Лес Лаокэсо

С ветви чертополоха сорвалась колючка. На ногах зверей, в чьей шерсти запуталась, вынесло колючку из лесу. А дальше колючка огляделась и покатилась сама. Осенью цепляла листья, летом – цветы. Из низины взбиралась все выше и выше, а когда настигла солнце – ничем не уступала ему в красе. "Чего ты хочешь?" – спросило солнце. Все, кого оставила колючка позади, смотрели на нее изумленно. Они смотрели то на нее, то на небо, где рассыпались миллиарды звезд – нисколько не ярче колючки. Колючка долго молчала. А потом склонила свой взгляд в самый низ, где чернел лес.

***

Воздух в тесной маленькой землянке был пропитан запахом Скверны. Мао целую ночь силился сомкнуть глаза и зарывал нос в жесткую ткань верхнего ханьфу, чтобы спастись от нестерпимой вони и гнета приближающейся смерти. Но тяжелые веки вопреки желанию раз за разом открывались, чтобы вновь увидеть склоненную фигуру сестры над телом их названого отца. Она помогала Ванго поднимать голову, чтобы он сплевывал дурную кровь в неглубокую миску. Протирала его губы, которые не вымолвили ни слова с прошедшей ночи. Мао и Ванго ждали, когда уже все кончится, а Тяо – все еще – когда к ним придут на помощь. Но Ванго был совсем плох уже который месяц, и каждый среди Чжу знал, что его конец можно только отсрочить. Ванго был слаб всегда и, по слухам, покидал Лаокэсо лишь в первые годы после получения взрослого имени. В памяти маленького Мао он всегда безразлично провожал взглядом их мать, когда она вместе с остальными уходила на охоту. Воротившись, она отдавала своему названому мужу частичку Духа, чтобы того не одолела Скверна. Но когда Мао едва ли было пять лет, его мать не вернулась. Десятилетняя Тяо резко повзрослела, Мао бесконечно снились теплые материнские ладони, пахнущие дорогой, а Ванго так же равнодушно провожал уходящих на охоту людей и жевал жареных кузнечиков. Возможно, раньше Ванго был другим, до рождения Мао. Иначе как объяснишь болезненную синеву под глазами Тяо и отчаянное упрямство тесно сжатых губ? Мао не любил Ванго и, сидя в затхлой тишине, молчаливо ждал его смерти. Он не хотел, чтобы его кто-то спасал. Он впервые в жизни хотел, чтобы охотники не возвращались так долго, насколько это возможно. Рассвет ознаменовали трели птиц, необъяснимым образом пробивающиеся сквозь толщу земли. Мао вскочил со своего спального места, чтобы броситься к выходу, отодвинуть тяжелый камень от двери и выпорхнуть наружу. Но прежде его запястье схватила сестринская твердая рука, заземляя, удерживая его тут, на глубине нескольких чжанов от земной поверхности, освещенной лучами солнца. Хотя ее тело было истощено, взгляд не потерял прежней осознанности и справедливой строгости. – Не уходи далеко, сяо Мао. Я не могу за тобой сейчас присматривать. Мао гордился Тяо так же, как гордился своей умершей мамой. Он знал, что Тяо станет такой же сильной и смелой, как она. Но он не любил сестру хоть сколько-нибудь столь же. Смерть мамы не сблизила их, а будто вовсе отдалила. Мао был уверен, что это тоже из-за Ванго. И все же он постарался ласково улыбнуться, чтобы подарить изнеможденной сестре хоть немного тепла. – Конечно, Тяо-мэй. За столько лет Мао ни разу не выходил за стены шершавых стволов и спутанного кустарника. Старшие рассказывали о полях, разлившихся реках и полных рыбой озерах... но Мао видел в своей жизни лишь узкий ручей, который после дождя всегда засыпало листвой. Сначало Мао держала зарубка на дереве, дальше которой мама настрого запретила ему уходить. Потом это был зычный голос бабушки Чжэнву, который, казалось, мог цапнуть Мао даже на краю леса (однако береги Хранительница того, кто не откликнется на зов Чжэнву в тот же фэнь!). Но с годами бабушка стала все реже ругать Мао, а когда все же подзывала к себе, то подолгу всматривалась в его лицо. – Сяо Мао! А ну-ка подойди ко мне. И Мао, только выползший из хижины, покорно и тихо повернул к бабушке, сидевшей у костровища. – Показывай голову. Совсем вы с Тяо раскисли! Она хоть косы себе плетет, а в твоих волосах поди уже вши завелись. Мао подставил голову чужой цепкой пятерне и с наслаждением вдохнул воздух, когда нестриженные ногти размашисто провели по коже головы. В благодарность этой ласке Чжу Мао даже не хотел спорить, что еще не было ни дня, когда он забывал чесать себе волосы. – Лао Чжэнву, – тихо вздохнул он, не поднимая глаз. – У нас заканчивается еда. Я бы хотел собрать ягоды для Тяо-мэй. Бабушка шумно втянула воздух, однако возмущенное молчание так и не разрешилось. Она собственноручно заплела Мао косу и скрутила в гульку, закрепив одной из выструганных за утро заколок. – Если не потеряешь эту, я вырежу тебе ребристую, как хвост дракона, – стекшая по плечу ладонь легонько подтолкнула Мао к лесу. – Помоги сестре. Но дальше зарослей орешника не уходи. Мао склонил голову еще ниже и только после этого позволил себе отвернуться от самой старшей Чжу. За свою жизнь Чжэнву видела больше семидесяти весен и из них только последние семь совсем не выходила на Охоту. Ее иссохшие конечности становились удивительно проворны, когда Чжэнву позволяла темной ци пропитать свое тело. Ее молочно-белые глаза могли видеть то, что было неподвластно острому детскому зрению восьмилетнего Мао. Сознание Чжэнву было ясным, даже когда изо рта ее безостановочно лились самые сложные и опасные заклинания. "Воистину, Хранительница благосклонна к женщинам!" – думал Мао каждый раз, когда видел почтенную Чжэнву и болезного Ванго вместе. Подхватив с земли глиняную миску, Мао сначала направился к речке, чтобы на одном из влажных камней тщательно стереть с нее грязь. Подставив лицо утреннему солнцу, Мао омыл его, избегая линии волос, чтобы не испортить работу лао Чжэнву, а после вспорхнул с камня и направился в запретные прежде пределы леса. При виде новых и доступных для исследования солнечных полянок и не обглоданных другими детьми Чжу кустарников, мысли Мао быстро очистились от воспоминаний прошлых ночей. Теперь он мог находиться здесь совершенно один, в отсутствие контроля строгой Тяо и ленивого взгляда насмешливого Ванго. Миска быстро наполнилась голубикой, но, прежде чем возвращаться к Чжу, Мао решил сам наесться вдоволь, чтобы оставить сестре все собранное и не претендовать на него. И вот, спустя шичэнь своего маленького путешествия, вовсе позабыв обо всем, Мао лежал на спине, широко раскинув руки, наслаждаясь теплом солнца, свежестью леса и покоем одиночества. Чужой вскрик выдернул Мао из блаженства полудремы. Птицы стихли, а прежде замедлившееся время вновь родило тревогу в детском сердце. Нет, это не был страх за близких ему людей. Ведь вскрик в действительности был чужим — незнакомый мужской голос, пропитанный болью и ужасом. Мужчина кричал снова и снова, замолкая едва ли на фэнь. Опустив взгляд и прижимая миску к груди, Мао аккуратно переступал через скрюченные корни деревьев, стараясь не вслушиваться в стихнувший лес и разрывающие голову крики. Маленький Мао понимал, что это Чжу вернулись с охоты, а значит, Ванго подарен еще один шанс на жизнь. Тяо сидела на бревнышке у костровища – там, где утром Мао окликнула бабушка. Сестра ссутулилась, уперев локти в колени, но не комкала подол, как делала это прежде. Только