж, месье, — начал Роже любезно, выстраивая в мыслях план действий. — Если позволите, я выскажу своё мнение о том, как нам следует поступить. Я сейчас же отправлюсь к Рено и скажу ему, что вы недавно вернулись из тропиков. Жаркий климат влияет на вас самым странным образом, потому вы слегка погорячились на сцене. Я принесу ему извинения и... я считаю, месье, что он скорее забудет об инциденте, если вы поднесёте ему...       — Да, конечно, — месье де Лионкур добавил второй мешочек к первому. — Позаботьтесь об этом. Спросите, в чём он нуждается... Сделайте всё, чтобы они быстрее выбросили всё это из головы. И ещё... Ники... — его голос потускнел, как и всё его лицо.       — О, не беспокойтесь, я навещу его, месье, и постараюсь уверить в том, что всё в порядке.       Месье де Лионкур взглянул на него исподлобья и вскоре поспешил распрощаться, а сам Роже оделся и отправился прямиком к Рено.       Управляющий выглядел помятым и озадаченным. Перестав рассыпаться в приветствиях и благодарностях, он рассказал, что любезный хозяин и покровитель, месье Лестат де Лионкур, и впрямь вёл себя весьма, весьма странно. Он вытворял на сцене немыслимые вещи — "совершенно немыслимые и невозможные, месье", несколько раз повторил Рено, "и когда только он успел выучиться такому?" — а финал сего представления и вовсе поверг всех в ужас. Некий человек из ложи достал пистолет и стрелял в него в упор, но, по всей видимости, промахнулся, поскольку месье де Лионкур остался цел и невредим и вскоре покинул театр. Правда, некоторые актёры клялись, что видели кровь на его сорочке и на полу, но Рено шикнул на них, и они удручённо замолчали. Роже не мог избавиться от дурного, пугающего чувства, что тут произошло нечто, чего нельзя осмыслить разумом; однако он лишь спокойно улыбнулся и сказал, что кровь, безусловно, всего-навсего бутафория, и никак иначе.       Что же до Николя де Ленфена, рассказывал Рено, то он ушёл из театра вскоре после месье де Лионкура в абсолютно неописуемом, подавленном состоянии, не отвечал на расспросы и даже не забрал из гримёрной скрипку.       Разбираться в том, что произошло между ними в театре, было недосуг. Роже пообещал себе, что попытается стройно и обдуманно уложить в голове всё услышанное позже, а сейчас следовало действовать. Он послал одного человека к дому месье де Ленфена, а второго — обойти окрестные кабачки и таверны. К утру один из них доложил, что домой месье де Ленфен всё же пришёл, но в таком хмелю, что было неясно, как ему вообще удалось найти дорогу и самостоятельно открыть дверь. Однако он не погиб в пьяной драке или под колёсами экипажа; это несколько успокаивало.       Ранний визит к нему ничего не дал: месье де Ленфен в самых нелестных выражениях приказал Роже убираться и довольно сильно придавил его дверью, когда выпроваживал.       Немного позже помощник Роже, в чьи обязанности входило периодически послеживать за перемещениями месье де Ленфена, принёс тревожную, настораживающую новость: их подопечный не появился ни на утреннем уроке у маэстро, ни на вечернем представлении в театре. Дома его также не было — была только надежда, что он, как и накануне, придёт туда хотя бы под утро.       Это задело Роже сильнее, чем он предполагал. Он не столько боялся ожидаемого гнева месье де Лионкура, сколько был обескуражен тем, как внезапно нарушился ставший привычным ход бытия, в котором наблюдение за месье де Ленфеном уже давно занимало не последнее место. За несколько недель он волей-неволей изучил его привычки, нрав, манеру одеваться и говорить и знал его так, как не знал иных родственников.       Даже перья Роже раскладывал в ровный ряд на рабочем столе и не терпел, когда что-то стояло или лежало не так, как прежде. Но сейчас вместо перьев был человек.       