Про боль двух сердец

Тихий щелчок замка раздаётся в ночи довольно громко, даже можно сказать, оглушительно. Именно по этой причине Ли вскакивает на кровати, с непривычки оглядывая помещение на наличие кого-то постороннего. С секунду юноша думает где он и кем вообще является, а потом переводит взгляд на электронные часы на прикроватной тумбочке. Яркие зелёные цифры учтиво показывают полтретьего ночи, а внезапное осознание происходящего бросает тело в жар. Точно. Джей. Как Хисын вообще умудрился уснуть не дождавшись приезда друга? Стоит уделять отдыху больше времени, чтобы таких ситуаций не повторялось! Проигнорировав тапочки, до которых идти было не так уж и далеко, старший бросается в коридор, включая свет. Пак на тот момент уже повесил куртку на крючок и снял обувь, но почему-то не торопился оборачиваться к старшему. Отчего-то плечи Чонсона были опущены, словно тот был подростком, стесняющегося своего роста и пытающимся казаться меньше за счёт кривой осанки. Это на Джея не похоже. Ли совершенно не нравится происходящее. — Хэй? Ты чего так задержался то? — старший хочет коснуться чужого плеча, но парень всё же медленно крутанулся на месте, показывая себя. Примерно в этот момент вся надежда на то, что ничего серьёзного не случилось, канула в бездну. Он плакал. Пак, мать его, Чонсон плакал. Его красные глаза и не до конца высохшие щёки лишь подтверждают этот факт. — В баре был, — хрипит юноша, крепче сжимая в руке какую-то тетрадь и тут же, подобно урагану, размашистым шагом доходит до своей комнаты. — Стой, подожди, пожалуйста, секунду! — Хисын ухватывает чужое запястье с невероятной скоростью для только что проснувшегося человека. Младший медленно опускает пустой взгляд на свою руку, после переводит взгляд на хёна. — Что случилось? Ты никогда не позволил бы мне увидеть свои слёзы, это немыслимо! — Я... — голос Чонсона срывается и он прокашливается. — Он из-за меня... — Тихо, успокойся, — Ли обнимает парня, чьё тело начало бить крупной дрожью, и это точно не было связано с низкой температурой в квартире, вовсе нет, на отопление никто из них не жаловался. — Давай я приготовлю чай, и ты расскажешь мне всё по порядку, договорились? Где-то за спиной старший чувствует неуверенный кивок. *** — Тогда мне казалось, что я не мог поступить иначе, — со вздохом говорит Джей, который находился, наверное, под лошадиной дозой успокоительного. — Я просто трус. Я сам его убил. В помещении царит тишина, старший не смеет проронить и слова, ожидая дальнейшего продолжения рассказа друга, чьё сердце было истерзано на ещё миллион кусочков из-за того, что он осознал сегодня. Юноша пустым взглядом смотрит перед собой, а Ли хочется взвыть от такого Пака. Холодный. Отстранённый. Полный отчаяния, боли и раскаяния. — Ты не можешь винить себя за то, что на тебя начало давить общество. Ты сделал правильно, раз пресёк всё на корню, вам обоим было бы хуже, если бы это зашло слишком далеко, — Хисын даже не врал, когда говорил так. Всё-таки гомосексуальные отношения, к сожалению, не вошли в обиход во всех уголках мира, от чего страдало множество людей. Все они просто хотят быть счастливыми, но сколько по итогу действительно достигают своей цели? — Допустим, ты бы выбрал другой путь. К чему бы тебя это привело? Чонсон молчит, словно и не слышит собеседника. Он утопает в своей боли, погружаясь настолько глубоко, что подобно океану она затапливает лёгкие, не давая и шанса на выживание. Младший тонет, и никто не может ему помочь. — Я ненавижу себя. На его месте должен был быть я, — убийственно спокойная интонация порождает табун мурашек на коже Хисына. — Не говори так, пожалуйста, — Ли кладёт руку поверх ладони младшего, чуть сжимая. — Ты не виноват в произошедшем. — Хён, я бросил его. Чонвон умолял меня остаться и сказать причину ухода, а я не смог даже признать то, что я трус. Ляпнул что-то про то, что больше не люблю его и всё. Оборвал все связи, как мудак, — Чонсон поверхностно дышит, кажется, на него накатывает паника. — Жёлтые обои, белая люстра, синяя пижама, коричневый паркет, чёрный стол... Пытается отвлечь сознание от тяжёлых мыслей, не дающих функционировать. Умно, старший сам рассказывал об этом способе когда-то давным-давно и надеется, что друг его запомнил отнюдь не из-за того, что пользовался им слишком часто. — Отпустило... Надо же, чудеса какие, — Пак хмыкает, потягивая ненавистный зелёный чай из стакана. — Я правда не заслуживаю жизни. Видел бы ты его глаза... *** — Хён! Хё-ё-ён! Остановись, прошу! — голос Чонвона надрывается, ему уже больно кричать, но тот продолжает несмотря ни на что. Парень ревёт навзрыд, да и старший тоже плачет, но продолжает упорно идти дальше, не оборачиваясь. Трава колет ноги, так как они встретились на своём, особенном месте, где редко бывают люди, тем более ближе к полуночи. — Если ты сделаешь