Лес Лаокэсо

Дикий, первородный страх уже успокоился и свернулся клубком где-то в тайниках сознания, но Мао все еще ощущал на затылке холодное дыхание ночного леса. Он сидел на коленях и желал приблизиться к незнакомому мальчику – теплому и совершенно точно живому – и далеким огням зажженных окон домов позади него. Чужое лицо после мимолетного испуга тут же сгладилось – на нем осталась лишь тень недоумения, а в блеске округлившихся глаз зарождалось пытливое любопытство. Мао поднялся, ощущая чужой взгляд на своем промокшем, безнадежно испачканном ханьфу, и сделал пару быстрых шагов навстречу. Плеск воды привел незнакомца в чувства. Он размотал вившуюся вдоль колышка веревку и бросил Мао. Тяжелые сапоги тянули вниз, а держась за веревку бороться с течением было бы проще. Убедившись, что Мао воспользовался помощью, мальчик закатал штанины и плюхнулся в воду – вылавливать белье. Когда Мао подплыл к мостку, незнакомец уже заталкивал тряпки в лохань. От воды тянуло холодом, однако раскаленный дневным солнцем воздух еще не успел остыть после заката. В сером свете звезд не различались цвета, но очерчивались тени, выделяя горящие нетерпением глаза. – Ты что делал на том берегу? – было первым, что спросил мальчик. Из-за пережитого страха и волнения Мао не сразу смог оценить возраст своего собеседника. Его мысли подгонял холод и скользкая глина под непослушными ногами. Поэтому Мао с бездумной честностью ответил на вопрос так, как будто его допрашивала старшая сестра: – Я... Я убегал от демонов. На самом деле, мальчишка был мельче его и младше года на три. Конечности его были коротки, а щеки по-детски пухлы, несмотря на худость тела. Когда Мао полностью вышел из воды и поравнялся с поднявшимся с колен мальчиком, разница в их росте составила несколько цуней. – Врешь! – разлетелось над водной гладью. Мальчик тут же зажал себе рот ладонями, а лесная мгла ответила ему хлопанием тяжелых крыльев. Пару секунд оба молчали, вглядываясь в серые стволы, однако, когда с поля набежал ветер, вороша початки рогоза, мальчики зябко поежились. – Давай убираться отсюда. Потом расскажешь. Ухватившись на пару за края лохани, они побрели к далеким огням. Тяжелые ноги вязли в высокотравье, но хруст и треск ломающихся стеблей убаюкивал, словно шепчущий в волосах гребень. Мальчик спросил: – Тебе сколько? – Девять. А тебе? Они вышли из предлеска, и пространство вокруг них резко расширилось. От сильного степного ветра, бьющего прямо в лицо, колени Мао задрожали, а сердце забилось чаще. Под этим огромным звездным небом он ощущал себя неуютно и боязно, но вместе с этим восторг в расширенных глазах не мог укрыться от внимания незнакомого деревенского мальчишки. Приоткрыв от удивления рот, Мао смотрел на волнами расходящуюся от ветра высокую траву, на маячки домов на склоне холмов и больше всего — на крупные горсти звезд на небе. – И мне. Меня Цзанцзы зовут. Вернее, с утра – Цзы-цзы, а к вечеру – Цзан-цзан. Цзанцзы присмотрелся, какое впечатление на Мао произведет его остроумие. Но Мао все еще рассеянно рассматривал силуэты черных домов, высоко задрав подбородок, будто перед ним высились скалистые горы, а не невысокие плетеные изгороди. – А меня Мао, – коротко ответил он, зябко поводя плечами. Он догадывался, что даже если его впустят в чужой дом, чем-либо хорошим для него это вряд ли кончится. Чужие люди и для этих людей, наверняка, оставались чужими, и их страдания ничего не стоили. – Ты, наверное, из города, раз таращишься так. Отсюда в любую сторону далеко... Как же ты тут очутился? Ладно, не бери в голову, завтра поговорим. Отдай одежду, я со своей повешу. Вон там – мое окно. Иди потише, я тебя догоню. Цзанцзы стащил с Мао рубашку, а штаны тот сам отдал. Пока Цзанцзы возился с бельевой веревкой, Мао, вытягивая заледеневшие стопы в походке на цыпочках, скользнул вдоль изгороди. Из дома доносилось сопящее дыхание. Указанное окно чернело в темноте как огромное дупло. Мао скользнул к нему, поспешно цепляясь за деревянный подоконник руками. Он уже пробовал вскарабкаться наверх, мельтеша в воздухе босыми ногами, как вдруг от