Колдовских дел мастер

Светало. Вся домашняя и уличная челядь ещё спала, царские хоромы были погружены в сонную тишину, которая прервётся с первыми ударами колокола; тогда дворец проснётся: повара загремят на кухне чугунами, ножами и ухватами, толпа нянечек, во главе с Любавой, понесётся к царевне в палаты, чтобы умыть, причесать, одеть да по делам отправить, а куча других домашних будет строить, мести, скрести, мыть, полировать и всякими другими способами чистить итак чистые царские чертоги. Дворовые девушки выгонят крикливых гусей и кур, а молодой конюх Олежка снова приударит за молодой пастушкой. Итак изо дня в день, из года в год, с каждым новым утром рисуется одна и та же привычная картина дома, где уже сегодня её, Настасьи, не будет. Царевна старалась, как можно более бесшумно передвигаться по длинному тёмному коридору, который соединял палаты батюшки с её палатами. Здесь она знала каждый уголок, если не каждую пылинку, поэтому без труда могла бы продвигаться даже в кромешной тьме. Половики заглушали стук сапог, только кольчуга слишком уж громко бряцала и даже плащ не мог это бряцанье заглушить. Настасья на секунду остановилась. Сердце готово было вот-вот вырваться из груди, так сильно оно колотилось. Её план сработал: Альфисов почти без раздумий согласился помочь и при первой же возможности раздобыл и, как можно не заметнее передал царевне новую кольчугу, кольчужный капюшон и шелом, которые она прятала у себя под периной. Раздобыть меч пришлось самой и, надо признать, она чуть было не попалась Любаве, которая оправдывала странное поведение воспитанницы тоской по любимому. Отчасти это было правдой: Настасье действительно не хватало спокойного, мягко Истислава, который всегда мог дать ненавязчивый, но всегда верный совет, только вот не хватало ей Истислава как друга, но не как любимого. Перед своим отъездом из стольного града Настасье хотелось только одного: повидать отца, и тем сильнее ей хотелось это сделать от осознания того, что она быть может не поглядит на него уже никогда. Коридор закончился и Настасья очутилась в другом, гораздо просторнее и богаче расписанном, хотя в полумраке этого и не было видно. Нигде не стояло стражи и, сколько царевна себя помнила, отец никогда в ней не нуждался, поэтому пройти к нему в покои было проще некуда. Настасья, как вкопанная, остановилась перед огромной и, совершенно простой дубовой, никак не вязавшейся с окружающим убранстаом, дверью. Тут и почивал её дорогой батюшка - самодержец и государь земель русских. Пристальный взгляд ярко-голубых очей царевны вполне мог бы посоперничать с хорошо заточенной стрелой. Она несмело взялась за кольцо на двери и, тихонечко приоткрыв её, кошкой проскользнула внутрь. Несмотря на то, что покои эти принадлежали царю они не отличались богатым убранством: красные стены с замысловатым узором тёмных красок, грубо обтёсанный дубовый стол посередине, кедровый сундук у ног большой кровати, без резьбы и полога, а на кровати, укрытый тонким одеялом лежал мужчина примерно в 11 вершков роста. Его красивое, болезненно-бледное лицо с темными кругами под глазами еле озарял слабый свет, пробивающийся из настежь открытых окон. Царь Креслав никогда не вёлся ни на какие суеверия и всегда говорил, что если он и помрёт, то только от старости или от меча вражьего, но никак не от духоты в своих покоях, и пусть к нему залезает хоть полчища нежити. Настасья стояла и не двигалась, не решаясь подойти ближе, поправить одеяло и убрать со лба влажные, цвета пшена под солнцем, волосы. Вот он перед ней, её красавец отец, которого она навсегда хочет запечатлеть в памяти более здоровым. Конечно же, Креслав был не примером любящего родителя, но Настасья знала, что пусть молча, как-то издалека, но отец любил её, баловал и многое позволял. Царевна ценила это и в отличии от своего холодного батюшки свою любовь и признательность никогда не скрывала, хотя ей и хотелось, чтобы отец проявлял чуть больше тёплых чувств, чем обычно. — Я вернусь, батюшка, непременно вернусь. Постояв так ещё с чуток царевна тряхнула головой и беззвучно, хоть и решительно, вышла из комнаты. Она поскачет на север, против ветра, туда, где лежало спасение её отца. Вперёд, вперёд, время не ждёт! Скоро проснётся прислуга, а она уже должна будет быть за несколько верст отсюда.