Ещё пара дней наблюдений за его походами по злачным местам Парижа совершенно убедили Роже в том, что месье де Ленфен оставил все старые занятия, кроме одного — беспробудно пить. Учитывая, какими деньгами он располагал, какое количество вина мог на них купить и скольких нечестивцев-грабителей приманить к своей хорошо одетой персоне, это могло закончиться плачевно. Месье де Лионкур всё ещё не приходил к Роже, но он и без того знал, что хмельному мракобесию нужно срочно положить конец.       Вечером третьего дня он вновь не застал месье де Ленфена дома. Посыльный человек сообщил, что видел его в питейном заведении на другом конце набережной, и Роже тотчас отправился туда, сам ещё толком не зная, что именно собирается делать.       Месье де Ленфена он нашёл в самом дальнем углу захудалого кабака в мрачном одиночестве. Кое-как пробравшись сквозь преграды чужих тел и груды стульев, Роже твёрдо и громко сказал:       — Идёмте со мной, прошу вас.       Месье де Ленфен поднял на него мутные глаза из-за длинной завеси взлохмаченных кудрей. Узнавание зрело в его хмуром потухшем взгляде несколько долгих секунд, прежде чем он наконец ответил:       — А, э-это вы, ад-двокат... Идите с-сами... к чёрту. И-или к тому, кто вас сюда п-послал. В-вполне может быть, что у них одна п-природа, м-м?       — Меня никто не посылал.       — А-ах... н-ну конечно... — месье де Ленфен залпом опустошил свой стакан. — Л-лгите там, где в-вам поверят, вы, лизоблюд.       Роже попытался взять его за руку, чтобы поднять со стула, но он вырвался с яростной неловкостью.       — Меня т-трогает только тот, к-кто содержит, в-вы не считаетесь.       Множество пар глаз уже смотрели на них с любопытством. Роже подозвал прислуживающего молодчика кивком головы и вручил ему пару монет.       — Найдите экипаж, — велел он. — Мы с другом немедленно уходим.       — С другом? — с хохотом переспросил месье де Ленфен.       — Да, — Роже никогда не жаловал кабаков и пьяниц, но чувство, что он вдруг сбросил с себя всю лишнюю, неудобную кожу, которую так долго наращивал, заставило его стать ещё прямее, сделало его голос в разы крепче и решительнее. — И я прошу вас, как друг, только как друг. Идёмте.       Глумливая улыбка сошла с лица месье де Ленфена, оставив горький след в углах губ.       — Вы снова л-лжёте, — прошептал он. — У меня нет друзей и, кажется, н-никогда и не было.       — Дайте мне руку, — сказал Роже. — Иначе я просто вытащу вас наружу.       — Адвока-ат... вы т-только что проявили характер или мне п-почудилось?       Разговоры были бесполезны и бессмысленны. Ничего не оставалось, кроме как ухватиться за полы его камзола, рывком поднять со стула и потянуть за собой. Месье де Ленфен рьяно противился, и каждый шаг давался обоим с трудом, но у Роже имелось преимущество — он был кристально трезв. Только втолкнув месье де Ленфена в карету при подмоге кучера, он осознал, как взмок и устал.       — Дайте ключ, — пробормотал он, утирая лоб.       — Обойдётесь, — месье де Ленфен в бессилии откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.       В прихожую его тоже потребовалось вталкивать, и весьма нелюбезно. Для Роже, который с юности не преуспевал в драках и склоках, это оказалось ещё и мучительно.       Давно нетопленные комнаты, кричащая роскошь которых будто поблёкла, встретили их прохладой и сыростью — последние дни шли обильные весенние дожди. Роже дотащил месье де Ленфена до гостиной, усадил на кушетку и зажёг настольный канделябр. Можно было с чистой совестью отправляться домой и прислать сюда слуг, чтобы они взяли на себя все прочие заботы, но он отчего-то медлил.       Месье де Ленфен, ещё в карете обратившийся в безмолвное подобие человека, поднял на него глаза, огромные, обведённые сверху густой чернотой ресниц, а снизу — тёмными кругами от недостатка сна и обильных возлияний. Сквозь естественный золотистый тон его кожи проступала нездоровая синеватая бледность, скулы заострились и обозначились чётче, как и вены на руках, длинные спутанные кудри выбились из-под ленты.       