испуга рухнул на спину обратно, на мерзлую землю. Справо от него из-за тонкой деревянной перегородки выглядывала огромная звериная морда. Нечеловечески широкие ноздри жадно вдыхали ночную прогладу, а из-за толстых волосатых губ выглядывали желтые зубы. Зверь громко засопел, а затем забил ногами, стуча по земле огромными оленьими копытами. Мао отполз назад, прижимаясь к стене дома и во все глаза глядел на обычную гнедую лошадь. – Тш! – раздалось у его уха. Окончательно оглушенный, Мао бестолково смотрел на возмущенное лицо Цзанцзы. – Ты что, кобылу никогда не видел? Лезь давай. И, стоя позади Мао, Цзанцзы словно контролировал его движения, не позволяя двинуться в сторону, отличную от проема окна. Как оказалось, лошадь равнодушно жевала, привычная к ночной возне человеческих детенышей. Мао поспешно взобрался внутрь, опускаясь босыми и грязными ступнями на деревянный пол. Воздух был теплым и надышенным, практически сразу же Мао ощутил вокруг себя как минимум пять чужих спящих тел. Он инстинктивно пригнулся к полу и юркнул под холодное одеяло, когда в углу комнаты кто-то зашевелился, а потом и вовсе поднялся на локтях. В это же время Цзанцзы уже аккуратно прикрывал ставни, после собираясь также спрятаться под одеялом, но был остановлен недовольным шепотом. – Опять ты!... Снова холода напустил, глупый Цзы! Мальчик не откликнулся на брань, молча лег в постель, оттесняя Мао к стене, и лишь пару мяо спустя шепнул тому в ухо: – Спросонья, старая, перепутала. Женщины вздохнула и, поворочавшись, наконец успокоилась. В общее сопение вплелся ее клокочущий храп. Чужой дом ощущался слишком живым. Спустя фэнь Мао научился различать дыхание и даже улавливал доносящееся со двора ворчание животных. Мальчик, прижавшийся к его спине, активно сгибал и разгибал заледеневшие пальцы ног, но Мао впервые за долгое время ощутил всем телом жар – не болезненный, а застилающий мысли безмятежной дремой, жар единства и безопасности. Мао снилась река. Он плыл по ее дну, не встречаясь ни с камнями, ни с какими иными препятствиями. И только сверху, со склона берега на него глядели искривленные преломлением лица Тяо, Чжэнву и других соплеменников. Даже задиристый Сяолун прижимал ко рту сложенные воронкой ладони и звал его вместе со всеми через толщу воды: – Мао-о-о-о... Мао! Но Мао продолжал плыть по течению, не стремлясь подняться и спастись. Во сне его мысли снова затмевала жалость к самому себе: "Зовите! Зовите! Я уже не вернусь! Меня съели демоны и разнесли оставшиеся крохи моего тела по всему Лаокэсо!" – с детской мстительностью твердил он в унисон с чужими жалобными голосами. Но внезапно водная преграда оказалась взрезана чужими крепкими и уверенными ладонями. Мао сразу узнал силу той, кто спасла его в ту ночь, и все внутри него сжалось в испуганный комок. Его тело как пушинку подняли с глиняного дна наверх, в жар полуденного солнца. На чужих вытянутых руках Мао покорно свисал – беспомощный промокший зверек, – а в его слезящиеся глаза смотрели чужие, как мрак черные глаза Хранительницы. Его вновь дернули вверх, а затем отбросили в сторону, как будто вновь решили поиграться. Но теперь вместо Чжу, леса и воды перед ним стояла незнакомая старая женщина, а из-за углов комнаты выглядывали детские лица – похожие друг на друга, будто мучные лепешки. – Цзы, ты кого привел?! Первое оцепенение прошло, и Мао рванулся к окну, но споткнулся о тело едва проснувшегося Цзанцзы, больно подворачивая ногу. Двери в комнату распахнулись, пропуская внутрь отца и мать семейства в одних лишь нижних одеждах. Мао позабыл о жгучей боли и, распахнув ставни, в одних лишь штанах бросился в рассветный сумрак. Пугаясь людей, шума и света, Мао выбирал дорогу по наитию и наконец вбежал в густые заросли рогоза. Приникнув к земле, Мао застыл, вслушиваясь в шелест ветра. В золотой дымке утренних лучей лес был покоен и тих. Хотя деревья стояли плотно, свет позволял вглядываться на несколько чжанов вглубь, и спустя пару фэней Мао вздохнул свободно: никто не следил за ним. Но от этого нечто заскребло в груди. К мостку, где вчера полоскал белье