хоть один шаг, я перережу себе глотку! Джей останавливается. До этого у них был пикник, поэтому наличие ножа было довольно-таки логичным фактом. Правда, младший забыл об истинном назначении предмета. — Обернись! Слышишь, сейчас же посмотри мне в глаза! — Яна переполняют эмоции, ладони потеют, и создаётся впечатление, что холодное оружие может выскользнуть из рук. Слёзы продолжают застилать глаза, но их учтиво сушит ночной ветерок, колыхающий близлежащие кусты и деревья, а также гуляя меж мягких прядей волос, раскидывая их в своём, уникальном стиле. Где-то справа слышится стрекотание кузнечика и шум крыльев какого-то насекомого, но младшему, по сути, плевать. Ему глубоко фиолетово и на то, что всё тело трясётся не только от накатывающей истерики и сжимающей в тисках боли, но и от холода, что проникал под одну единственную лёгкую футболку, замораживая всё, включая душу. Чонвон никогда не закатывал скандалы, не ебал мозг, как бы сказали в разговорной речи, но сегодня, видимо, луна в козероге. Потому что не может его самый родной человек просто взять и уйти, ничего толком не объяснив. Потому что не может сейчас Пак стоять к нему спиной, продолжая хранить молчание. Потому что Чонсон не подходит и не говорит, что это глупая шутка, а где-то висели скрытые камеры. — Пожалуйста, повернись ко мне! Ты не можешь меня бросить, себя хоть слышишь?! — парень продолжает надрывать связки, даже находясь всего в каких-то жалких пяти шагах от старшего. — Джей, просто скажи в чём проблема! Мы вместе её решим! — Я больше не люблю тебя. В этом проблема, — голос дрожит, очень, блять, некстати, но кажется, что и без этого Чонвон всё понимает. Слишком уж умён был малый, да и на ментальном уровне всё чувствовал прекрасно. — Оставь меня. Найди в себе силы отпустить. — Нет! — истеричный визг заставляет Чонсона вздрогнуть и обернуться. Ян плачет и пытается вытереть влагу с глаз, но нож мешает движениям, сковывая их. Парень резко дёргает рукой и чуть не режет себе лицо, но крепкая хватка старшего, который неизвестно с какой скоростью подлетел к нему, чтобы спасти от неприятности, мешает навредить себе, пусть в этот раз и не намеренно. — Пожалуйста, — шепчет Чонвон, во все глаза смотря на Джея, словно тот был божеством, сошедшим с небес. Его тёмный силуэт размывало из-за влаги в глазах, но, увы, младший ничего не мог с собой поделать. — Не оставляй меня. Я же вижу, что ты этого не хочешь! Скажи настоящую причину, и я уйду, хён, блять, пожалуйста! — мальчишка держится за руку Пака, до побеления костяшек сжимая её, не желая чтобы он исчезал, подобно тающему снегу под лучами яркого и безжалостного солнца. — Отпусти, — настойчиво повторяет Чонсон, позволяя мольбе промелькнуть в голосе. — Дай мне уйти, забудь о моём существовании! Яна конкретно трясёт и он мотает головой из стороны в сторону. Кидая нож на землю, он дрожащими руками берётся за щёки парня напротив, но столь привычное действие отдаёт болью на кончиках пальцев. — Позволь... Мне... — просьба звучит невероятно душещипательно, в интонации мелькают нотки трагичности и безысходности. Джей целует первым. На губах сразу чувствуется солёный вкус слёз младшего, который отдаётся процессу на все сто процентов. Двигаясь то тягуче медленно и чувственно, то быстрее и грубее, кусая за нижнюю губу юноши, Пак передаёт в поцелуе всё. Все его истинные эмоции и чувства заключены на губах Яна, что жмётся ближе, словно котёнок, вторя всему, что показывает старший. — Моя душа болит в унисон с твоей, — тихо говорит Чонсон прямо в уста напротив, разделяя один воздух на двоих. Хочется вновь прижаться и долго-долго греть в своих объятьях дрожащего Яна, поцелуями вымаливая прощение, которое он, естественно, никогда не получит. Джей поднимает голову и отходит. Он смотрит прямо в глаза младшего, и с каждым новым сантиметром, разделяющим их, жизнь в зеркалах души Чонвона затухает. Они держатся за руки примерно два шага Чонсона. Разглядывая друг друга, словно в первый раз, парни мысленно признаются друг другу в любви и просят стать счастливым другого. Каждый понимает ход мыслей второй половины, никто не нуждается в словах. Пак уходит. Сделав ещё несколько несмелых шагов задом наперёд, чтобы запомнить младшего таким, какой он есть, старший разворачивается на сто восемьдесят градусов и увеличивает скорость. Всё-таки, как бы ему не хотелось, рейс на самолёт ждать не будет. Чонвон долго стоит один. Когда Джей исчезает из виду, ноги перестают держать, и, закрыв рот ладонью, парень опускается на колени, пачкая светлые джинсы в траве. Ян хочет кричать, но не может. Кажется, все эмоции, что били через край, ушли. Он чувствует только зияющую дыру где-то в области сердца, что наполняла одна лишь пустота. Надо же, именно это и ощущает человек, когда забирают часть его самого, вырывая её с корнем без разрешения.