Шёпот ангелов

Как уныло плакали небеса. Даби стоял, оперевшись зудящими предплечьями на ржавые перила полуразвалившейся заброшки и одиноко дымил в вышину. Чувство всепоглощающего похуизма переполняло его лёгкие. До трахеи. Оно коптило душу, доставало даже барабанющую по мозгам совесть: «кап-кап-кап-кап, по металлической, протекающей крыше, кап-кап-кап». Плотная бумага дорого хрустела под ломкими, грязными, в бурых потеках ссохшейся крови пальцами, надрывалась и податливо скручивалась. Синий зайчик пламени мягко слизнул заглавную «Л» в слове «Лицензия» и вспыхнув на миг, проглотил его целиком. Вкусная самокрутка. Моросящий дождик сыпал в лицо, по сомкнутым дрожащий векам, уху, холодил волоски на шее и со сквозняком сочился внутрь. Здания, спальни, лёгких, него, может быть, даже в самые кости. Даби был синим, сатанинским огнём. И холод у него ассоциировался лишь с покоем. С растекающейся по венам свободой обезбола, с минералкой, шипящей льдинками вдоль слипшихся кишок, с поглощающей разгоряченное сознание ванной. Со смертью, очень может быть. И с мамой. В этот раз отупляющее прозрение травы настигло его почти сразу. Зрачки стукнули радужку растянувшись мазутной тьмой и со следующей сладкой затяжкой, из лопнувшей башки выпорхнули все мысли. Стало легко, как воздух, и так же пусто. Пусть катятся в Ад. Гори всё синим огнём. Докурив остатки своей геройской лицензии, Тойя затушил самокрутку о стык вен на предплечье, абсолютно бесчувственно, об натянутый поверх мяса, будто полиэтиленовый тент -- шершавый кусок плоти. Шипящий поцелуйчик отпечатался ровным розововатым кружком, сочившемся жёлтой сукровицей. Это сводило с ума. Доводило до бешенства каждый долбанный раз. Выворачивало мозги. Тоя флегматично почесал ранку грязным слоящимся ногтем. Дорвавшись до щекотной струйки крови, хмыкнул и отвернулся от серых улиц спального района. Те же лужи, тот же треснувший бордюр, подмигивающее сквозь граффити и облупившуюся краску кирпичи. В домах напротив зияющие дыры окон, сквозящие тем же дешёвым куревом ржавые ребра балконов. Сегодня, он слишком устал, чтобы помнить ещё и о них. «Старатель — герой номер один!!!» Очуметь можно. Какая смешная, блять, шутка! Ха-ха-ха! Ржу не могу, нахуй! Словно в ответ на едва осмысленный, неподъемно тяжелый вопрос, устремленный в надутый пузырями подтекающей побелки потолок, в недрах вонючей дыры в комоде зашуршала рабочая рация. «Жу-жу-жу», — в пятый или "-ндцать" пятый раз за прошедшие полчаса. С тех пор, как Даби расплавил телек на чуток закоптившейся в процессе кухне. Оттого и открытые настежь окна, балкон, комнатушка, воняющая смогом, задымленные мозги. Задымленные до степени чёрной дыры где-то в грудине, над печенью. Все эти годы… Просто?.. Нахуя?.. Завибрировало в штанах. Подрочить что-ли? Рука потянулась к члену, но в последнюю секунду, всё же сместилась в бок и послушно достала из кармана настырную трубу. А то же не заткнется. Блять. Экран трясся в экстазе предвкушения, таинственно подмигивая «Неизвестным номером». Тоя вздохнул. Поднялся со скрипящего пружинами матраса и зашаркал босыми пятками в толчок. Приспичило отлить. Правая рука была всё занята, содрогаясь в ответ на раздражитель, как конечность эпилептика. Так что шеринку пришлось расстегивать левой. Зачем он вообще это взял? Может, смыть в унитаз, пока не поздно? — Алло, да? — на секунду мелькнула мысль, полная смутных надежд. Вдруг, это кто-то другой? Ошиблись номером? Кредит на машину? Орифлейм? — Ноль-шестьдесят-шесть! — из-за рявка зазвенькнуло в ухе и сбился прицел, заляпав без того загаженный бортик. Тодороки скривился, подтерся и вжал до упора слив. В унисон с лаконичным посылом: — Пошёл на хуй. С той стороны повисла пауза. Абонента захватила оторопь чистейшего замешательства. И оба они теперь вслушивались в лирику труб, заставших те незапамятные времена, когда Всемогущий отвешивал крушители в пузике у мамочки. Начальство, верно, охренело от подобной дерзости. Некая «про» часть нашего героя, в общем, тоже. — Я понимаю, если после всего тебе требуется перерыв, — послышалось долгих пять минут спустя. На сей раз Ночноглаз подбирал и слова, и тон, расстилаясь над облезлым кухонным столом увещеваниями в почти что виноватых интонациях. Тоя обнял надрывно колыхнувшиеся, худющие плечи. Окинул пространство нечитаемым взором — оплавленный, искрящий проводами ком телевизора, лопнувшую плитку над покорёженной взрывом плитой, лениво тлеющие обои на соседней стене, огрызки перекошенной шторки и пустую раму за ними, оскалившуюся битым стеклом, выкорчеванный кран, наконец, собственные пятки, шлепающие по натекшей поверх