Цзанцзы, подошли женщины. Они тоже стирали. Из-за закатанных рукавов показалась смуглая дряблая кожа, у лба пушились выгоревшие на солнце пряди. Мао не смог бы сказать, что они живут в достатке и сытости, но от них исходили естественные сила и здоровье. То же самое он чувствовал в голосе Цзанцзы, которого до сих пор плохо рассмотрел. – А сын Веснусшчатых этим утром домой найденыша привел. Говорит, с того берега приплыл. – В лесу, стало быть, заплутал? – Еще хуже! Мальчишка говорит, что найденыш, вроде как, из города. – Да это ведь больше суток пути. К тому же мужику, а не ребенку. – То-то и оно. Цяо-цяо говорит, что наверняка напали на их повозку, вот ребенок и потерялся. – А найденыш что говорит? – Ищут его! Наговорившись, женщины ушли. Лес мерно дышал, а от голода и усталости у Мао заболела голова. Почему-то щипало веки. Мао вскинул голову от глухого звука. Это дно чаши ударилось о доски, когда внезапно возникшая женщина поставила ее на мосток. Подняв голову, она посмотрела точно в сторону мальчика. Его выдали потревоженные початки рогоза. Женщина повернулась к лесу, и чем дольше она молчала, тем глубже становилась тень в углах ее рта. Она в последний раз бросила взгляд в сторону зарослей и направилась по тропке к деревне. Даже на тыльной стороне ее ладоней темнели веснушки. Хотя с каждым фэнем солнце поднималось все выше, стылая земля продолжала забирать из бледного полуобнаженного тела остатки тепла. Но Мао не мог заставить себя подняться, покинуть свое бесхитростное укрытие и побрести в таком виде куда глаза глядят. В этом мире у него не было ничего, а мысль вновь войти в лес и попытаться отыскать дорогу домой, пока солнце еще даже не достигло зенита, теперь казалась вполне разумной. И только он собрался с духом вновь переплыть речушку, как знакомый звонкий голос вновь перевернул все его планы: – Мао! Мао! – кричал, сложив ладони в воронку, вбежавший на подмосток маленький Цзанцзы. Черные волосы блестели на солнце, словно были вымазаны маслом. Короткие загорелые ноги раскачивали тело при каждой попытке дозваться до Мао. Казалось, Цзанцзы был чем-то взбудоражен, но в его глазах не было ни страха, ни признака тайного умысла. В конце концов, Мао с самого начала поверил ему, не подозревая сына чужого рода ни в чем плохом. И с тихим шорохом рогоза он поднялся на оледеневших ногах, тут же привлекая к себе внимание. *** – Ливень восьмидесяти тысяч клинков! Вшу-у! – от звучного хлопка мешок, перетянутый в двух местах бечевкой (наподобие головы и живота), свалился со скамьи и укатился к подножию холма. Солнце пекло так жарко, что ни один из мальчиков не бросился его поднимать. Цзанцзы устроил на колене кусок бересты, которым нанес "мешковатому" человечку сокрушительный удар, и, множа дыры, повторил лезвием ножа нацарапанный иероглиф. – А раньше у меня была коллекция из настоящих талисманов! – вздохнул он. – Мать с бабкой постоянно на меня ругались, что я их таскаю. Да ведь я забирал их, когда заклинатели уже новые развешивали! Я их прятал в коробку, а коробку – в корнях дерева. Только оно сухое было. Ну и... молния в него ударила. Цзанцзы вздохнул. Волнение первого дня улеглось еще ночью, когда Мао окончательно было разрешено остаться, а его подушка начала соседствовать с таким же набитым куриными перьями мешком Цзанцзы. Но все же Мао отчетливо понимал, что его принимают вовсе не за того, кем он является на самом деле. И его домом в представлении Яньцяо – тихой матери Цзанцзы – и властной бабушки Мэйли вовсе не являлся темный лес Лаокэсо. Мао смотрел на вырезанные иероглифы и вспоминал тонкие киноварные линии, появляющиеся под мазком пальцев Чжэнву. Но ему не хотелось ни раскрываться Цзанцзы, ни убеждать его, что самостоятельно он точно не нарисует талисман. – А эти талисманы, – Мао кивнул на изрезанную ножом бересту, – для чего были? – Они от демонов леса. При этом мальчик вскинул голову и посмотрел в сторону темнеющих за рекой вершин деревьев. Это был особый жест, повадка, которую Мао находил в каждом жителе этой деревни. Цзанцзы повернулся к Мао и принял вид заботливого старшего. Его