услышав шелест торопливых ног, Тяо разжала побелевшие от напряжения губы и обернулась. Мао, что сорвался на бег, как только увидел сестру, нырнул к ее руке, обхватывая и вжимаясь всем телом. Под ухом гулко бухало сердце, но во взгляде, что насупленная сестра вновь устремила перед собой, ожесточилось упрямство. Мао, не добившись ответного взгляда, понурил голову, тоскливо смотря в доверху наполненную ягодами миску, до этого такую желанную, а теперь оказавшуюся совсем не нужной и лежащую прямо в ногах Тяо. В уголках глаз скопилась влага. Мао не мог объяснить, почему именно эта мелочь вызвала у него первые слезы, но ему отчего-то стало нестерпимо жаль себя. Опустевшая поляна казалась огромной и неуютной. Яркое полуденное солнце, безразличное к чужим страданиям, освещало лишь вход в землянку, не заходя во тьму. Мао хотел встать и задвинуть дверь, запирая внутри всех присутствующих, затыкая огромным камнем этот нескончаемый вопль, но не мог даже расцепить потеющие ладони. Так они сидели вместе еще с палочку благовоний, вслушиваясь в чужой крик и сжимая друг друга в объятиях. – В этот раз почему-то так долго... – пожаловался Мао в новой попытке разделить с сестрой свой собственный страх. Ладонь, которой Тяо накрыла впившуюся в ее плечо руку, оказалась влажной. Пальцы двинулись в короткой ласке, и сестра кивнула, больше стараясь приободрить саму себя, нежели Мао. – Лао Чжэнву предупреждала, что папе придется непросто. Не бойся. Папе помогут. Она мягко сжала чужую ладонь, но подскочила в тот же миг, когда из землянки донесся вскрик Ванго. Повиснувший на руке брат не дал Тяо броситься к дверям, и вынужденное бездействие исказило ее лицо болью и ужасом. Сквозь невозможные крики чужака они оба разобрали негромкий болезненный стон, едва слышимый из мрака земли. Тяо сделала пару шагов вперед, протаскивая за собой брата. Мао тянул ее вниз, не думая о чужой боли, практически лежал коленями на ее ступнях. Потные ладони скользили по коже, вновь и вновь забираясь под рукав ханьфу. Мао тянулся вверх, силясь поймать взгляд сестры. – Тяо-мэй сама сказала не бояться! А сейчас убегает от меня. Явный и бесхитростный упрек в словах Мао подействовал на Тяо, словно укус. Она вскинулась, опаляя Мао взглядом, полным осуждения и неприятия, и оттолкнула его, не контролируя силы. – Конечно, тебе бояться нечего! Ты не беспокоишься об отце и непонятливом младшем брате! Чжу должны заботиться друг о друге, а ты в такой момент не можешь даже посидеть спокойно! Каким же несносным ты растешь, Мао! Мао опустился на землю, чувствуя под своими ладонями раздавленную мякоть ягод. Волосы на затылке неприятно тянула сползшая вниз заколка. Глаза мгновенно наполнились жгучими слезами обиды, болью разрезавшими припухшие веки. Изо рта тут же вырвался сдавленный всхлип, тонкие плечи задрожали, знаменуя начало истерики. Тяо смутилась, сразу же пожалев о сказанном, а ее взгляд на мгновение наполнился теплом раскаяния. Крики под землей вновь стали тише, но теперь их заглушал плач девятилетнего брата. И вот, когда Тяо была готова утешить брата, отдав ему тепло своих ласковых и сильных объятий, а Мао – их принять и, конечно же, простить, из-под земли вновь раздался глухой стон. Время будто остановилась, Мао растерянно поднял взгляд, смотря на Тяо, так и оставшуюся на расстоянии шага от него. – Сяо Мао, просто подожди меня, хорошо? Тяо так и не дождалась ответа, быстро отворачиваясь, чтобы уже спустя мяо погрузиться во тьму земли. Мао остался один, зябко поводя плечами посреди наполненной солнцем поляны. Но уже спустя половину фэня к нему пришло