Воскрешая Анну К.

— Тимка расстроился, бедолага, — сказала Ульяна, когда машина вылетела в город. Сборы были недолгими, прощание стремительным. Анна с Улей заняли новую БМВ с немецкими номерами, машина Антона Семеновича отсвечивала в зеркале заднего вида. — Удивительно, как быстро ты вошла с ним в контакт, — ответила Анна, стараясь не поглядывать на «конвой», хотя взгляд упорно возвращался к зеркалу. Покидая дом Маргариты Львовны второпях, Анна едва успела найти свою вчерашнюю сумку с вещами, не забыть смартфон, забыть вымотаться из пледа и не успеть сбегать в туалет, отчего теперь ощущала известный дискомфорт. Плед неприятно сковывал внешние движения, а мочевой сопротивлялся изнутри. — Тимка нормальный пацан. Не против, если я? — Уля жестом показала желание. — Обещаю не напрягать тебя этой привычкой, просто отец в затылок дышит. Бесит. — Кури, — ответила Анна, прикидывая, когда будет ближайшая заправка. Джи достала все ту же пачку сигарет и зажигалку, купленные Анной вчера ночью. Щелкнула. Подкурила. Приоткрыла окно. — Выглядишь расстроенной, — сказала, глянув на Анну искоса. Затянулась. Поговорить о том, что и как поведал Антон Семенович, не успели. Стремительные сборы и отъезд здорово напоминали побег. — Отец тебя очень любит, — глядя на дорогу, ответила Анна, подумала, что это главное, что она лично вынесла из разговора со Свиридовым. — Думаешь, это так называется? — огонек сигареты вновь стал ярче. Анна не ответила. — Все субъективно, — спустя пару затяжек, сказала Джи. — У нас сложные отношения. Но мы преданны друг другу. — И еще, помолчав, добавила. — Теперь наш личный с ним дуэт превратился в трио. Отец будет тебе еще более верным, чем я. Разумеется, на тебя это не накладывает никаких обязательств. Наши заморочки. — Когда ты так говоришь, мне хочется тебя ударить, чтобы спесь сбить, — ответила Анна. Джи рассмеялась. Она так мечтательно смотрела вперед, будто там распахнулось с десяток новых горизонтов. Анне те горизонты больше напоминали препятствия. — Во мне сейчас слишком много чувств, они конфликтуют между собой, пытаются уместиться в голове и сердце, — сказала Анна, умолчав о пледе и мочевом. — Я вовсе не такая смелая, как могло бы показаться. — Как я уже говорила, скажи себе, что в любое время можешь спокойно отыграть обратно. Это правда. И за то, что впереди, тоже переживать не стоит. Или напрягает встреча с Норой? — не догадываясь о масштабе внутреннего конфликта, Уля посмотрела на Анну. Та едва удержалась от неожиданно родившегося на языке Свиридовского «пф!». Спросила о другом: — А ты с ней встречалась? — Анна смотрела исключительно на дорогу. — Да, — ответила Джи, глядя в том же направлении. Даже успела подумать, что они похожи на зрителей в кино. — Она в твоем вкусе? — по губам Анны скользнула странная, острая улыбка, которую Ульяна не видела, но отлично расслышала. — Совершенно нет, — Уля выдохнула дым и посмотрела на Анну. — Ты действительно ревнуешь? — Не знаю, — помолчав, призналась Анна. — То, что ты будишь во мне, сложно назвать ревностью. Гораздо более сильное чувство. — Поверь, оно мне знакомо, — Ульяна поскребла зубами нижнюю губу, но больше ничего не сказала, выкинула окурок в окно, закрыла, и в салоне стало тише. — Я хочу тобой обладать. Но это не только физика и не гормональное ярмо. Хочу осознанного… пока не могу подобрать правильного определения. Взамен гарантирую абсолютную верность в том смысле, в котором ты ее понимаешь. Я знаю… — сделав паузу, Ульяна продолжила. — Гуриев рассказал тебе о моей матери и про дневник тоже в курсе. Я читала его. Там о другом совсем. Я хотела сказать, что наша встреча на крыше хоть и чем-то перекликается, но она совсем о другом. Я не переношу свои травмы — жестом взяла последнее слово в кавычки. — В ту ночь я уже о тебе знала и искала подход, так что крыша стала просто удачным стечением, а не первым знакомством. — На нее намекнул твой отец, когда говорил не решать за других? — спросила Анна. Она тоже решила резать по живому, раз уж оба Свиридова не считаются с ее чувствами. Один отвешивает сомнительные комплименты, вторая обесценивает судьбоносные моменты. Ульяна вновь стала сталью — обжигающе холодной, раскаленной добела. — Думаю, ты и сама догадалась, иначе не придала бы значения, — ответила, глядя на дорогу. — Они с матерью любили друг друга. Очень сильно. Мать не смогла простить себе собственной измены и решила за всех так, как решила. Понятно? «Свиридов спросил бы — доступно?» — мысленно отметила интонацию, объединившую воедино два разных слова. — Ясно, — помолчав, скупо произнесла Анна. Не особо что-то прояснилось, но говорить об этом сейчас не время да и не место. Дорога летела, мелькали указатели, а вот автозаправки с туалетом все не было. — Что Тимофей? — спросила Анна, чтобы как-то разрядить обстановку. — А что он? — переспросила Ульяна. — Я изначально не верила в его побег, так и вышло. — А Маша? Почему Вера объявила ей войну? — заметив долгожданный значок АЗС, Анна стала постепенно сбрасывать скорость, хотя все в ней требовало «прибавить газу». — Как говорил классик — вопросы крови — самые сложные вопросы в мире, — Ульяна усмехнулась. — Это длинная история. — Нам еще долго ехать, — ответила Анна. — Лет, этак, сто пятьдесят. Сейчас только маленькую остановочку сделаем и вперед.