родители, поверив в им самими выдуманную историю о потерявшемся и осиротевшем мальчике, относились к Мао осторожно и сочувственно. Его молчаливость они считали свидетельством душевной травмы, а незнание простейших вещей принимали за слабость ума. Цзанцзы позаимствовал их снисходительно покровительственный тон и с удовольствием отвечал на любые вопросы Мао. – Говорят, издревле в лесу живет племя темных заклинателей. Они крадут из деревень детей и приносят их в жертву хозяину леса, за что тот дарует им бессмертие. Наша деревня ближе остальных лежит к лесу, и заклинатели школы Юйлу приезжают с новыми талисманами каждый месяц. Правда... обычно это только ученики. Многим здесь снятся кошмары, однако за последнее десятилетие еще никого не утащили в лес. В этом застывшем степном пекле с реки пахнуло внезапной прохладой. Будто чьи-то холодные ладони коснулись шеи и щек Мао, поднимая его как в том сне высоко над землей. В своем сознании он и правда на несколько мгновений лишился земной опоры и чувства течения времени. Обеспокоенный молчанием друга, Цзанцзы привстал на локтях, заглядывая тому в лицо. Мао сидел, сдвинув ноги и съежив плечи, и неотрывно смотрел в сторону темнеющего леса. – Неужели они бессмертны? – тихо спросил он, едва разлепляя губы. Цзанцзы посмотрел на Мао с сочувствием, приняв за испуг горький шепот. От его непонимания веяло так сильно... чем-то чужим. Стылый ветер стеснил грудь. Но, когда Цзанцзы бережно обнял его руку, схватившаяся на сердце изморозь вмиг растаяла. Мао почувствовал, как от этого мяклого тепла его зрение затуманилось. Цзанцзы прижал его к себе. – Сяо Цзы, сяо Мао! Вы где? – раздалось со стороны дома. На деле матери Цзанцзы ничего не стоило найти детей у места их постоянных игр. – Идите обедать. – Матушка, я вовсе не голоден, – отлипнув от Мао, скрепуче канючил Цзанцзы. – Опять яблок наелся? Да у кого ты их таскаешь! Кончай упрямиться, суп стынет. – Да разве это суп? Кур с того месяца не забивали, в этом супе одна редька... – Паршивец! Перебил себе аппетит, а теперь споришь? Сяо Мао, бабушка печет отцу лепешки в поле, беги, попроси ее дать тебе одну к обеду. – Ну матушка! – А ты, раз такой сытый, иди покорми кобылу. Поживее, Цзан! Мао не требовал повторять дважды. За спиной еще доносились капризные возгласы Цзанцзы, который решил поспорить с матерью из-за не понравившейся ему еды, когда Мао уже достиг приоткрытой кухонной двери – источника сладкого запаха жареного риса. Мао каждый раз со стыдом вспоминал, как, возможно, подозрительно вел себя, когда в первый свой раз слизывал с пальцев прилипшие зернышки риса, казавшиеся ему слаще меда лесных пчел. После сушеных ягод и корений, жесткого мяса диких кроликов и созревших птичьих яиц, еда семьи Цзанцзы более всего походила на позабытый вкус материнского молока. Даже самая простая похлебка из редьки была дополнена кусочком маньтоу. И после нее никогда не болел живот. В дыму пара от нагретых камней фигура бабушки Цзанцзы на мгновение напомнила ему Чжэнву. Старая женщина как будто не замечала застывшего в дверях Мао, продолжая сидеть, всецело занятая своим делом. Вот только в руках у нее вместо талисманов или ножа были деревянные палочки, которыми она изредка помешивала овощи внутри закипавшего хого. Голос Мэйли окончательно привел его в чувства. – Пришел за лепешкой? Бабушка Цзанцзы была строгой или хотя бы сварливой. Но отчего-то Мао вовсе ее не боялся, хотя и Мэйли, и Яньцяо, похоже, думали иначе. В отличие от спокойной и величественной Чжэнву движения Мэйли были торопливы, взгляд быстр, а язык остр. Она могла с легкостью бросить в Мао неосторожное слово, а Цзанцзы и вовсе дать затрещину или шлепнуть по заднице. Несмотря на все это и даже вопреки страху оказаться раскрытым и прогнанным, Мао ощущал рядом с ней себя гораздо спокойнее, чем под уверенной рукой Чжэнву. – Да, лао Мэйли. Мао склонил голову, опуская руки на колени. Мэйли некоторое время молчала, рассматривая его, фыркнула, тут же отворачиваясь к прикрытым полотенцем лепешкам. – Такой бледный. Мао вздрогнул, сжимая губы вместе. Хоть Мэйли и повторяла это