Песня о Лорене

За цветом бур, сокрытая от всех,

Проснулась птица козодой во тьме,

И песней-трелью зычною хотела

Всю смуту мысли растворить, за тем

Сквозь мрак спеша летела сесть на ветвь.

Вспоет она тогда в ночи бессветной,

Но только эхо крикнет ей в ответ.

Жажда и голод отдавались в глазах багряной пеленой ярости. Он не осознавал себя, не осознавал цель, с которой несется через кладбище вместе с остальными тварями. След гнили стремился за оравой созданий Первообманщика и с душащей хваткой ржавых цепей тянул зверя за остальными. Заполненная желчью слюна вырывалась ко рту, откуда, стачивая клыки, уже терзающие плоть десен ради насыщения кровью, выливалась и смешивалась с черным шлейфом стаи. Это омерзение еще сильнее взывало в нем гневливым чувством неудовлетворенности, разжигало ненависть ко всему вокруг… и особенно к самому себе. Ему были противны окружающие скелеты деревьев, лишенная растений почва под ним, стон рассекающего вокруг ветра, сжимающее горло и нос миазмами нелестных преображений атмосфера, отсутствие жертвы хоть живностью, хоть падалью, гул гончих — но больше всех он ненавидел свою невозможность найти утешение и покой. Он пожрал свою личность, и нелогичная злость, обида за упущение, скуку, объявилась в нем лишенной всякой формы стремлением к несуществующей цели. В краткий миг озарения, когда осознание смывало с очей пелену крови и позволяло взглянуть на жалкое, ничтожное положение обезумевшего зверя, он узрел цель этого путешествия. Стая неслась вдоль дороги, подло скрывалась в тенях, преследуя колонну всадников. Краткое видение с  единственным осознанием озарили очерненный ненавистью разум… Четырехкрылая птица, парящая в лучах порожденного ею же огненного ореола. Тепло озаренной божественным светом души. Доброта, жгущее почерневшее и голодное сердце. …но снова он впал в отчаянье. В тот миг растворившийся в исступлении разум смог отпустить пропитанную к себе ненависть. Нет: в нем пробудилась мотивация. Если же ему и было суждено утолить голод, то только золотой птицей. Она раздражала его, жгла плоть светом и им же сжигала душу, вопила, что ей не место среди мертвечины. Недоразумение ровно такое же, как ненавистная им собственная жизнь. Идеальная жертва, способная окончить пытку. Вновь больной разум пробудился, когда воины пришли на поляну и растеклись по ней в ожидании чего-то. Золотая птица воспарила в центре среди них, взмахами крыльев разливая сияние над головами. Стая, все еще сокрытая тьмой, начала сжимать кольцо вокруг ничего не ожидающих путников. Воздух заполнил запах гнили и сотряс звон цепей… Как бы подтрунивая над ним, голод даром адекватности провоцировал его вырваться вперед и первым устроить драку. Особенная ирония заключалась в собственной невозможности действовать наперекор воли стаи. Он мог лишь давиться едкими слюнями и удушаться ошейником, пока кольцо красных глаз ожидало времени для атаки. Последний луч света от крыльев птицы вмиг погас. Тогда тьма охватила весь мир. В это же мгновенье подлая длань Анхара в пастях оравы псов набросилась на людей круговоротом смерти и начала душить их. Заживо с жертв сдирали кожу с плотью, пока их наполненные агониями крики мешались со скулением и рыком. Это было драматическое выступление, подаренное богу лжи своему брату за небесами нотами отчаянья, страха и взаимной ненависти. Неспособные дать отпор воины могли лишь со слезами на глазах воздавать мольбы о помощи оглушенному музыкой богу. Ни одна капля крови не достигла его рта. Вместе с остальными он закружился в хороводе ихора и тьмы. Чтобы заткнуть противного врага навсегда, ему пришлось принять насмешливый подарок и доказать, что терпеть обиду за такое оскорбление он не будет. Превозмогание обезличенного тела рвалось через трупы в эпицентр столпотворения, где парила