***

В туалет Анна так и убежала в пледе. Ульяна пересела за руль, решив озаботиться дозаправкой. Антон Семенович вообще не выходил из своей машины. Анна лишь успела заметить, как он с небывалым темпераментом беседует с кем-то по телефону, и тут же забыть обо всем. На обратном пути, когда на душе полегчало, Анна остановилась купить две пол-литровые бутылки воды. Пока продавец рассчитывал предыдущего покупателя, посмотрела в окно. На этой заправке всегда многолюдно и сейчас не исключение. Кто-то подъезжал, кто-то отправлялся, другие задерживались на парковке у палаток «шашлык» и «чебуреки». В числе последних оказались Антон с Ульяной. Пропитываясь чебуречным дымом, ждали Анну. И то ли дым был ядовит, то ли отец с дочерью в принципе не могут находиться вместе, но когда Анна приблизилась, то поняла, что оба снова на взводе. — Не парься, — отмахнулась Ульяна, вновь потянулась за сигаретами, но потом, видимо, вспомнила обещание «не напрягать» и отказалась от своей затеи, откинулась в кресле, приняла максимально закрытую позу, скрестив руки на груди и закинув ногу на ногу. Анна села за руль. Отъезд второпях смазал волнительный момент знакомства с шикарной машиной. В стремлении поскорее покинуть дом свекрови, чтобы также поскорее решить вопрос с ее сыном и отдаться иллюзии абсолютной свободы, Анна просто села и поехала. Разве только перестроила под себя кресло после более длинноногой Ульяны да зеркала. Зато сейчас не удержалась — любовно провела ладонью по дуге руля, пробежала пальцами по кнопкам. Не нажимая, а лишь касаясь, легко, как в прелюдии. — Наверняка в филиале предвидели апокалипсис. Иначе вряд ли одобрили бы покупку такой бессмысленной для них роскоши, — поделилась своим предположением Ульяна, улыбнулась, отодвигая непонятки с отцом на задний план, — я знала, что тебе понравится. Согласись, что полет в этой бэхе намного привлекательнее аэрофлота с пересадкой в Караганде. Анна рассмеялась. Да, восьмая БМВ серии купе ее тайное и неподступное желание, которое Уля исполнила так просто, будто за мороженым сходила. Протянув руку, Анна погладила Ульяну по щеке. Мыслями о том, что, скорее всего, Нора заказывала эту четырехколесную прелесть для своей потенциальной пассии, Анна решила не делиться. Ни к чему дразнить вселенную, раз машина, о которой она столько мечтала, фантастическим образом попала в ее руки. Зато можно поблагодарить. — Ты права, — восхищенно ответила Анна. — Спасибо. Едем дальше? Покидая парковку, в числе прочих помех Анна заметила злобное выражение лица Антона Семеновича, трогавшего следом. Похоже, он глаз с них не сводил и был свидетелем мимолетной нежности. «И после этого меня еще считают извращенкой! — мысленно возмутилась во вселенную Анна. — А вот эти подглядывающие ничего, нормальные добропорядочные граждане». — Вы поругались? — спросила Анна о том, о чем не собиралась изначально спрашивать. Ульяна поморщилась — Да нет. Тамара мозг выносит. Анна кивнула. Разговаривать о Тамаре не хотелось. Нечего этой даме делать в моей машине! Поэтому Анна решила напомнить: — Ты обещала рассказать, почему Вера объявила войну Левчиной. — Are you sure? — неподдельно удивилась Ульяна. Преодолев полосу разгона, Анна гармонично влилась в общий поток, подтвердила, вытянув гласную: — Да-а. — Видела бы ты себя со стороны, — не удержалась Ульяна. — Хватит того, что я чувствую себя изнутри, — ответила Анна. — Не увиливай. Давай поговорим о Вере. — Well. Как любила повторять наша англичанка — You cannot make an omelet without breaking eggs, — нехотя сдалась Ульяна. А услышав продолжение, Анна точно поняла, что не этого она хотела и что у вселенной отвратительное чувство юмора. — У Тамары есть два уникальных свойства, — глядя на дорогу, начала Уля, — беззаветно дарить