каждое утро, каждый раз ему было страшно как в первый. Только побывав за пределами, он понял, чем именно внешне казались отличными Чжу. – На. Он осторожно принял из чужих рук теплую лепешку с прожаренными до золотистой корочки сторонами. Рот привычно наполнился сладкой слюной. Поджаренный рис все равно лип к рукам – настолько он был сладок и тепл. – Ешь здесь. Не бери пример с Цзана. Кушай спокойно. Мао кивнул и присел рядом с Мэйли. Прикрыв глаза, он медленно поглощал лакомство, вдыхая запах кухни, сушеных чайных листьев и готовящихся в хого овощей. Солнце заливало наполненную влажным паром комнату, и вместе с тем душа Мао трепетала от детского сакрального ощущения празднества. И сейчас он выгнал все мысли и подозрения о том, что рано или поздно все это может кончиться. – Бабушка, так ведь и Мао-мао себе аппетит перебьет, – спрятав за почтительностью упрек, возразила увидевшая эту картину Яньцяо. Мэйли смутилась, но ответила сердито: – Ребенку с хорошим аппетитом нельзя его сбить очередностью полдника и обеда. Скажи-ка лучше, почему сяо Мао ходит как оборванец? У него что, одежды другой нету? Яньцяо оставила на столе плошку с просо и подошла к Мао, прощупывая его огрубевший от пота ворот одежд. – Это тебе Цзы-цзы отдал? Великовата. Пока новую не сошьем, походишь в его старой одежде. – Погляди на эти сапоги! Они с Цзаном их в требуху истоптали. – Бабушка, тут ведь только подошву гвоздем подбить... Но это правда. Поедем на следующей неделе в город? Обе женщины посмотрели на Мао, и тому ничего не оставалось, кроме как смущенно кивнуть. *** – В город? – переспросил Цзанцзы, подаваясь вперед. В жарком пламени костра его щеки окрасило пунцовым, а в прядях вспыхнули золотые искры. – Значит, в этот раз отец меня не возьмет, – разочарованно вздохнул он. – Попрошусь, но он и прежде неохотно брал меня с собой. В город, говорит, занимаешь одно место в повозке, а из города – целых два. Ты же возьмешь для меня сладости? И его темные и глубокие, будто у лошади, глаза жгли Мао жарче костра. – Что именно мне взять? – уточнил Мао, отвечая смущенной полуулыбкой. Он аккуратно счищал с кузнечиков жесткие крылья и выкладывал на раскаленнный камень кончиками пальцев. Их выжившие собратья все еще трещали в высокой траве, закладывая уши привычному к подземной тишине Мао. Сидя под россыпью звезд, в круге тепла костра и внимания верного спутника, он мог лишь сожалеть о тех весенних и летних ночах, от которых он с сестрой прятался под душным земляным сводом. Сам он не испытывал от новости о скорой поездке в город ничего, кроме скрытого беспокойства. Но он привычно старался подавить росток страха, игнорируя притихшую тревогу, как и верхушки темного леса за спиной Цзанцзы, заметные даже через марево тепла костра. – Бобовую булочку! Или яичный пирожок! – Цзанцзы подавился слюной, так самозабвенно отдавшись фантазиям. В тот миг, когда они смолкли, сквозь треск кузнечиков (что в траве, что на камне) они услышали поскрипывание фонаря. Сметать следы преступления было поздно, потому дети, не сказав ни слова друг другу, синхронно выпрямились и смиренно выждали, когда шаркающие шаги остановятся над оврагом. – Добрый вечер, дядюшка Чжэнжэнь! – нестройно, но шумно поприветствовали они соседа. Чжэнжэнь, заспанно щурясь, с фэнь рассматривал детей. – Что это вы тут делаете? Кузнечиков жарите? Дома что ли не кормят, раз вы подножным кормом промышляете? – грозно вопросил он. – Что вы, дядюшка, – елейно пропел Цзанцзы. – Я всего-то Мао деревенские забавы показываю. Наберем кузнечиков, а завтра рыбачить пойдем. – Балда! Рыба клюет только на живых. А запахом жареного... вы ее только распугаете! Бросив на Мао взгляд из-под косматых бровей, Чжэнжэнь пробурчал: "Не засиживайтесь у реки" и поковылял к деревне. Цзанцзы держал спину ровной, пока стрекот не перекрыл скрип фонаря. Шумно выдохнув, он уронил голову на плечо Мао. – Не расскажет, – произнес он с плаксивым облегчением, будто спасся от неминуемой гибели. Затем Цзанцзы потянул носом воздух. – Уже готово? – Да... – ответил Мао, аккуратно сдвигая прожарившихся кузнечиков на оборванные