Пять раз, когда Доктор поцеловал Клару, потому что не мог удержаться

Он не может перестать думать об этом. Как будто никогда не испытывал и не делал ничего подобного в своей жизни. Поцелуй всплывает в памяти вновь и вновь. Он не знает, почему сделал это, лишь понимает — от чего. Он так обрадовался тому, что она жива, и столь долго сдерживался от прикосновений к ней, что теперь — это все, чего он хочет. Словно помимо пересечённой черты, была проделана гигантская дыра, через которую хлынул весь поток его подавляемых и скрытых до того желаний и чувств. Это было ее лицо. Ее большие глаза. Ее улыбка. Тепло, исходившее от ее тела. То, как она робко поддалась вперед, едва отвечая на прикосновение и, верно, сама не осознавая того. Ее губы.  Он пытался вести себя так, будто бы не произошло ничего существенного, но она все знала, конечно, она знала. Но несмотря на это только взглянула на него, с подозрением прищурив глаза, и потребовала знать, что происходит. Она была такой властной… ее губы. В следующий раз ему потребуется больше выдержки, потому что он не может перестать касаться ее и стоять достаточно близко, чтобы чувствовать исходящий от нее жар. Он продолжает осыпать ее мимолетными прикосновениями и не в состоянии остановиться. Как если бы накопил ценность за всю свою жизнь и хотел бы отдать ее ей сразу. Она начинает что-то подозревать, но он не может ничего поделать с собой, и проклинает себя за использование столь банального термина — она как магнит, и как бы он ни старался держать себя в руках, они все еще тянутся к ней, почти сами по себе. Находясь глубоко в мыслях, он нервно теребит в руках какой-то стеклянный предмет, пока он не трескается, и его ладони не оказываются в крови. Естественно, это оборачивается против него, потому что почти сразу как только он выходит из ТАРДИС, Клара тотчас тянет его на свою кухню, неодобрительно фыркая. Она кладет руки ему на предплечья, трогает руки, внимательно осматривая. Затем исчезает и возвращается с коробкой с всевозможными мазями и бинтами. Он пытается возразить, но замолкает, когда она касается его, ее прикосновения — легкий шепот на его запястьях. Ему чудится, что он падает, но ему все равно, потому что ее прикосновения похожи на волшебство... Порезы жгут, но он не замечает этого, может лишь любоваться ее лицом, сосредоточенным на том, чтобы позаботиться о нем, о нем. Что он такого сделал, чем заслужил такую ​​преданность? Он чувствует, как в груди нарастает благодарность, слишком полновесная, чтобы выдержать, и поэтому свободной рукой заправляет прядь волос ей за ухо. Он готов поклясться, что оба его сердца замирают, когда она поднимает голову и улыбается. Ее губы. Однажды она уже упоминула о внезапном увеличении близости между ними: — Что с тобой происходит? Он смотрит на нее и хмурится. Она стоит, несильно прислонившись к консоли ТАРДИС, очевидно, пытаясь выглядеть непринужденно, но он замечает ее напряжение по глазам.  — О чем ты? — О тебе, про... про это, — она указывает рукой между ними, и на мгновение ему кажется, что она обо всем догадалась, — ты продолжаешь прикасаться ко мне. Я обеспокоена, — она слегка пожимает плечами, как будто это не имеет большого значения. — Не знаю, — он сам не понимает, почему отрицает это. Упрекни она его, он ответил бы ей в тон, и они покончили бы с этой словесной перепалкой, но она этого не делает. Даже не поднимает бровь, просто продолжает смотреть на него своими большими глазами. — Доктор, — ее голос непривычно серьёзен, словно она отказалась от их игривого притворства, которого они обычно придерживаются, чтобы скрыть нелепое напряжение, потрескивающее между ними.  — Твои глаза снова делают это, — он пытается держать ситуацию под контролем, силится не давать волю эмоциям, но его сердца не хотят этого, и он делает шаг к ней, сам не желая того. Она спрашивает тихо, почти неслышно: — Ты что, умираешь? Он чувствует, как воздух выбивается из его легких. Ее голос звучит так взволнованно, с таким отчаянием. Он ненамеренно причиняет ей боль, но не знает как остановить это. — Ответь мне, — ее голос дрожит в мучительной тишине, отдаваясь ударами ножа по его сердцам. Даже ТАРДИС, кажется, затихла. — Клара, — он делает шаг вперед, еще один, два, потом, кажется, проходит еще несколько, прежде чем обнимает ее и кладет подбородок ей на макушку, — Клара, моя Клара. Она дрожит в его руках, и ему кажется, что она может заплакать, и он не сможет этого вынести, сама мысль о том, что его смерть так ранит ее, слишком тягостна для него. Это абсурдно. Нелепо. Он повторяет ее имя как молитву, как если бы оно было частью сложной структуры его собственной ДНК, позволяя захлестнуть своим отрывистым шёпотом их обоих, и ласково, бережно, медленно гладит ее по спине и волосам. — Я не умираю, — она чуть отстраняется и смотрит на него: она стоит настолько близко, что он может потеряться в ее глазах, а ее губы, столь красиво очерченные, словно созданы для него одного, чтобы он лелеял их, и он повторяет то, что сказал до этого, надеясь убедить, надеясь успокоить как может: — Я не умираю. Еще нет. — Ты бы сказал мне, если бы это было так, правда? Это такая странная вещь, если задуматься. Он — человек, который умирает снова и снова только для того, чтобы жить дальше. Признался бы он ей, если бы умирал? Он понимает, о чем она спрашивает — о регенерации, форме перерождения самого себя. Но даже после того, как она увидела исчезновение его прежней версии, сказал бы он ей сейчас? — Если бы я знал, что это произойдет — да, — он и сам не уверен — ложь это или нет, но на данный момент этих слов достаточно.  Наконец, наконец, после его ответа, она улыбается. Она все еще так близко. Он неохотно распутывает их руки, прежде чем это может обернуться еще одной катастрофой, но задерживается на ее запястьях. Борется с самим собой, чтобы отпустить и отпускает, но не прежде, чем нежно поцелует ее чарующие губы. Она привстает, отвечает так, как будто, да поможет ему Бог, хочет зайти дальше, и он не может выдержать давления между ними, поэтому отстраняется, выпаливает что-то совершенно бессмысленное и отступает на шаг назад. — Конечно, меня может сбить поезд. В космосе. Во вторник, — он хитро сужает глаза при слове «вторник», и она ударяет его по руке, и звук от удара , кажется, разрушает напряжение, висевшее в комнате. — Как ты, черт возьми, можешь так говорить? С тех пор он ее не целовал. По-настоящему. Он легонько чмокнул ее в макушку, поцеловал в плечо, после чего она одарила его очень странным взглядом, и еще раз, когда они изображали рыцарское благородство — поклонился и приник губами к ее ладони. Это было слишком, слишком много, но все еще недостаточно. Ему казалось, что он постоянно находится в напряжении рядом с ней, как если бы их всегда окружал воздух с высоким давлением, а где-то внизу — пропасть из разбитого стекла. После того, как он оставил ее в квартире в тот раз, прошла неделя, прежде чем желание снова увидеть ее одержало вверх. Он должен был поддерживать это проклятое притворство между ними. И хотя в ТАРДИС действительно было иное течение времени: ни дней, ни ночей, ни вечеров четверга; то, время, пока они не виделись — это были секунды, сказал он ей. Он не мог признаться, что это было похоже на годы. Когда Клара заходит в ТАРДИС в следующий раз, она выглядит отвлеченной. Он замечает это с самого начала и задумывается: является ли это, возможно, первым шагом к следующей стадии их взаимоотношений, хотя и понятия не имеет, на какой стадии они находятся сейчас. Она замкнута и молчалива и хотя улыбается ему, но улыбка эта безжизненная. Подавленный и напуганный мыслью, что дальнейшим этапом может быть ее уход от него, он