* * *

Каждый день царя Креслава начинался по одному и тому же заведённому порядку: он вставал ранехонько, умывался, приводил себя в вид более или менее люду любый, а там проводил час-другой в моленной, а после шёл делать дела государственные. Со своей единственной дочерью царевной Настастей он еле успевал перекинуться хоть словечком за обедом и ужином. Это царя несказанно расстраивало, но а что прикажете делать? Такова его Доля, а Доли надо покорятся. Уж это-то он запомнил... В общем, день царя начинался и продолжался, как всегда, поэтому его верному воеводе Филиппу не составило труда отыскать старого-доброго друга, товарища по детским играм, в роскошной Гранатовый палате, где не было никого кроме Креслава. Тот сидел не на троне, а рядом, на ступеничке и листал какие-то книги, которые стопками лежали вокруг него. Не нужно было иметь большого ума, чтобы понять, что царь занят чем-то важным и лучше бы его сейчас не отвлекать, но ведь Филипп в конце концов воевода, да к тому же ещё и добрый друг. Кому, как не ему отвлекать Креслава? — Здрав будь, царь-батюшка Креслав, свет земель русских! — громко отчеканил Филипп и, сняв шапку, в пояс поклонился. — И тебе не хворать, Филипп, — не отрывая очей от книг, спокойно ответствовал Креслав. — Беда ли какая на землях наших преключинилась, что ты ко мне с утра пораньше припёрся? — Нет, царь-батюшка, — отвечал Филипп. — Так на кой черт ты ко мне пришёл? Дел у тебя что ли других нет? — А ты не чертыхайся, царь-батюшка, — поморщился Филипп. — Верно знаешь, что я с дружиною на восток отбываю? Креслав наконец бросил быстрый взгляд на гостя. Царь усмехнулся: — Как же не знать, коль я тебя сам туда послал? — Стало быть не отправишь никого из нас за сыном Альфиосова? — Не отправлю. Филипп вздохнул и горестно глянул куда-то в окно, где он видел ярко-голубое безоблачное летнее небо. — Ты вот что, Креслав Мистиславович, — вдруг хмуро заговорил воевода не глядя на друга, — наказать дите за безрассудство - наказал и будет с неё! Донаказываешься и она что-нибудь эдакое учудит, что кабы тебе поплакать не пришлось. Доля у неё хорошая, спору нет, а ежели супротив пойдёт? Креслав вдруг громко расхохотался и отложил книгу в сторону. Приподнявшись, мужчина как-то строго оглядел друга и вдруг серьёзно спросил: — Ты что же это, Филипп, будешь мне указывать как собственную дочь воспитывать? — А разве ж я тебе указывал? — пожал плечами Филипп. — Я тебе сказал, что думаю, а ты что хочешь с этим делай: хочешь слушай, хочешь нет, да вот только я бы на твоём месте уж простил её. Она как-никак поленица*, нехорошо такой силе в четырёх стенах чахнуть. Я не говорю, чтобы ты ей на север к колдуну за Истиславом разрешил ехать, для этого и я сгожусь пока. Ты царевне сегодня разреши в Совете поучаствовать, завтра на прогулку пойдите вместе. Креслав внимательно слушал воеводу и тоже смотрел куда-то в окно, в небо. В словах друга были некие разумные советы и царь действительно решил, что мог бы к ним прислушаться, да и наказание дочери действительно как-то затянулось, к тому же она могла давным-давно уразуметь безрассудство своего поступка, поскольку в последнее время вела она себя тише воды, ниже травы. Идей Филиппа о её побеге за Истиславом Креслав не очень-то разделял. Если он хорошо знал свою дочь (а он был уверен, что знал её хорошо), то она никогда не сбежала бы в дремучие северные леса одна одинёшенька за Истиславом. Разве, что у неё не будет цели серьёзнее. — Ты думаешь она только ради этого Истислава на такое отважится? — с сомнением спросил Креслав. — Что-то по ней не видно, чтобы сын боярский ей так сильно люб был. — Так ты её и видишь-то... — Но-но! Поговори мне здесь! Уж не Настасья ли тебя прислала за себя просить? — царь чуть прищурил свои больше похожие на драгоценные камни очи, которые унаследовала и дочь. — Да где ж я её успел повидать? — удивлённо спросил Филипп. — Я всё время то с тобой, то на улице, а царевна из палат-то своих хорошо если два раза за день выйдет! По очам Креслав понял, что Филипп не врет. Вздохнув, царь пригладил волосы и снова углубившись в книги махнул рукой: — Ну пусть в конюшне тогда её Шалуна седлают и моего коня заодно тоже. С дочерью гулять поеду. Филипп сначала поклонился надел шапку, и собирался было уходить, как вдруг резко развернувшись, подойдя ближе, решил уточнить: — А когда поедешь-то, царь-батюшка? — Вот ближе к обеду и поеду, — ответил Креслав. — А к Совету-то успеешь? — Не знаю. — А ежели не успеешь? — Ежели не успею, то ты всё всем объяснишь, — с насмешкой отозвался Креслав. — Ты всё равно на восток не очень рвался, а это вот уважительная причина задержаться. Филипп мученически возвёл взгляд к золотому расписному потолку. Вот и кто его за язык тянул сказать про конную прогулку? Это надо же так! — Это всё, что ты хотел мне сказать? — Да. — Ну ступай, воевода! Филипп снова поклонился, надел шапку, развернулся и... снова не смог выйти. Не потому, что вспомнил что-то ещё, что ему нужно было сказать царю, а потому, что в палату вихрем влетела Любава, старшая нянечка царевны, и осевши на пол у самых ногах царя, возвела к нему своё заплаканное, опухшее лицо. Из-под красного платка выбились пару тёмно-каштановых прядей, а очи были наполнены таким ужасом и горем, что обоим мужчинам стало не по себе. Что-то случилось с царевной Настасьей. Что-то очень нехорошее. — Говори! — хрипло велел Креслав. Филипп сжал кулаки, молясь всем богам, чтобы случилось что-то незначительное, а чувствительная ко всему, что связано с царевной Любава всё несколько преувеличила, как было со Змеем Горынычем. — Ц-царевна о-она... — Любава было всхлипнула, но собрав всю волюшку в кулак подавила рыдание. — Царевна сбежала.. И у Креслава, и у не ушедшего воеводы Филиппа, при этих словах, что-то оборвалось внутри.