рисовые листочки, хотя голова Цзанцзы ему сильно мешала. Жареные кузнечики были хрустящими и лично Мао напоминали вкус лесного зрелого ореха. Вместе с сестрой до болезни Ванго они часто ловили их на поляне в последних лучах солнца. В лесу их было мало, и времени на их поимку и зажарку тоже. Но сейчас они казались таким же вожделенным лакомством, несмотря на недавний ужин, состоявший из теплого риса и жареных бобов. Цзанцзы пискнул от удовольствия, когда обволокшая сухое тельце слюна разлила на языке вкус. Жмурясь, он улыбался жующими губами и торопился запихнуть в рот очередного кузнечика, не проглотив предыдущих. – Я наелся, – засмеялся он, ложась на спину и закладывая руки за голову. При этом Цзанцзы лег не ногами к костру, а параллельно спине Мао, заставив его оборачиваться, когда бы Мао захотелось поймать его лицо. Цзанцзы смотрел на Мао так внимательно, что тот, почувствовав неловкость, устроился на траве рядом, подставляя плечо костру. Лицо же Цзанцзы огонь освещал до золотистого сияния. – Матушка и бабушка сказали, что ты можешь жить у нас, сколько захочешь. Ты ведь останешься? Знаешь, это было бы очень здорово. Ты мне очень нравишься. Слова Цзанцзы были столь просты, что в первый фэнь Мао мог ощущать лишь тупое оцепенение, как от столкновения лбом с поваленным деревом во время невнимательной прогулки. Но смысл незамысловатого признания Цзанцзы стремительно достиг сознания Мао, выбивая почву из-под согнутых коленей. Хотя половина лица Мао была скрыта мраком, другая обнажала беззащитный румянец волнения и блеск светлых глаз. Легкие заполнял сладкий и душный запах костра, а весь мир будто застыл в ожидании его ответа. – Я хочу быть твоим другом. Навсегда, пэн-ю Цзан! Мао улыбался, хотя его бок уже начало распекать опаляющим жаром. А ноги затекли так, что через несколько фэней Цзанцзы пришлось разгонять кровь под слабые стоны Мао и жалобы о тысячи вонзившихся иголок. Нашумевшись, они улеглись. Но это не значило, что Цзанцзы смолк совсем. Охрипшим от смеха голосом он вдумчиво и певуче рассказывал Мао обо всем на свете, будто не оставлял надежды пересказать свою жизнь целиком. Когда чужая ладонь мягко обхватила руку Мао, тот сжал ее в ответ. Хотя пламя костра докрасна пекло правый бок, в то время как от мокрой травы спину насквозь пронизывал холод, на душе у Мао было покойно и тепло. Он пытался сосчитать звезды, что, не оттененные ничем, казались такими близкими, а, когда сбивался, переводил взгляд на склоненное к нему лицо и перебирал веснушки, скакавшие над болтливым ртом. Лишь на исходе часа крысы, когда мальчишки поднялись, чтобы притоптать тлеющие улики, со стороны густых зарослей рогоза по воде пошла рябь. Весь следующий день их качало от недосыпа. Однако даже в таком вялом состоянии (а может и из-за него) Цзанцзы, перебегая по доске вечно вязкое место на дороге, шлепнулся в грязь. За прошедшие дни Мао так и не понял, отчего Цзанцзы так сильно боится получить нагоняй за испачканную одежду. Но вечером Цзанцзы все равно уговорил Мао пойти на стирку с ним. – А если дядюшка Чжэнжэнь снова проходить будет? Если ты пойдешь, он точно матери не расскажет! Ну прошу-у! Мао решил, что лучше не портить отношения с тем, с кем делишь одеяло. Они снова вылезли в окно, когда вздохи и ворчание бабушки Мэйли сменил раскатистый храп. Цзанцзы снова, нащупав перекладину под домом, выудил ком одежды. Мальчишки рысцой пересекли поле, не давая росе прилипнуть к голым стопам, и спустились к самой реке. Цзанцзы сел на край мостка и начал щедро полоскать штаны прямо в реке. Хотя от поверхности воды разлетелись брызги, Мао почувствовал, что отчего-то холодом потянуло из-за спины. Мао инстинктивно обернулся и попятился назад, неловко преграждая путь к отступлению ничего не подозревающему Цзанцзы. Глаза, привыкшие к темноте, не могли выловить из сумрака источник опасности, но откуда-то взявшееся предчувствие неминуемой беды беспомощно кричало, как в ту ночь рождая внутри первородный страх. – Цзанцзы... – кровь стучала в висках, заглушая собственный шепот. – Бежим, Цзанцзы... Мальчик успел лишь поднять