себя кому-то остро нуждающемуся, а потом переключаться на следующего остро нуждающегося, бросая предыдущего без права на апелляцию. Причем без разницы, дети это, подруги или мужья. Вера — ее родная племяшка. Отец Веры разбился в дороге, когда его жена — сестра Тамары, была на седьмом месяце. Будущая мать впала в безутешность. Малышка родилась раньше срока. Врачи давали неутешительный прогноз. Вера выжила только благодаря врожденной фамильной вредности и стараниям тетки Тамары, которая посвятила себя племяннице, напрочь забыв о собственном новоиспеченном муже. Они с Гуриевым тогда только-только поженились. Кстати, Тамара и назвала Верку верой — в силу жизни, любви и все такое. Это наши семейные легенды. — Красиво, — сказала Анна, мысленно зарекаясь еще когда-либо касаться семейных Ульянкиных легенд. — Вы же с Верой одногодки? — Да, я на пару месяцев старше, потому что родилась как положено, но выписали нас в один день. Так рассказывают, — ответила Уля. — Верик осталась у Гуриевых. Этери к тому времени вернулась в Грузию, а для малышки ее полностью заменила сестренка. В детстве я понятия не имела, что Тамара Вере тетка, а не мать. Думаю, что она сама этого не знала, хотя сейчас говорит, что знала всегда и просто называла их мамой и папой, чтобы не было лишних вопросов. Вроде как Тамара ее об этом попросила. С одной стороны, сомнительно, все-таки маленький ребенок, что он там понимает. А с другой, зная Тамару, может быть, так и есть. Анна кивнула: — Может. Одна моя одноклассница тоже называла бабушку мамой, хотя прекрасно знала, что она ей бабушка, а мама — ее якобы старшая сестра. Это было первое, что она рассказала мне в первом классе. А потом? Родилась Маша? — Сначала Тимка, — еще мрачнее продолжила Ульяна. — Я даже помню, как Веруся загордилась обязанностями старшей сестры, учила меня по его воплям определять — он голодный, хочет спать или обделался. Нам пятый шел и детьми мы тогда, по ходу, остались только для бабушек. Мать Тамары приехала помогать с внуком, еще какая-то родня прикатила. Потом только родилась Машка. Ульяна замолчала. Анна в этот раз не сказала ни слова. Ждала. — Помню беременную тетку Галю и как мы с мамой навещали ее в больнице на сохранении, — на этот раз в ровном голосе Ульяны Анна слышала гнев, презрение и протест. Чувства, давно и надежно упрятанные под «приличия», но не забытые и не прощенные, кипели глубоко в душе этой очень спокойной внешне девушки. Анна поняла, что ей становится не по себе. «Страшно» — вынес вердикт внутренний кто-то. Машина летела вперед. Ульяна зло глядела в прошлое. — Мамуля значимо вещала о том, что иногда подруги больше, чем семья, — продолжала она будто уже не Анне, а себе. — У той родня в Тульской области. Здесь только отчим был, тихий алкоголик, который незаметно помер, оставив Гале комнату в общаге. Ее семьей с самой школы были подруги. Помню, как в доме Тамары появилась Машка. В отличие от Веры, эта родилась на зависть здоровой. Ее выписали без матери, которая как раз жить не хотела, что не удивительно, но мы не об этом. Кроватку поставили рядом с Тимкиной. Нас с Веркой от греха и чтобы под ногами не путались, отправили в Тбилиси на каникулы, которые здорово затянулись. Хотя на самом деле отличное было время. Мы даже не заметили, как прошли целое лето, осень и домой вернулись лишь к новому году. В городе снег, гирлянды — так непривычно после вечного лета. И еще Машка в Веркиной спальне. — Но что-то было страшнее Машки, — слушая между строк, сказала Анна. — Эй, мы так не договаривались! — неубедительно возмутилась Ульяна, кивнула нехотя, — было, но я ведь про Машку с Верой рассказываю. — Ну, да, — согласилась Анна. — Полагаю, что они не ужились? Ульяна кивнула: — Не ужились — мягко сказано. Верик проявила