линолеума жиже. Хлопья, осколки плошек, банок, схлопнувшиеся под давлением пакеты молока, пачка яиц, какие-то помидоры… Прогнувшаяся от жара вилка торчала из стены. Перевернутая сковорода всё ещё шипела раскалённым до бела дырявым дном. — Тоя!!! — приступ сумасшедшего, гомерического хохота оборвался так же внезапно, как и начался. Абсолютно сухие бюрюзовые глаза пристально впились в динамик смартфона. Выжидающе. Кто-то только что нарушил устав, с десяток писанных и неписанных геройских правил. «Наших правил. Наших же? Правда, ведь?» — Тоя, маль.., -- и вовремя запнулся, не договорив, -- Послушай меня, пожалуйста. Я знаю, что, может быть, трудно в это поверить. Знаю, что всё чертовски неправильно. Знаю, как сильно ты… Я не могу себе представить, что ты чувствуешь. Но я понимаю. И так же, как и ты, я очень хочу засадить ублюдка в Тартар до конца его дней. Ибо там ему самое место! Но сейчас мы не в том положении. Мы сегодня на грани. Общество едва доверяет героям. У нас нет ни малейшего морального права подрывать их авторитет ещё больше. И сейчас нет ничего важнее утраченного равновесия, которое мы обязаны восстановить. Это то, что важно для всей страны. То, что нужно Японии. Символ Мира. Символ спокойствия, торжества порядка над беззаконием и анархией. И сейчас только он может им стать. Должен. Обязан сплотить нас всех, как Всемогущий когда-то. Я обещаю, клянусь тебе, когда пыль уляжется, мы со всем разберёмся. Но сегодня мы вынуждены выбирать из двух зол. И поверь мне, это — меньшее. В воцарившейсе пустоте звенели барабанные перепонки. Огонёк плясал по костяшкам, зализывая обветренную, лопнувшую ссадинами кожу, старые мозоли, заусенцы, смывал чужую кровь. По правде сказать, он не помнил чью. — Когда придёт время, он ответит за свои преступления по всей строгости закона. Я клянусь тебе, Тоя. Я даю слово. Ты ведь веришь мне? Пламя потухло в ладони, крепко сжатой в кулак. — Тоя? — Меня зовут Даби. Откинувшись на табурете, он смахнул шуршащий громкой связью аппарат куда-то вниз. В боооооольшую лужу. К яичной скорлупе.

***

Мозг в черепушке крошился кусочками белого. Как пыль побелки под окнами, кокаин из-под золотой карточки Шигараки, толченный мел, сыплющийся с пухлой руки учителя в начальных классах. Комната разлагалась. Всё здание, выставленное под снос, но выкупленное агентством ради одной единственной конспиративной квартиры: протекала крыша, отклеивались обои, разбухала шпаклёвка, по вздувшемуся паркету вечно гулял сквозняк и, пусть, парень с огненной причудой физически не мог простыть, Тойя ненавидел это место всеми фибрами души. Уж больно оно было ему подстать. Такое же презренное, как вся автобиография, начиная с матери, зачем-то подарившей жизнь, кончая отцом, который её заставил. Не из любви. Не по желанию. И результат, если разобраться, претил обоим. Но ему самому — больше прочих. Отчего-то вспоминалась начальная школа, единственная, в которой Даби успел поучиться, до того, как детство кончилось. У Мураками-сан, классного руководителя, были блеклые, жиденькие волосики, которые та прибирала в тугой пучок на затылке, и широкая тонкогубая улыбка. Она всегда смотрела со странным выражением колеблющегося, тупого недоверия на скуластом лице, словно спрашивала: «Как же так?» «Как же так, Тойя-кун, откуда у тебя такие синяки?» Не очевидно? С лестницы упал. «Как же так-женщина» ребёнку очень хорошо запомнилась. Наверное, потому что даже пятилетним, он обожал приводить людей в замешательство. Наблюдать, как надрывно скрипят шаткие шестеренки в пустых головешках, пытаясь сложить разбитую мазаику неподходящего друг другу пазла. «Как же так, Тойя-кун, разве твой папа не герой номер три?» Вот, видите, какой кошмар! Такого человека до греха довёл! Не его вина. Дело в матери, слишком много от неё досталось. Характер, ранимый и ломкий, как ломтики льда по весне, доброе сердце, полное чуткой любви и тающее под давлением горячих слов, белые, пушистые, как одуванчик вихры на макушке и острый, слишком гордый подбородок. Неистребимое желание жить, вопреки абсолютной невозможности его отстаивать. Отец пытался всё исправить. Характер — закалить. Но тот не гнулся в нужную сторону — разбивался с треском лопнувших струн, разлетаясь синими искрами слёз и истерикой пламени. Глаза, прямой, европейский нос, причуда — всё лишнее и уродское — от него. И если она породила, то он — сотворил: мышцу в груди расплющил, стёр в порошок и развеял по ветру. Задиристый рот оплавил, окрасив светлую кожу в бордовый, будто измазал шершавой глиной, нацепив маску-намордник, которую больше не снять. И волосы, и душа — всё внутри