голову и посмотреть в глаза испуганному до чертиков Мао. Его лицо было совершенно спокойно, а глаза светились таким искренним непониманием, пока ноздри обоих мальчиков не заполнил гнетущий и тяжелый запах темной ци. Мао закричал, когда со спины на них наскочили две больших – размером со взрослого человека – темных тени. Он отвернулся от Цзанцзы, пытаясь защититься, и так и не увидел, как обычно радушное и веселое загорелое лицо тоже побледнело, исказившись гримасой страха. На мгновение почва под ногами растворилась, унося вслед за собой пытающегося сопротивляться Мао и крепко держащего его человека. Мао продолжал кричать и вырываться, слезы мгновенно залили все его раскрасневшееся лицо. Темнота была недолгой, и уже спустя несколько мяо он увидел знакомое лицо Дэмина – двоюродного брата его матери. Тот зажег слабо светящийся талисман только для того, чтобы, по его мнению, успокоить собственным присутствием маленького Мао – племянника, к которому он всегда питал теплые чувства. Но Мао как будто заплакал еще сильнее, хотя сопротивление его заметно ослабло. Окружавшее их пространство находилось под землей. Дэмин создал его с помощью заклинания, дарованного Хранительницей, чтобы, скрытые от чужих глаз, они могли безопасно добраться до дома. Цзанцзы и второго Чжу нигде не было. – Ты чего, сяо Мао? Успокойся, мы тебя нашли. Это были я и Сян. Ты испугался демонов? Мальчик, только что обессиленно висевший в чужих руках, вновь дернулся, пытаясь спуститься и встать на ноги. Все еще недоумевающий Дэмин его отпустил, но сам Мао рванул по воссозданному тоннелю в направлении, ведущему к их дому. Слезы душили его, ноги спотыкались о камни, а голова то и дело билась о свисающие с потолка корни. – Мао, стой! – не выдержал едва поспевающий за ним Дэмин. – Не спеши, ты чего? Мао не ответил и не сбавил отчаянный бег, поэтому Дэмин вновь остановил его, хватая за плечи и удерживая на месте. – Что случилось, сяо Мао? Ты так рвешься домой и так не рад меня видеть? Чем дядюшка обидел тебя? Мао отворачивался и сжимал разъезжающиеся в прерывистых всхлипах губы. Он знал, что, каким бы благостным и добрым в обычное время ни был дядя Дэмин, сейчас он будет против него. Но тяжелые руки на плечах продолжали вжимать все его тело в землю, а глаза мужчины с тупой решимостью ожидали ответа от впавшего в отчаяние ребенка. – Сян забрала Цзанцзы. Я хочу, чтобы его отпустили домой, – выдавил Мао из себя, вновь чувствуя резь в глазах от подступивших слез. – Что? – недоуменно переспросил Дэмин. Затем к нему как будто пришло понимание, и круглые брови на обычно плоском, как бледная луна, лице строго сдвинулись, а руки на плечах Мао стали еще тяжелее. – Сяо Мао, – голос дяди был как никогда серьезен. – Твоему отцу очень плохо. Он не поправился. Если ему не поможет этот ребенок, то Ванго уже ничего не спасет. То, что мы решились взять тебя вместе с тем мальчишкой, неминуемо приведет заклинателей к нашему лесу. Мы пошли на этот шаг, потому что хотим, чтобы наш Ванго пожил еще пару годков, хотя бы до твоего взросления. Ради тебя, Мао. Ты и Тяо так рано потеряли Сяомин. От упоминания имени Ванго в теле Мао заклокотала бессильная злоба. И даже звонкое и ласкающее слух имя матери не смогло вернуть его в привычное состояние тихой тоски об ушедшей. Цзанцзы был еще жив, и его лицо стояло перед глазами Мао, перекрывая ставшее ненавистным тупое выражение участия в глазах Дэмина. – Веди меня домой... – тихо проговорил он. Дэмин не нашелся что ответить и, как ни странно, послушался, расцепляя руки и позволяя мальчику быстрым шагом направиться вглубь темных подземных коридоров. Еще со вчерашнего вечера Тяо пребывала в лихорадочном ожидании. Охотящиеся рассказали, что видели Мао у реки Лао в месте, где в нее впадал пересекающий лес приток. Измученная бессонной ночью, она твердо решила, что теперь больше ни за что не оставит брата. Когда тетушка Сян вынырнула из черного провала, неся на руках обернутое тканью детское тело, Тяо отшатнулась. Она тут же распознала чужака и потому мысленно отстранилась, вновь принявшись ждать. Она думала, что