Роже сел на стул напротив. Желание разбить тишину сделалось невыносимым.       — Вы ели сегодня или только пили? Вы проявляете к себе поистине самоубийственную жестокость. Хотите отдать Богу душу?       Он встал, снова сел, суетливый и рассерженный, неожиданно глубоко уязвлённый пониманием того, что в этой комнате собрались двое бесконечно одиноких людей. Его, Роже, тоже никто не ждал — Аделин перепела все песни, перемерила все украшения и давно легла спать, а любезность слуг едва ли стоило принимать всерьёз. Так что с того, что в его собственном доме было тепло и людно?       Месье де Ленфен ничего не ответил, только стиснул голову обеими руками и по-ребячески подтянул колени к животу. Нужно достать воды, подумал Роже. Где у него вода? Ему вообще её приносили? Так и не найдя во всём доме ни одной полной тары, Роже постучал к соседям. За небольшую плату ему налили воды в маленькое ведро, а в одном из шкафов нашлись полотенца.       — Отдать Богу душу? — запоздалый ответ прозвучал так внезапно, что Роже чуть не подскочил на месте. — С-сомневаюсь, что она нужна даже дьяволу.       — Я растоплю камин, а вы умойтесь. Вам полегчает.       Роже поставил ведро на маленькую скамью, скинул узкий сюртук, закатал рукава сорочки и принялся за дело. Он уже не помнил, когда в последний раз занимался чем-то подобным сам, но в конце концов камин был разожжён, и комнату постепенно заполняло тепло.       Месье де Ленфен сидел без движения. Когда Роже настойчиво повторил свою просьбу, он только пробормотал:       — От-тцепитесь... я не стану...       — Станете, станете, — пришлось несколько раз окунуть его лицом в воду, как старшая сестрица в детстве окунала самого Роже, когда он не слушался.       Месье де Ленфен страшно закашлялся, однако умолк и даже позволил стянуть с себя запылившийся аби, а потом и сорочку. Ещё около часа Роже бегал из кухни в гостиную с тазами, полотенцами и чистой одеждой, пока месье де Ленфен, укрытый одеялом по подбородок, не забылся хмельным сном.       Роже безучастно подумал, что теперь ничто не мешает ему привести себя в порядок и отправляться домой, но сил не хватало даже на то, чтобы одёрнуть смятые и вымокшие рукава сорочки. Он снял запотевшие очки, сел у стола, уткнулся гудящей головой в сложенные руки. Отдохну совсем немного и пойду, решил он, но веки, как и всё тело, налились дремотной тяжестью. Он чувствовал, как уплывает его сознание, как его мягко качает на волнах сна без сновидений, а потом...       ...ставни хлопнули, следом звякнуло стекло. Роже взвился из-за стола, уронив стул, на котором сидел, на ощупь подошёл к подоконнику и столкнулся плечом с месье де Ленфеном, также вскочившим с кровати. В неярком свете камина было видно, как тревожно блестят его глаза, когда он вглядывался вдаль.       Улица казалась тихой, замершей, а погода — безветренной.       — По всей видимости, какая-то птица, — Роже старался унять биение сердца и влить как можно больше уверенности в свой гулкий со сна голос.       — Как это вы только разглядели её без очков, — месье де Ленфен наклонился и вложил их в его ладонь. В его голосе по-прежнему ощущалась дрожь, но уже не хмельная. Ему было страшно, как, впрочем, и самому Роже.       — Благодарю вас... Без сомнений, это только птица.       — Дурное предзнаменование, — проговорил он еле слышно то ли в насмешку, то ли всерьёз.       — Надеюсь, вы не верите в предрассудки, — Роже выпрямился, пригладил волосы в попытке совладать с отголосками испуга.       — Я уже сам не знаю, во что верю. Но если это птица, почему она всё время выбирает только моё окно?       