пронизанная скорбью птица. Красным светом очей он пожирал ее и насыщался духовно страданиями, кои охватили жертву тощими руками с длинными и острыми, как ножи, пальцами. Такое утоление жажды, впрочем, было лишь прелюдией к подлинному счастью, которое вот-вот настанет для него. Стоит лишь напрячь грузное тело и воспарить в небо. По инерции от закручивания он, наконец, выходит на нужную точку. Бесформенные лапы вырываются из черно-багряного потока, пасть раскрывается так, что ею он мог бы проглотить небеса, а горло наливается сладким предвкушением золотой плоти. Мгновение застывает, его тело поднимается над стихающим безумием смерти и устремляется прямо к заветной цели… Полет затянулся в бесконечное мгновение, когда вид золотой птицы улетал от него все дальше и дальше. С этим мир вокруг стал рушиться: черные звери вместе с трупами растворились в нарастающей тьме, а пейзаж леса из образов мертвых деревьев перетек в настойчивый шум ветра. Сам он начал ощущать себя более не в косном теле изголодавшегося животного, а в образе человека, лежащего под слоями одеял. Золотая птица улетела в недосягаемую даль и вспыхнула двумя изумрудами. Он проснулся и обнаружил себя в окутанном ночью шатре, сотрясаемом штормом и ливнем. Еще не покинувшее измерение сновидений сознание пыталось разобрать наваждение сна от реальности, которая была пронизана яростным шумом с улицы, сотрясанием огромного тканого полотна под напором ветра и тонкой полосой света, что едва освещала помещение откуда-то сзади. Когда бремя иррационального убеждения сбежало из тяжелых век, он, наконец, проснулся окончательно и обнаружил себя один посреди полной темноты погруженного в сон королевского шатра. С непониманием он стал осматриваться в темноте, пока не узрел причину своего пробуждения: чей-то едва различимый силуэт. В нем стало нарастать напряжение. В час кошмарного сна, к нему нагрянул черный дух. Глаза никак не могли ощупать объемы незваного гостя в пространстве, будто тот предстал пред ним плоской картиной. Пристальное внимание пришельца было приковано к нему, но никак не удавалось понять, чего вторженец хочет. Нет, дух не желал напугать. Его внимание было лишь ожиданием. Но вдруг оно резко пропало. Таинственная атмосфера присутствия чего-то иного растворилась в темноте и шуме бурной ночи. С тем и интимная близость к потустороннему свелась к конкретизированной яви. Потеря откровения отдалась горечью. Перед ним на коленях сидел по габаритам меньше среднего человек, и в тонкой полосе света он мог видеть лишь очертания костюма пришедшего. Тот носил длинный темный плащ с капюшоном, из-под которого торчала продолговатая маска, по форме напоминающая клюв. Плащ и темнота вместе скрывали его поверхность и не давали понять, играются ли на железе клюва искры света или же где-то там прячутся сверкающие глаза. Человек на коленях казался обезличенным. Погода притихла вместе с этими двумя. Ему почудилось умиротворение момента вне времени, которое не могло нарушить ничего, и сопровождалась застывшая секунда только слабым светом. Впрочем, из-за полного пробуждения в нем не было трепета перед секретом. Не было в нем и радости встречи с человеком, которого признал. — Приветствую, сэр Лорен, — прозвучал приглушенный голос из-за маски. Тот был спокоен, един с окружающей тишиной в нотах смиренности, и оттого прекрасен. Из-за высоты голос ощущался бесполым. Прежде чем дать ответ, он бросил взгляд сквозь ширму, за которой скрывалась комната с троном короля. Сейчас там было абсолютно пусто — лишь тускнеющий свет лампады отдавал в помещение с ним ту полосу света, служащую связью между течением времени и его полной остановкой. Он снова повернулся к гостю. — Сеньора… В его шепоте не было чувства, не было эмоции. Это был сухой факт, констатация свершившегося события