все больше нервничает, но все еще пытается воздержаться от более тесного физического контакта. Он неловко похлопывает ее по спине, гладит по плечам. Шутливо поддразнивает как обычно, пытаясь поднять настроение, и, кажется, это работает, но когда он, не удержавшись, касается ее носа кончиком пальца, она с настоящим раздражением отталкивает его руку, и время словно бы останавливается. — Перестань так делать, — сердится она и скрещивает на груди руки, не глядя на него, — я не маленькая девочка. Он знает, что не должен этого говорить, но слова все равно слетают с его языка: — Уверена? Ростом ты с одну из них. Даже с этими твоими ходулями. Ее взгляд устремляется к нему, быстрый, как хлыст, и он чувствует себя пойманным в ловушку. В ее красивых глазах ярость — не то, к чему он привык, и это не может не пугать. — Ходулями? —  Ее голос — почти рычание дикой кошки и полон такого возмущения, что он не мог бы заговорить, даже если бы от этого зависела его жизнь, не тогда, когда она смотрит на него с полыхающим огнем в глазах. Он неуверенно указывает на ее туфли, она опускает взгляд вниз, после чего поднимает глаза и вид у нее до того несчастный, что нет никаких сомнений, что вся прежняя внутренняя стойкость покинула ее. — Клара? — он протягивает руку, но опускает ее, когда она снова начинает говорить, устало прислонившись к консоли.  —Доктор, отвези меня домой, — ее голос наполнен всем, чего он никогда не хотел услышать. Его сердца начинают биться быстрее, и он чувствует, как она ускользает из его пальцев, но он не может потерять ее, ни сейчас. — Но я думал, ты хочешь увидеть… — Пожалуйста, — ее голос срывается, и он замолкает, не в силах закончить это предложение, даже если бы захотел, — просто отвези меня домой. Снова тишина, и он вспоминает последний раз, когда не осмелился расспросить о ее печали, но это совсем другое. Опаснее в их нынешних взаимоотношениях. Его горло словно сжимает невидимая ладонь, но он заставляет себя говорить, ведь если не сделает этого — уже ничто не будет прежним. — Что произошло? — спрашивает он, и она издает тихий, похожий на всхлип звук, как раненое животное, и он делает еще один шаг вперед, не в силах находиться так далеко от нее, — обещаю, что отвезу тебя домой, но расскажи мне… пожалуйста. Он почти шепчет последнее слово, она разворачивается спиной к консоли, а лицом к нему, затем поднимает голову и смотрит вверх, как будто какое-то облегчение будет даровано ей свыше. — Я потеряла ребенка, — на секунду ему кажется, что она имеет в виду собственного ребенка, и чувствует прилив эмоций: ревность, ослепляющую ярость и боль, потому что знает по себе каково это, но затем она продолжает, и он немного успокаивается, — это случилось во время экскурсионной поездки. Просто глупый несчастный случай, но… она была под моей ответственностью. Я должна была следить за ней лучше, но я этого не делала. Ее голос звучит так, будто ее маленькая фигурка вот-вот разобьется, развалится на множество крохотных осколков, приняв свое поражение. Она смотрит на него, и он чувствует желание обнять ее. Он хочет заключить ее в свои объятия и держать у своей груди, показать ей, как любит ее, что она — все для него. Как он хочет, чтобы она была счастлива, и готов на все, но это она. Поэтому — не обнимает, не целует, не подходит. Только кивает и тихой поступью огибает консоль. Они оба игнорируют невысказанные слова, которые висят в воздухе. Почему ты мне не сказала? Чем я могу помочь? Почему ты мне не сказала? Он не хочет оставлять ее. Не хочет бросать в пустой квартире одну, но и не намерен отнимать у нее ее обычную жизнь, идя против того, что она просит. Все, чего он когда-либо хотел, — это делать то, что желает она, но теперь он не уверен. Он не хочет рисковать еще больше, но думает, что если у него получится, это может сработать. Это