почернело, сгнило, очерствело, всё — в золу. Осыпалось в пепел и прах. Папочка не достиг своей цели, несмотря на все приложенные усилия, нужный Тодороки из бракованного так и не вылупился, но сложно отрицать, что над ним постарались на славу. И всё же жаль, что по линии матери ему не передалась холодная причуда. Быть может, тогда не так сильно бы жглось. «Как же так, Сасаки Мирай?» — последняя затяжка вышла глубже. Мальчишка закашлялся, согнувшись пополам и скрипнув пружинами в прохудившемся матрасе. Царапнул шрам — бугристый стык поперёк груди здоровой и мёртвой плоти — и стряхнул пепел на размочаленный в нитки узорчатый алый ковёр. Припекало где-то на семёрочку по десятибалльной шкале. Вполне терпимо. «Как же так? Я же дал тебе ту самую папку. Как же ты, псина сутулая, мог так лицемерно смолчать? Где же я просчитался?» Очевидно, ещё семь лет назад, когда поверил обещанию героя. Казалось бы, давно пора урок усвоить, но нет. Всё ещё трепыхалось меж рёбер что-то такое, до сих пор недобитое. Надежда на лучшее в людях. «Сука, как же я тебя ненавижу», — в лёгких застыл едкий дым, а в глазах белокурый ангельский образ, с самыми ласковым, прохладными кистями на свете. Её объятия оставались нежными, несмотря ни на что, но в последнюю встречу, смыкались на шее намертво. Он сидел на койке, на голом кусачем матрасе и ждал, когда обрушится небо. Развалится потолок, пол разверзнется до самого ада. Он ждал. А конец света не наступал, что было, откровенно говоря, хуево, потому что с грядущим Апокалипсисом Даби морально примирился. С перспективой составления отчёта — ещё не начинал. «Как будто тут было что разносить, блять.» В такие моменты Тойя испытывал острую благодарность к Шигораки за факт его существования. Изъеденный трупными червями, до костного мозга прогнивший ублюдок, готовый мстить за то, кем являлся. Расквитаться с теми, кто допустил, чтобы беззаботный, невинный мальчишка, каким Томура начинал, превратился в бездушного монстра, шутки ради учинившего кровавую баню на целый квартал в Камино. Не обольщаясь, Даби знал, что такой же. Чудовище с личными счётами. Что же было в той папке? Ничего особенного. Просто статистика, замятые подполу сводки, расследования по отклоненным обращениям в суд. Такие, если присмотреться, есть на каждого известного героя. За редким исключением — Старатель не из их числа. Официальные рейтинги напрямую зависят от количества успешно завершенных миссий. Трудно угнаться за тем, кто каждого врага побеждает с одного удара? Но если ставить во главу угла не спасение людей, а устранение злодеев, работа становится на порядок проще и быстрее. Кто ж будет разгребать завалы, после ЧЗС (чрезвычайное злодейское происшествие)? Рыться в помойках снесенных многоэтажек и высматривать, как и от чего скончался мусор, раскатанный по стылому асфальту в фарш? Репортёры за интервью туда не лезут — такова реальность. Гражданские жертвы во время эпической битвы со Злом — это сопутствующий ущерб, с которым приходится мириться. И неважно, от чего скончался отдельно взятый Акира Хицугая — молнии Кромешника или огня Старателя. И так, и так сгорел, а если бы не спаситель, жертв было бы намного больше. Удобно, правда? Ну, ой, ну, с кем так не бывает?! Года через три после выпуска из Академии простая истина, что так случается со всеми и ничего страшного здесь нет, доходит до последнего, самого тугоумного болванчика в позолоченном трико. И неприятная для общества статистика растёт в таких масштабах, что официальные цифры стабильно подтирают, придерживаясь диапазона 70-х — 80-х годов. Вонючий маленький секрет, размером с государственную тайну. Такой большой и очевидный, что потяни за одну ниточку и в мешке уже ничего не удержишь, рванет на всю страну. На острова и даже больше. На предплечье вздулся волдырем четвёртый за последний час кружок затушенного окурка. Под счастливые мысли назревали не менее радужные и перспективные планы. К хуям отчёт. В старом доме закоротило проводку. А если нет, то какая разница? Раз уж все дружно условились не выносить ссор из избы, то можно и не мелочиться. Закроем глаза на Старателя, на монстра, которого тот сотворил, на Все-за-Одного, Всемогущего, Лигу, на что угодно. Расслабься, Даби, отпусти ситуацию и получай удовольствие. Кому, как не тебе знать, что правосудие слепо. Узкие серые улочки спального района полыхнули ярким, грохочущим заревом. Газ взревел, лопнули стекла, старый, скрипящий дом вспыхнул и зачадил отсыревшей спичкой, где-то совсем рядом, во дворе или соседнем доме зашёлся в неистовом плаче младенец, но Тойя не обернулся на крики. Оно слепо и глухо. И, можно сказать, мертво.