Роже посмотрел на него непонимающе, и он продолжил:       — Что-то подобное происходит каждую ночь. Эти звуки... Отдёрнутые шторы... Ставни... посмотрите на задвижку! Видите, как она искривлена? Думаете, у меня хватило бы сил... — он прикусил губы, вернулся к кушетке и сел. — Почему вы не признаетесь в том, что чертовски напугались?       — Согласен, всё это было неожиданно, но...       — Но почему вы не признаетесь, что напуганы, действительно напуганы? Я не боюсь этого сказать, да и вы не трус, если не побоялись тащиться за мной в такое место, где вас могли бы ограбить, убить... Послушайте! — он стиснул ладони в кулаки, явно ведомый гневом. — Признайте же наконец, что это страх другого рода, и что он начал одолевать вас тогда, когда вы познакомились с ним, верно?       Роже вернулся на свой стул, зажёг новые свечи взамен потухших, чтобы занять руки. На душе было неспокойно. Месье де Ленфен не назвал имени, но было и без того ясно, о ком он ведёт речь.       — Неужто вы не замечали в нём ничего необычного? Как он двигается, как говорит... Впрочем, вас легко одурачить, вы не знали ни его души, ни тела, но я знал его лучше, чем кто-либо другой! Разве только миледи, его матушка... — его голос потеплел, наполнился нежностью и любовью, будто она была и его матушкой. — Вы же пишете ей? Она тоже не верит ни единому вашему слову, — он дёрнул ящик тумбы за торчавший в нём ключ, выдвинул: Роже увидел несколько писем, аккуратно перевязанных лентой. — Читайте, если думаете, что я лгу вам так же, как вы мне! Она постоянно спрашивает меня, что же случилось на самом деле. Что я могу ей ответить?! Ей становится хуже. Она всё время пишет о том, что, возможно, скоро умрёт... Скажите же ему! Отчего он сам не напишет ей? Это... это просто немыслимо... поистине нечеловеческая жестокость... что он творит?! Не удивлюсь, если он захочет услать нас подальше от Франции, потому что мы задаём неудобные вопросы, потому что хотим дознаться до истины...       Его слова, выражение его измождённого лица, яростное и одновременно беспомощное, как у ребёнка, дрожь, вновь охватившая его тело, так подействовали на Роже, что впервые в жизни он не знал, что ответить, и только молчал, стыдясь за то, чего не совершал. За то, что совершал не он.       — Так или иначе всё образуется, — наконец выдавил Роже. — Не думайте об этом слишком много; у вас есть своя жизнь, живите её.       — Как у вас всё просто, адвокат! Хотел бы я обладать столь же узким практичным сознанием, как ваше! — он горько рассмеялся и толкнул его в плечо. — Это то, почему бы я всё равно не смог обучиться праву и вести своё дело. Содержания наших голов так же противоположны, как лёд и пламя. Но вы ловко ушли от темы и от ответов. Так вот, смотрите! Смотрите на меня! Я могу накричать на вас, обругать вас, даже ударить, и вам будет неприятно, досадно, противно, может быть, больно, но не больше. В конце концов, вы можете дать мне отпор, особенно если схватитесь, к примеру, за эти каминные вилы... Вы знаете это, и в вас нет страха, а если и есть, то он вполне вам понятен — потому что в целом я такой же человек, как и вы, ничем не примечательный человек. Но разве он не заставляет вас чувствовать себя не в своей тарелке? Разве вам не хочется приблизиться к нему, чтобы разгадать эту загадку, постичь необъяснимое, и вместе с тем отбежать подальше, потому что вы боитесь... боитесь ужасной силы, которой не знаете? Колдовской силы?       Роже спрятал внезапно заледеневшие пальцы в пышные кружева сорочки. Месье де Ленфен с поразительной точностью обрисовал его собственные ощущения в присутствии месье де Лионкура.       Нельзя позволить предрассудкам, начал он в мыслях, а потом сердито махнул рукой. Дослушать месье де Ленфена казалось правильным, необходимым, несмотря на кажущуюся абсурдность его суждений.       — Думаю, вам уже рассказали о том, что произошло в театре. Как вам такое?       — Месье...       — Конечно, Его Милость представили вам всё в ином свете, добавив, что мы перепугались до смерти, как сущие идиоты, а ведь это была всего лишь иллюзия! Иллюзия, — он скривился, облизнул пересохшие губы. — Я видел его, как вас сейчас, я видел, как пуля вошла в его тело, прямо в грудь! Знали бы вы, сколько там было крови... — его ресницы задрожали, дыхание участилось, глаза увлажнились. — Он должен был умереть, немедленно или хотя бы через несколько часов, в страшных муках... а он... Вы понимаете?! Одолеть смерть! Адвокат! Сама Ла Вуазен позавидовала бы той прыти, с которой он ушёл от неминуемого!       — Вы просто сердитесь, и потому...       — Да, — перебил месье де Ленфен и заговорил так быстро и путано, что Роже с трудом разбирал его слова: — Да, я ужасно сержусь, в этом вы правы, и передайте ему это, и передайте ему, что он должен понять, отчего я сержусь на него, что теперь я знаю, отчего он плакал на том проклятом месте, на Поляне Ведьм! Передайте ему! Напомните ему, что я никогда и ничего не таил от него! Передайте ему, что я отдал бы ему всё, чем владею, что он поступает бесчестно, что...       — Месье, прошу вас...       — Нет, это я прошу вас, — его голос, хрипло искажённый страстным негодованием, вдруг сделался молящим и тихим: — Адвокат... иногда мне кажется, что моя голова не выдержит и разорвётся на части, как сердце, которого уже нет... эта пуля попала сюда, не в него, — он прижал руку к груди и побледнел так, что Роже не на шутку напугался. — Адвокат, вы всё знаете, как любой человек суда и дела, так скажите мне ещё раз, что это только выдумки и измышления... что я просто схожу с ума и всё это лишь здесь, в моём сознании. Я готов спорить с вами, так переубедите меня! Начинайте! Выкладывайте ваши разумные доводы! Скажите, что это домыслы... докажите мне... скажите... ну?!       Роже попытался вдохнуть. Его каменное сердце тоже разрывалось от чужой боли.       — Я не знаю, — глухо сказал он.       Правда не давалась легко; как же бессовестно лгали все те, кто утверждал обратное!       Тишину взрезал дальний колокольный звон, возвещающий о скором наступлении нового дня: оба вздрогнули, будто и в этом крылось нечто неподвластное разуму.       — Я слышал эти колокола в ту ночь, когда он пропал, — месье де Ленфен снова подошёл к окну, прижался лбом к стеклу, будто пытался остудить невыносимый жар внутри себя. — А в самую первую ночь, когда мы только приехали в Париж, он смеялся и говорил, что они приветствуют нас, приветствуют нашу... — судорожный вздох прервал его речь, пальцы легли на стекло и заскользили вниз. — Какой лжец! Я всегда знал, что они только плачут по нам.       Стоило хоть как-то утешить его, но ощущение бессилия пред видом горя накрепко пригвоздило Роже к стулу, а новая мысль пронзила глубоко, в самую душу: о, если бы его самого ненавидели с такой любовной яростью, любили с такой присущей ненависти мощью! Чувство, что он упустил в своей тщательно налаженной жизни что-то бесконечно важное, больно кололо под рёбра.       Месье де Ленфен говорил, что он выжженное поле, на котором ничего не взрастёт; если это и было правдой, то сейчас Роже ощущал себя точно таким же полем.       Вся жизнь виделась зияющей пустотой, в которой время от времени глупо мельтешили люди, пела о несбыточном Аделин, бестолково звенели монеты.       Месье де Ленфен отвернулся от окна. Его лицо было мокрым, глаза припухшими.       — Какого чёрта вы всё ещё здесь? Идите к себе... к вашей супруге. Она, должно быть, с ума сходит.       Роже пошевелился, разминая затёкшее тело.       — О нет. Не сходит, месье.       — Откуда вам знать? Чужая душа темна, даже если вы живёте бок о бок. Если она не выказывает своих волнений, это ещё не означает, что их нет.       