всю силу характера, чтобы вернуть себе положение центра вселенной и средоточия Тамариной любви. Машку она возненавидела с горячностью отвергнутой женщины, требовала отдать ее матери, а ей самой вернуть тетю Тамару и брата. Ходят легенды о том, как Вера пыталась «пристроить» Машку соседке, «забыть» у подъезда и многое другое в таком духе. Кончилось тем, что за Верой приехала Этери — ее биологическая мать. В Тбилиси мы только сначала жили у бабушки, а потом в доме Этери с ее новым мужем и их годовалой дочкой. В общем, не знаю, может быть, любовь материнская проснулась, а может, Тамара настояла. Это все уже мимо меня проходило. Я даже не заметила, когда Верки не стало. И не виделись мы аж пока она не вернулась в Москву с другой теткой лет через семь. Додо со своим мужем открывали здесь кафе. Вера приехала им помогать и осталась. По настоянию Тамары она даже некоторое время жила в моей комнате, пока я безвылазно дежурила у бабули. Тамару Верик, судя по всему, простила, Тимку считает за родного брата, а Машку до сих пор терпеть не может. — Нехорошо так говорить, но в данном вопросе я с Верой решительно солидарна. Не то чтобы я не терпела Левчину, однако она вызывает не самые приятные чувства. И кстати, вопросы Джи о студентке Гогилаве теперь заиграли не самыми привлекательными красками. Тебе они не кажутся по меньшей мере некрасивыми? — Джи не ангел ,— слишком легко согласилась Ульяна. Нет, эти вопросы не кажутся ей некрасивыми. — Она задала бы их о любой студентке, проявляющей слишком живой интерес к ее женщине. С Гогилавой мы детской привязанности не возродили. Скорее напоминаем сводных волчат, которые росли в одной стае, соперничали, держались вместе, а потом разошлись. — Я вчера не очень красиво рассталась с ними в кафе, — сказала Анна. — Знаю, — Ульяна улыбнулась. — Не в курсе деталей, но помня ваше чувство юмора и последовавшую бурю реакций, могу предположить, что было остро. — Гордиться нечем, — повторила Анна. Вспомнились вчерашние «метания», острое чувство брошенной, безнадежной влюбленности, и до слез стало жалко себя. — Я тебя видела, — негромко сказала Ульяна, будто почувствовала то же самое, и оно ударило ее больнее, чем Анну. — Смотрела из каждой городской камеры. — Защищаясь от невидимого обвинителя, выдала тайну. — Как ты из отделения вышла, ехала в такси, как потом Машка торговалась с тобой за дневник. Разговор с Любой даже слышала. Ее секретарша довольно неумная девушка. По мере рождения откровений глаза Анны расширялись, будто в лоб им летел груженый КАМАЗ или классическая бетономешалка, которая при столкновении также растащит на молекулы весь внутренний мир БМВ, как сейчас это делают признания Ульяны. — Зачем? — упавшим голосом спросила Анна. — Искала подтверждений, что не нужна тебе, — с подростковым вызовом прозвучал ответ. Анна отрицательно покачала головой. — Зачем ты сейчас мне об этом рассказываешь? Ульяна повернулась чтобы ответить, но, глянув на профиль Анны, промолчала. Замерла, словно увидела больше обычного и теперь просто наблюдала статичность линий как свет давно угасшей звезды — лоб, нос, скулы, и то, как за статичностью стремительно пролетают в прошлое автомобили. Вся вселенная состоит из фракталов самой себя — Анна-наблюдатель и квантовый поток. Анна чувствовала взгляд, невесомо скользящий по ее лицу. Ей хотелось повернуться — это уже чувствовала Джи, но все оставалось на своих местах. Ничего не изменилось — легкий гул в салоне, запах ароматизатора почти погасил тень сигаретного дыма. При этом все менялось стремительно — километры под колесами, взаимное понимание двух душ, проникновение двух разных сфер с отдельным прошлым, принципами. А время никак не могло понять — летит оно или замерло. Ульяна включила музыку — музыка лечит.