могло бы вывести ужас, который она чувствует, заставить ее снова почувствовать себя человеком. Он решает рискнуть. Он вспоминает, что чувствует каждый раз, когда видит ее вновь после их расставаний. Это сравнимо с весной после затяжной зимы. И он должен показать ей нечто подобное. Вместо тоски безмолвной комнаты он отвезёт ее в место, где царствует вечная весна. Туда, где все расцветает, преображаясь вокруг, туда, где поля греет ласковое солнце, а вода в озерах и ручьях искрится его лучами, колышется ветром трава, а в воздухе пахнет ожившей природой. Он провожает ее до двери, и она выходит, едва осознавая сначала, где она. Она идет вперед и смотрит вверх, а затем ее тело напрягается и замирает. Он думает, что совершил ошибку, принял неправильное решение. Он идет на последний риск, стоит рядом с ней и протягивает руку. Ему кажется, что они стоят в пустоте, как будто между ними ничего нет, но они разделены эпохами, и как бы далеко он ни зашел, не сможет добраться до нее.  После того, что кажется целой жизнью, она вдруг смеется. Это доходит до истерики, но он наслаждается тем, как она прикрывает рот и невольно сжимает его руку. Она улыбается, и это не ее обычная улыбка, которая может ослепить солнце, но она теплая, искренняя, благодарная. Они идут рука об руку через поля и сады, там, где встречаются озера и реки. Он рассказывает о мягкой и упругой земле под их ногами, о растущих здесь деревьях, чьи листья бывают самых необыкновенных оттенков, например, лазури и розового сапфира. Он уверяет, что все здесь съедобно, дразнит, что технически это так, но проверять все-таки не стоит. Она смеется, и он думает, что может опьянеть от ее смеха. Рассказывает ей с улыбкой, что истории об этом месте однажды вдохновили одного автора написать о шоколадной фабрике, где все также было съедобно. Она смотрит на него широко распахнутыми от удивления глазами, и ему хочется зацеловать ее до потери пульса. Через некоторое время они замолкают, и продолжают идти в тишине, пока не достигают вершины холма в начале долины. Доктор останавливается и тянет ее за руку, призывая встать рядом с ним и полюбоваться открывающимся отсюда видом. — Помнишь тот раз, когда мы пытались помешать строительству этой штуки? — она глядит на него, приподнимая одну бровь, и он делает неопределённый жест рукой, — ну, ты знаешь, это то, что делают люди с большими деньгами. Она ласково смотрит на него: — Возможно, тебе придется объяснить получше. — Похож на огромную коробку с множеством окон и башен. Она хмурится, но затем ее лицо проясняется, и она уточняет, имел ли он в виду дворец для 789-го принца Нджикима. — Да! Ты помнишь?  Она кивает, отмечая про себя, что это была одна из их самых странных поездок. — А как ты храбро спасла жизнь принцу? Она закатывает глаза, и поджимает губы: — Доктор… — Нет, все равно не в этом дело. А вот в чем! Сделав это, ты уберегла и эту долину. Он указывает рукой на все пространство перед ними, и она медленно поворачивается, чтобы посмотреть. — Тогда мы спасли всех людей в ней, в том числе, — он подходит к краю холма и показывает на здание, стоящее не слишком далеко от них, откуда слышны смех и голоса, — эту школу. Включая всех этих детей. Он смотрит на нее с мягкой улыбкой, но она сползает с его лица, когда он видит слезы, катящиеся по ее щекам. Она издает звук между рыданием и смехом, а потом переводит взгляд на него. Он вспоминает все, что видел за свою долгую жизнь.  Рождение мира, целые цивилизации в радостях праздников и горестях от потерь, звезды, сияющие ярко, а затем — умирающие, искусство, которое просуществовало миллион лет, и в минуты его сотворения, учёных, открывающих законы физики, изобретателей, меняющих мир, время и жизнь, изливающиеся во вселенную, бесчисленные лица спасенных им людей, лицо Клары, когда он поцеловал ее и больше. Но ничто из этого, ничто из этого не может сравниться с тем, как она смотрит на него сейчас.  