Это становилось забавным — месье де Ленфен воплощался в рыцарски ярого защитника Аделин, в то время как он сам был верным адвокатом месье де Лионкура.       — Вы любите её?       — О... — Роже замешкался. Никто никогда не говорил с ним на столь личные, интимные темы. — О, конечно, я высоко ценю её, как супругу...       — Я не понимаю ваших канцелярских изречений, ответьте мне на человеческом. Должно же быть что-то, что трогает вас в ней так, как ни в ком другом?       — Она поёт по утрам. Хорошо поёт.       — Вы завели её вместо канарейки? — ухмылка месье де Ленфена, исказившая его лицо, быстро померкла. — Но вы же делитесь с ней мыслями, чувствами? Вы хотя бы говорили ей об этом?       — Что я завёл её вместо канарейки?       Месье де Ленфен закатил глаза.       — Что она хорошо поёт.       Роже покачал головой. Этот трудный разговор выбивал у него почву из-под ног, делал столь открытым и уязвимым, как никогда прежде. Было непривычно и больно, как ступать босыми ногами по острым камням.       — А она — она вас любит?       На миг Роже будто увидел себя со стороны: непомерно худое, нескладное сложение, узкое лицо с нелепой, пусть и старательно уложенной паклей волос, сближенные к переносице невыразительные глаза, которые были едва видны за очками, и зубы, эти отвратительные выпирающие зубы. Кто-то действительно может полюбить вот это всё, это ужасное, ужасное?..       — Она вышла за меня замуж, — ответил он. — Этого мне было достаточно.       — Ваша жизнь, как буква закона, суха и безукоризненна, — сказал месье де Ленфен. — Однако отдаю вам должное, в каких-то вещах вы тоже довольствуетесь малым, но не в материальных, верно? А мне нет никакого дела до денег. Мой дед был богат, мой отец только сохранил и приумножил это состояние. Я никогда ни в чём не нуждался. Ни в чём. Разве что... — он вздрогнул и моргнул, будто очнулся ото сна, и воскликнул: — Господи, да ступайте же вы домой! Ступайте немедленно. Если вы не уйдёте сейчас же, можете больше никогда не заговаривать со мной, я вам не отвечу.       Роже поднялся со стула. Пока он бормотал слова прощания, месье де Ленфен искал что-то в верхнем ящике комода; наконец он достал блестящий револьвер.       — Возьмите. Я бы предпочёл, чтобы вы добрались до дома в целости и сохранности.       — Нет, лучше оставьте его для себя, — начал Роже и тотчас прикусил язык. Как двусмысленно это прозвучало! Перед глазами всплыли непрошеные картины, в которых месье де Ленфен с сардонической усмешкой приставлял дуло к виску, ко рту, к груди, а затем стрелял с жадностью и наслаждением, ничуть не уступавшим любовным. Нет, оставлять его наедине с оружием было чистой воды безумием. — Впрочем, дайте, дайте скорее! Благодарю вас. Не провожайте меня. И позвольте найти чего-нибудь выпить, у меня страшно пересохло в горле...       Заручившись согласием, он прошёл на кухню, проверил все ножи, снял с петли самый большой и острый и воровато засунул его за полу сюртука. Конечно, всего было не перепрятать: оставались ещё верёвки, мышьяк и прочее — и всё же так он чувствовал себя гораздо спокойнее.       Когда он возвратился домой, Аделин крепко спала. Даже не переодевшись в домашнее, Роже присел на край кровати. Плечо жены, охваченное шёлком ночной сорочки, было уютно и трепетно горячим.       — Я люблю вас, Ади, — произнёс он раздельно, почти по слогам. Язык одеревенел, не слушался.       Её веки дрогнули и разомкнулись.       — Что это на вас нашло посреди ночи? — спросила она не то удивлённо, не то сердито, и, откинув одеяло, потянула кверху край своего одеяния. — Ах, ну давайте скорее... Умираю, как хочется спать.       Попытка была нелепа, а результат предсказуем. Оставалось только улыбнуться, но вместо этого Роже со стоном прикрыл глаза, в которых щипало и жгло так сильно, будто их посыпали песком.