встречи. — Прости. Я не смогла встретиться с тобой ранее. Сам ты бы не нашел меня в этой суматохе. — Ничего страшного, Эстель. Я не могу держать на тебе зла за это. Его сострадание было условным. Казалось, что такова роль друга — успокаивать близких. На такое Эстель могла ответить только молчанием. — Из всех шевалье в лагере я не встретил только тебя, — разрядил обстановку Лорен. — Король поручил мне важное задание. — Не секрет? — Я наблюдаю за Амануром изнутри. — О Атор, — удивленно протянул первый шевалье, — мне кажется, что это опасная работа для одного из Восьми. Вдруг тебя поймают? — Не поймают. — С тебя могут потребовать выкуп или того хуже… — Если меня не могут найти друзья, враги не найдут и подавно. — Под этими “друзьями” ты имеешь в виду меня? — Нет, — ответ был, как отрезан. После сказанной Лореном глупости вновь повисло молчание. — Лорен. Я живу в тенях. Ты никогда не узнаешь, что я нахожусь рядом. Эти слова не могли не напрячь. — Ты следила за мной? — Да. — Почему не сказала сразу? Почему до этого не встретилась? — Ты словно забываешь, кто я есть. — Ты? — рьяно вопрошался он. — Ты Эстель, мой друг. — Нет, я не Эстель. Я сеньор Этерье Рунский, шестой шевалье Восьми Лучей Сулии, советник короля и его черная тень. Никто не должен знать, что я женщина. Даже король. — Но ведь я знаю, что ты женщина. — Потому что ты мой друг. Как и Понтур. После этих слов она нырнула рукой под плащ, откуда вытянула медальон на цепочке. В приглушенном свете Лорен разглядел едва заметные очертания рисунка, который, впрочем, и так был ему известен: лисица и птица, закружившиеся, будто в танце. То был подарок Понтура вместе с экзотическим мечом, который сейчас скрывался во тьме под плащом. — Только вам известна правда. Вам и Астрофелю. — Мне до сих пор непонятна причина вражды между вами. — Про нее я не расскажу даже другу. В том был наш уговор — не раскрывать узнанных секретов. — Ты не доверяешь мне? — Это не вопрос доверия. Это вопрос нашего воинского кодекса. Разговор был слишком неловким для Лорена. Складывалось ощущение, будто он несет глупость за глупостью. Возможно, вкладывалась сонность, от которой разум не тяготел к пространным диалогам. Возможно, Эстель юлит и о чем-то не договаривает, хотя ему все фразы подруги казались предельно ясными и исчерпывающими. — Хорошо, я тебя понял. Но почему ты заговорила со мной только сейчас? Было много подходящих ситуаций, когда мы могли пересечься. — Не было. Достойный шанс выпал только сейчас. — Что в этой ночи такого необычного? — Я… Я не знаю, не могу сказать точно. Подобное ощущение можно только прочувствовать. Прости. И снова подлое молчание разорвало между ними связь. — Давай оставим эту тему. Лучше скажи, как идет жизнь в лагере. Из всех имеющихся шевалье, пожалуй, ты лучше всех расскажешь об этом. — Почему? — Понтур весь день висит на дереве и чешет старые истории, из Люзиньона ни слова не выдавишь, говорить с Изаром мне противно, Астрофель расскажет со свойственными ему занудством и скрупулезностью в неинтересных деталях, а спрашивать короля… Нет, Энрик точно ничего не знает. А ты, кажется, есть везде и сразу, да? Тебе должно быть все известно. — Возможно. А что говорить? Столько событий минуло за эти дни. Все в работе и заботах. — Мне кажется, что у армии сейчас нет забот. — Но они есть у тебя. Она прижала руку к своей груди, а притворный интерес Лорена к не самому интересному вопросу у него выветрился. Теперь настала пора Эстель задавать вопросы. — Есть. Не буду врать. — Поведаешь о них? Лорену было трудно собраться с мыслями в ватной голове, которая хоть и пробудилась, но стремилась обратно ко сну, когда ее заставляли усиленно соображать. — События прошлого месяца никак не хотят меня отпускать. Мне кажется, что воля случая приведет меня к той жизни, о которой я не