Она внезапно обнимает его, целует в щеку и шепчет на ухо благоговейное спасибо. Он чувствует себя ошеломленным, как будто больше никогда не увидит ни жизни, ни света, ничего столь же захватывающего дух, как то, что он только что испытал. Он не может говорить, не смог бы, даже если бы попытался. Вместо этого он обнимает ее и крепко держит в своих руках. Он забирает ее той ночью, после того как они некоторое время простояли на холме, а затем усталые брели обратно к ТАРДИС. Клара выглядела особенно утомленной: слишком много эмоций за один день, и они полностью выбили ее из колеи. Он отвёл ее в ее комнату, где она сразу же начала переодеваться, как будто совсем не стесняясь его присутствия. Мысль о том, что перед его глазами предстаёт так много ее голых мест невыносима. Нервничая, он бормочет что-то о чае, прежде чем поспешно удаляется на кухню. Он дважды кипятит чайник, тщательно выбирает кружки, тратит дополнительное минуты на поиски пакетиков ее любимого чая, молока, сахара. Когда он думает, что прошло достаточно времени, берет обе чашки в одну руку, которые чудесным образом не проливаются, пока он стучит в дверь, прежде чем войти.  Она сидит спиной к изголовью кровати, спрятав ноги под одеяло, и выглядит на грани сна. Он немного расслабляется и ставит кружки с чаем на прикроватную тумбочку. Он колеблется, и она чувствует, что он не знает, что сделать — уйти или остаться, и решает за него, похлопывая рукой по кровати у своих ног. Он осторожно садится, чтобы не потревожить ее и изо всех сил старается держать руки сложенными на своих коленях. Он прекрасно понимает как мало ткани между ними и как мало нужно, чтобы преодолеть этот тонкий барьер. Он вздыхает, и замечает, что она внимательно наблюдает за ним, робко улыбаясь. Это был странный день, даже по их меркам. Они тихо сидят, попивая чай, изредка нарушая спокойную тишину пустословием. В конце концов, он ставит свою кружку, решив, что может коснуться ее колена, сохраняя при этом дистанцию. Он похлопывает его, слегка сжимая, и решает отсчитать в уме до пяти, прежде чем отпустить, затем еще раз до пяти, еще, пока не достигнет тридцати, и внезапно его рука чувствует тепло, и он понимает, что это потому, что она накрыла его ладонь своей, и тогда все действительно выходит из-под контроля. У нее странная напряженность в глазах, эмоции, которые он не может различить наверняка, потому что они слишком быстро пробегают по ее лицу, и вдруг она наклоняется вперед, чтобы поцеловать его, и он думает, что, вероятно, только что лишился одного работающего сердца. Она зарывается одной рукой в его волосы, и он чувствует, как покалывает все его тело, пока ее губы трепетно и нежно двигаются по его губам. Он целует ее в ответ, но у него почти нет шанса как следует поцеловать ее, потому что она слишком сосредоточена на том, чтобы сделать это самой. Он не может подавить тихий горловой стон, когда она несильно прикусывает его нижнюю губу, и инстинктивно он сжимает ее талию свободной рукой. Он хочет жить этим моментом вечно, но тут она неизбежно замедляется и неторопливо целует его в уголки рта, подбородок, щеки, в нос и шепчет на ухо одно слово: — Спасибо. Она отодвигается назад, чуть склонив голову набок и слегка улыбаясь ему. Он открывает рот, но ему приходится дважды откашляться, пытаясь прочистить горло, прежде чем произнести: — В любое время. Ее улыбка становится шире, и все, что он может делать: смотреть на эту невероятную женщину перед ним. Она приоткрывает рот, но ничего не говорит. Он может видеть слова на ее губах, но не настаивает. Они висят в воздухе, и он все равно слышит их. Я люблю тебя. Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя. Вместо этого она говорит: — Твои волосы хорошо смотрятся в таком виде.