осознание – он с силой растер заплаканное лицо, вконец портя работу лао Чжэнву, так до этого бережно сохраняемую. Заколка выпала и треснула под ступнями, когда Мао встал на внезапно наполнившихся силой ногах. Он бросился прочь в лес, подгоняемый злостью, обидой и страхом. Хлеставшие по щекам ветви деревьев и впивающиеся в ноги колючки кустарника лишь подпитывали его, принося странное облегчение. Крики уже стихли, но Мао все еще бежал, растрачивая столько дней копившееся напряжение. В конце концов, он добежал до реки, в несколько раз шире той, которая протекала совсем рядом с их поляной, и направился вдоль нее, постепенно переходя на шаг. Бредя вдоль берега, он медленно восстанавливал дыхание, утирая оставшиеся слезы. Медленное течение воды и песни птиц успокоили его, подействовав так же, как ягоды, съеденные утром после бессонной ночи в землянке. Найдя нагретый солнцем пятачок земли, Мао лег на землю. Опухшие веки были тяжелы, а яркий свет бил в раздраженные слезами глаза. Уткнувшись лицом в душистую траву, он закрыл глаза, вдыхая носом запах земли и речного ила. Мао проснулся от крика ночной птицы. Одно это его так испугало, что он тут же вскочил на ноги, испуганно озираясь заспанными глазами. Лес еще не погрузился во мрак, оставляя место предзакатному солнцу на полянках и берегах реки, но из тьмы густого леса уже выглядывала ночная тьма. Мао застыл, как пойманный в ловушку зверек, загипнотизированный чернотой корней деревьев и чащоб кустарника. Но с каждым мгновением тьма наступала все ближе, вынуждая сознание девятилетнего ребенка искать путь для отступления. Мао помнил, что шел вниз по течению реки, поэтому побежал рысцой вверх, в надежде увидеть знакомые места и вовремя свернуть. А что делать, когда придется уйти вглубь чащи леса, он пока что не знал. Из золотого небо стало совсем красным, и, несмотря на ясную погоду, ночь наступала безжалостно быстро. Мао не замечал в прибрежных камышах и корягах ничего для себя знакомого и бездумно несся вдоль реки, понимая, что совсем скоро тьма коснется его. Внезапно ему показалось, что слышит, как кто-то тихо вздохнул, произнося его имя. Это заставило его застыть, всецело обращаясь во слух. – Мао! – еще раз повторила тьма, и мальчик обернулся. Перед ним стояла женщина в сильно поношенном ханьфу. В сумерках цвет ее кожи был схож с блеском серой глади воды. Выбившиеся волосы обрамляли узкое знакомое лицо. Линия рта была искажена скорбью, а узкие глаза внимательно смотрели на мальчика. – Мао! Мао дернулся, пятясь назад. В нос вновь ударил запах Скверны, сейчас казавшийся не реальностью, а какой-то галлюцинацией. – Мао! Перед тем как упасть, Мао видел, как демоница скакнула к нему, протягивая вперед руки, будто пытаясь уберечь от падения. Но Мао уже с головой погрузился в воду, уносимый подводным холодным течением. В легкие затекла вода, а нос заполнился гнилым запахом ила. Не чувствуя опоры, Мао закричал во тьму воды, выпуская пузырьки воздуха. И когда сознание уже начало покидать его, мальчик ощутил резкую боль от удара в живот. С вернувшимися силами мальчик забарахтался, цепляясь за скользкий ствол коряги и тянясь вверх, к воздуху. Кислород обжег легкие, а руки погрузились в прибрежный ил. Выхаркивая изо рта воду, Мао на четвереньках выполз на берег. Зрение постепенно возвращалось к нему, и, поднявшись на ноги, Мао обнаружил, что находится на противоположном берегу в полной темноте. Мальчик беспомощно вглядывался во тьму, но отчаяние все теснее сжимало его сердце, подталкивая на совершение необдуманных глупостей. – Помогите! Помогите! – истошно закричал