хочу и думать. — Что ты имеешь в виду? — Грядет что-то великое. Я не знаю, готов я ли к нему. — Ты боишься этого? — Бояться мне противно. Скорее, я просто опасаюсь сожаления. — За что ты можешь сожалеть? — Тебе известен рассказ, который я передал королю? — Нет. — Ладно, но я не хочу повторять его вновь и вновь. Мне поведали новость о том, как фругунды заключили союз с парвизерами. Я чувствую, будто на скором совете все придут к выводу о необходимости пойти войной на Фругундию. Я не полководец и всей картины не вижу, но точно уверен, что поход на юг окажется тяжелым. — Но почему ты сожалеешь? Благодаря тебе нам известно об опасности. — Я опасаюсь фругундов. В их руках безграничная сила. Мне придется убедить в этом всех. Нет, не мне: всем нам, включая короля. Иначе Туру придет конец. — Мы все стоим на стороне короля. Если он решит, что нужно идти на войну, значит, и мы так должны считать. — Именно. — Я тоже опасаюсь войны… Но ты, Лорен, почему ее не хочешь? Ты ведь сильнейший воитель Изерана, не знающий поражений. Разве война для тебя не смысл жизни? Слова Эстель не были бы так жестоки, не случись с ним недавно диалога с Изаром. Высказывание подруги срезонировало с тем жестоким упреком в некрофилии. Злоба подтрунивала над ним ехидным ударом раздражения в глотку. — Я не кровожадный убийца, — его слова были очень громкими на фоне шепота, которым велся весь диалог. Фраза была переполнена раздражением, от которого становилось не по себе. Она явно опешила от такого резкого ответа. — Прости, я не хотела тебя задеть. — Без того тяжелый груз на меня свалился. А еще этот меч… Оба обратили внимание на покоящийся близ Лорена меч в ножнах. Шевалье приметил, как Эстель оказалась заинтересована новообретенным клинком. — Что с ним не так? — Ты не слышала? — О чем? — Он волшебный. — В нем сокрыто какое чудо? — В нем сокрыта душа девочки. — Атор… — растворился в тишине едва слышимый шепот ошеломления, подчеркнутый подносом ладони к месту, где под маской должен располагаться рот. — Я могу на нее посмотреть? — “Нее”? — Девочку. Она ведь как-то проявляет себя? — Мой сэр, позвольте… — неожиданно разразился из ночной тиши знакомый голос. — Айкливейн… — Мой сэр, пожалуйста, разрешите мне воплотиться перед леди Эстель. Такой поворот событий его крайне удивил. Неожиданное внимание подчиненной проявилось перед ним уже во второй раз. От такого сюрприза разгорелось любопытство. — Конечно. Я разрешаю. Краткая вспышка света, и две девушки, сокрытые в полутьме, оказались друг перед другом на коленях, отрешенные. Лорен не мог разглядеть эмоции на лице Айкливейн, сидевшей спиной к свету, но ее глаза точно были закрыты. Несколько секунд девушки сидели друг перед другом тихо, пока Эстель не потянулась рукой в сторону Айкливейн. Дева-меч никак не реагировала на то, как рука неловко крутилась перед ней и одергивалась назад, словно обрубая какое-то намерения. — Значит, ты слуга Лорена? — начала сближение Эстель. — Все так, миледи. — О Атор… Ты такая молодая. Для такой великой ответственности тебе надо быть действительно смелой и благородной, чтобы с достоинством исполнять свои обязанности перед хозяином. — Такова моя судьба, миледи, служить моему сэру. Я не вижу свою жизнь иной. — Я чувствую грусть в этих словах, Айкливейн. Служба без пререканий во имя чьего-то блага… В том нет счастья. Эта фраза будто вздернула Лорена. Айкливейн же, наконец, открыла глаза вспышкой зелени во тьме и посмотрела на Эстель. — Но разве меня кто-то спрашивал? — в голосе девы-меча дрогнуло отрешение. — Я лишь оружие. Если за маской скрывалась какая-то эмоция, то точно была забота в улыбке. — Твое отчаянье мне понятно. Все мы ныне заложники обстоятельств, но грусти предаваться не должны. Ты не заслуживаешь ее. Надо искать радость везде, где только можешь. Я