точно должна рассказать Мао об этом чувстве. Когда ты запираешь свой разум, не позволяя ему осознавать происходящее, а сердце продолжает суматошно биться. Его не обмануть. Оно и без разума может оценить рост, уловить в голосе мальчишескую звонкость. Сравнить. Она обязательно расскажет Мао, насколько на самом деле ей страшно, как остро иногда ей нужно сжимать его руку в своей и быть уверенной – он с ней. Только почуяв волнение ци в воздухе, она бросилась к окраине поселения, где возник новый выход. Не найдясь что сказать, Тяо упала на колени и сжала Мао в объятиях. Дэмин же, тревожно вслушавшись, тронул Тяо за плечо. – Отведи брата к орешнику, – он боялся, что затишье прервется раньше нужного. Мао толкнул сестру в грудь. Не слишком сильно, но достаточно для того, чтобы Тяо в испуге сама отшатнулась. Избегая чужого взгляда, полного испуга и непонимания, Мао безошибочно определил направление и, словно водяной уж, выскользнул из-под ловящих его рук Дэмина. И прежде чем ладони Мао коснулись запертой изнутри двери, прежде чем чужие руки потащили его назад, тишину над черными верхушками деревьев разорвал детский крик. – Цзанцзы! – в ответ, захлебаваясь предательскими слезами, взвыл Мао. Дэмин стоял, на расстоянии вытянутых рук удерживая бьющегося Мао с застывшей решимостью в глазах, с которой отчаявшиеся родители предают себя и собственных детей огню. Тяо так и не поднялась с земли, с бессилием глядя на размахивающего руками и ногами Мао. Она все поняла и впервые не знала, как ей нужно поступить. Голос Мао сливался с воплями безымянного ребенка, сжимая тисками виски, наполняя душу безумием, и вот Тяо уже не понимала, кого истязают за запертой дверью. Из открывавшихся тут и там землянок на поляну лился свет, а потревоженные лица других Чжу казались темными и едва различимыми. Никто их них не понимал происходящее и не решался что-либо предпринять, когда Дэмин неуклюже перетащил Мао к орешнику, откуда тот с еще большим остервением начал проклинать всех и каждого, но желая смерти лишь одному – своему отцу. Все смогли очнуться лишь тогда, когда заветная дверь отворилась и в проеме показалась старейшина – лао Чжэнву. Она вспорхнула, словно огромная сова, подбирая к себе сначала лежащую на траве Тяо, а затем – переданного из рук в руки Мао. Тот завизжал, словно ужаленный, вырываясь, вытягиваясь всем телом, готовый оторвать собственную руку, но остаться свободным. Удивительно было то, насколько быстро Чжэнву могла принять настолько тяжелое решение. – Тяо, не оставайся одна на поляне ночью. Иди с Дэмином. Тяо не воспротивилась, спешно подталкиваемая руками дяди. Глядя, как Чжэнву уводит Мао за собой, как запирается дверь в ее землянку, она до сих пор не понимала, как должна была поступить. *** – Сейчас уже ни к чему плакать, – пробурчала Чжэнву, пихая в руки Тяо нитки с иголкой. Та, икая от невысохших слез, послушно вдела нитку в ушко и отдала бабушке. Чжэнву принялась штопать крестьянскую рубаху, которую Дэмин изорвал, удерживая Мао. – Коли ты будешь плакать, разве он поймет почему? – Он и маму забудет? – Ты что, прослушала? – Чжэнву заклокотала от негодования. – Он забудет лишь то, что было позже последней луны. Так что не припоминай ему ничего и точно не ошибешься. – Неужто Мао натворил дел? Женщины изумленно съежились, обернувшись к затемненному углу. Оттуда раздался сиплый кашель. Тогда Тяо сорвалась с места и бросилась на колени перед лежанкой. Чжэнву скоро отмерла и, хмыкнув, вновь сощурилась над работой. – Коли полегчало, поздороваться хоть мог, старый сыч. Иссохшие губы подернула улыбка. В холодном свете талисмана исхудавшее лицо Ванго было совершенно как у мертвеца. Только глаза горели прежними насмешливыми огоньками, грея израненное сердце Тяо. Та помогла ему приподняться и выпить холодной воды. – Ко мне приходила Хранительница, – сказал Ванго, как только отнял губы от ковша. Руки Тяо дрогнули, чудом не выплескивая на рубашку Ванго родниковую воду. Чжэнву только прислушалась, замедляя движение рук. – Все это время Хранительница наставляла меня. Теперь я знаю, как управлять чужими снами.