он, тут же ужаснувшись содеянному. Но было уже поздно. Его обнаженной шеи коснулся холод, а в ноздри ударил знакомый запах Скверны. Мао бы заплакал, если бы страх не вытеснил из него любые другие эмоции. Его тело подхватили за плечи, как пушинку, и бросили куда-то во тьму леса. Тут же над его головой раздался тихий смешок, и его снова подняли чужие холодные руки, так же незамедлительно бросая прочь от себя. Мао споткнулся и тут же попытался подняться, чтобы броситься бежать, но его вновь схватили, чтобы потом перекинуть в чужие руки, будто детскую игрушку. Мао истошно закричал, задыхаясь от истерики, каждый раз от нового удара. Голова его начала кружиться, а ноги ослабевать. Сознание медленно, но верно заполоняла мысль о неизбежной смерти. Внезапно кроны деревьев зашумели, а в ушах засвистел ветер. Мао едва ли мог все еще осознавать происходящее, когда руки, терзающие его, исчезли, а изнеможенное тело упало на землю. Мао обдало нестерпимым холодом, но уже в следующее мгновение пространство вокруг него опустело. Он не знал, сколько лежал в беспамятстве, но, когда очнулся, тут же побежал вперед, так же не осознавая себя. Тьма душила, и ноги несли Мао навстречу серебристым силуэтам. Он перепрыгивал корни, раздирал впивающиеся в бока ветви, а когда стопы врезались в податливое сплетение трав – он споткнулся. Земля под ним ушла вниз, и он, толком не ужавшись, проехался животом до самого подножия оврага. На одежду тут же налип мокрый песок. Услышав плеск воды, Мао поднял голову и обмер, завороженный покачиванием стеблей рогоза. От песка слезились глаза, и свет, льющийся с усыпанного звездами небосвода, обволакивал пушистые початки молочной дымкой. В легкие вместе с пронзительно свежим воздухом вливался терпкий аромат трав. Ветер играл с распушенными прядями, и Мао ощущал его льнущий к ушам шепот совершенно иначе, нежели тот гуляющий в высоких кронах тревожный свист. Резкий всплеск заставил Мао вскинуть голову и увидеть на том берегу собственное отражение – пару испуганно расширенных глаз. На поверхности воды пузырилось выроненное белье, в то время как незнакомый мальчик, пригнувшись к мостку, на котором сидел, обнимал перевернутую лохань.

***

Душную темень разорвал прерывистый и надрывный всхлип Тяо. Она сидела в углу, на лежанке, еще сегодняшним утром согреваемой телом младшего брата, и размазывала слезы по опухшему лицу. В ответ на чужие безутешные стенания в другом конце маленькой землянки поднялась Чжэнву, обозначаясь во мраке еще более темной тенью. Ее белесые глаза посверкивали от скудного пламени лучины, а тонкие ноздри едва слышно вдыхали сладковатый запах земли и сухой травы. Чжэнву захотела разделить эту ночь с маленькой перепуганной Тяо и не приходящим в сознание Ванго, но Тяо понимала также главную причину – Чжэнву опасалась, что девочка уйдет в ночь искать своего брата. И вот бабушка словно неусыпный страж уже половину шичэня старательно точила свой нож на куске кожи, а Тяо с каждым фэнем сотрясало от страха все больше и больше. И когда в обессиленное сознание вновь вошел образ брошенного на землю брата, из глаз девочки сами собой брызнули неконтролируемые слезы и горло схватил удушающий спазм. – Тяо. Тяо моргнула – и вот бабушка Чжэнву уже касалась ее головы своей шершавой рукой, клоня ее тело вниз, на теплую землю и сухую постеленную траву. Страх и чувство вины вновь полоснули сердце девочки, не позволяя обманчивому спокойствию и желанной ласке подавить себя. Едва выговаривая слоги, Тяо сдавленно застонала: – Мао... Теплая ладонь коснулась лба, погружая сознание в душную и беспамятную тьму.