надеюсь, ее ты найдешь в верной службе своему сэру. Лорен впервые почувствовал на себе взгляд Эстель. Он не видел ее глаз, но чувствовал их обволакивающее спокойствие. Теперь неловко стало ему. — Глубокие слова, еще и для меня. Я не заслуживаю такого внимания. — Мне неприятно смотреть на твои страдания. Я хочу тебе помочь. — Но почему? Что я такого сделала? — Ты теперь часть нашего братства, хочешь этого или нет. А мы все обязаны помогать друг другу. — Миледи, про какое братство Вы говорите? — Про Восемь Лучей. — Но разве цель Восьми не служение королю? — Мы едины в общем деле, которому теперь служишь и ты. Враждой пусть раздираются вассалы. — Простите, миледи, но чем Вы можете мне помочь? — Ты наверняка многое пережила и можешь о чем рассказать. Я с радостью выслушаю все твои проблемы. — Я не помню своего прошлого, со мной не о чем говорить. — Досадно, но разве тебе действительно нечего рассказать? Айкливейн что-то резко дернуло, и Эстель приметила это легким наклоном головы в сторону. — Как и думала. Не стесняйся. Я почувствую твою нужду выговориться и окажусь рядом. Ведь ты позволишь мне встретиться с твоей девой-мечом, Лорен? — А… — резкое обращение к нему было неожиданным. — Конечно. Всегда рад встречи с тобой, Эстель. Айкливейн, ты вольна делать, что хочешь. Он увидел, как ее лохматая головушка повернулась к нему, и он увидел искру детской радости в зелени ее глаз. Эту сентиментальность подтвердила и неловкая улыбка. Айкливейн будто бы хотела сказать «спасибо», но стеснялась. Лорен даже не знал, что испытывать от этого момента. Его охватила нерешительность и робость, отчуждение от непонимания выстроившегося настроения между собравшимися. Чуждо ему было и понятие о том, как выстраиваются отношения между двумя женщинами. — У вас золотое сердце, миледи, — с теплотой в голосе сказала Айкливейн. Она прижала свою руку к груди и снова закрыла глаза. Тогда же и рука молчащей Эстель, чья рука рассекала волны воздуха вокруг Айкливейн, коснулась плеча девы-меча. — И, Айкливейн… Можешь не звать меня на “Вы” и нарекать “миледи”. Зови меня просто Эстель. — Хорошо, ми-… Эстель. Голос Айкливейн был хоть и спокойный, но явно довольный. — Лорен, — резко обратилась к нему сеньора. — Я могу пожелать вам обоим только удачи в грядущих испытаниях. — Спасибо, — смог он лишь выдавить из себя. — Ах, а я чуть не забыла. Из-за спины она достала пару шерстяных носков, на которых Лорен посмотрел с легким непониманием. — Зима близится, а кожа обуви от мороза совершенно не защищает. Надень их, пожалуйста. А теперь я вынуждена удалиться. В рассвет мне возвращаться в Аманур. Он взял носки в руки, и, лишь попытавшись сказать «спасибо», увидел, как Эстель исчезла, а Айкливейн снова покоилась как меч рядом с ним. Резко поток ветра дернул стенки шатра и пронесся внутри прохладой, от которой Лорен затрясся. То, что сейчас случилось, не укладывалось в его голове. Все произошедшее будто было сонным наваждением, его не было на самом деле. Но рядом с ним лежала пара шерстяных носков, а пережитые в разговоре с Эстель эмоции до сих пор отдавались в нем послевкусием сладости и горести одновременно. В голове осталось много вопросов: почему Эстель скрывается, не снимает маску, о чем юлит, способна ли при такой близости к королю парвизеров убить его и тем закончить осаду… Еще и разговор с Айкливейн сделался неуютным, будто только сейчас благодаря Эстель он заметил в девочке человека. Даже если он давно принял, что Айкливейн не просто оружие, он все еще не понимал, как подобраться к ней ближе. Ему осталось лишь с громким вздохом упасть на шкуры и снова укутаться в них, скрыться от холода и попытаться уснуть под шум ярости ветра и неистовство ливня. В голове увядали воспоминания о встрече и той дреме, когда неистовый зверь напрыгнул на золотую птицу…