Пять раз, когда Доктор поцеловал Клару, потому что не мог удержаться

Она знает, что в последнее время он от чего-то намеренно остается вдали от нее, и, возможно, это не волновало бы ее так сильно, если не одно но — никогда он не покидал ее столь надолго. Даже после того как они решили прекратить совместные путешествия и попрощались, прошло только несколько месяцев. На Рождество он вернулся, и она почувствовала, что снова нашла себя, будучи потерянной до этого. Он вернулся в ее жизнь, и она вновь обрела смысл. И пусть это было странно — настоящий Санта, и они оба чуть не погибли — но они были вместе, а все остальное не имело значения. Кроме того, хоть что-то из того, что они делали, можно ли было назвать нормальным? Прошло ровно восемь месяцев с тех пор, как они виделись в последний раз, и она была очень зла на него. Боже, она готова убить его, когда встретит, задушить, черт возьми, но потом задумывается о том, как скучает по нему, и гнев постепенно утихает. Коул-Хилл отвлекает на время, хотя она и вспоминает о нем снова, когда видит объявления о возможности продления вакансии для мистера Смита в качестве смотрителя. Она еще не оправилась от смерти одного из своих учеников, и произошедшее — одна из причин, почему она так рассержена на Доктора. Он знает, как она была опустошена из-за случившегося, и должен понимать, что ей по-прежнему тяжело. Когда она рассказала ему обо всем, он привел ее в невероятное место, буквально сошедшее прямо со страниц одной из сказочных повестей Роальда Даля, в место, которое, как он надеялся, поможет ей справиться с печалью, и оказался прав. На время она отвлеклась от тяготившего ее чувства вины и ей действительно полегчало. Но она все еще не могла уснуть ночами, и по-прежнему считала, что теперь не может доверить себе ответственность ни за одну школьную поездку, но позволило ли вообще руководство школы ей поехать с учениками когда-нибудь снова? Он помог справиться ей с тем ужасом, который она перенесла, а потом, черт возьми, просто испарился. Она не могла поверить, что он мог так поступить. Не верила, что он мог сделать что-то подобное с кем-то, не говоря уже о ней. Они не говорили о том, что происходит между ними. Не обсуждали ни прикосновения, ни поцелуи, ни действительно хорошие поцелуи, например, тот, который произошел в прошлый раз, так что она не была уверена, хочет ли он зайти дальше и что именно чувствует к ней, но знала, что важна для него. Только если бы не все это! Он даже не отвечал ей, когда она пыталась дозвониться до него через его проклятый телефон в ТАРДИС. Она не могла ни беспокоиться, и начала невольно думать, что он действительно мог умереть, а потом мучилась из-за чувства вины за то, что была так зла и не была рядом. Адриан заметил, что с ней что-то происходит. Он видел, что она несчастна, и стал проводить с ней немного больше времени, за что она была благодарна ему. В умеренной степени, конечно. Ей нравилось, что они становятся друзьями. В ком она отчаянно нуждалась сейчас — так это в хорошем друге. Только если бы он не был… так похож на него. Иногда она не могла даже взглянуть на Адриана из-за этого. Как-то он пришел в школу почти в точно таком же костюме, и она весь день не могла спокойно смотреть на него: ее глаза каждый раз наполнялись слезами. После этого он больше его не надевал, и никогда не расспрашивал ее, и она ценила это больше, чем слова. Однажды поздно вечером он провожал ее до дома, и ей показалось, что она слышит шум ТАРДИС. Она так испугалась, что остановилась на полуслове и выронила сумочку из рук. Страшно встревоженная, она едва не закричала, и, пробормотав извинения Адриану, поторопилась домой. Ее сердце лихорадочно колотилось в горячей надежде, но вернувшись в квартиру, она обнаружила, что та была пуста. В очередной раз. После особенно тяжелого дня в школе как только она вошла в свою квартиру, сбросила все вещи на пол и сразу же пошла на кухню за вином. Устроившись в своей комнате на диване, она взяла книгу и успела выпить около половины бакала, прежде чем ее сморил сон. Когда она проснулась, за окном уже стемнело. Книга сиротливо лежала на коленях, а бокал с вином, к счастью, стоял на кофейном столике. Она потерла затекшую шею и, взяв с собой бокал, прошла на кухню. Еще до того, как она добралась до холодильника, услышала это: глухое жужжание и скрежет. Безошибочно двигатели ТАРДИС. Она замерла на месте, стоя лицом к постепенно материализующейся перед ней синей полицейской будкой. Дверь открылась и вышел Доктор. — Клара! О, это невероятно. Ты не поверишь. Все поездки, в которых мы были — они ничто по сравнению с тем, куда мы отправимся сейчас. Ты запомнишь это на всю жизнь, скорее, мы должны идти прямо сейчас. У нас как раз достаточно времени, давай, давай, давай! Она думала, что окончательно потеряла его. И теперь, после всех ожиданий, после всех мучений, она, кажется, все-таки спятила и начала воображать его на своей кухне. — Чего ты так на меня смотришь? И почему до сих пор не начала собираться? — он подходит к ней, наклоняется и хмурит брови, — твои глаза становятся все огромнее и все более жуткими. Мне это не нравится. Это не было галлюцинацией. Это определенно был он. Только он может вести себя так необыкновенно глупо. — Нет, — она поднимает руку, тыча пальцем ему в лицо, чтобы подчеркнуть сколько гребаной чепухи он произнес и планирует сказать еще, — нет, не смей, не смей, черт возьми, просто заявляться сюда и вести себя так. — Как? О чем ты говоришь, Клара? У нас нет времени на разговоры, нам нужно отправляться… — Скажи мне, что ты шутишь. Ты должно быть всего лишь разыгрываешь меня. Никто не может быть настолько безмозглым. Скажи мне, что ты просто прикалываешься. — Я? Прикалываюсь? — он в притворном ужасе прижимает руки к своей груди, и, она, не сдержавшись, порывисто выплескивает все содержимое бокала, который все еще держала в руке, прямо ему в лицо, — ты… — Умоляю, замолчи. Замолчи, Доктор. Я серьезно. Не могу поверить, что ты… — она затихает, не в силах продолжать из-за бурлившего внутри гнева. Он неоднократно открывает и закрывает рот, будучи в замешательстве и от того не в состоянии произнести что-либо. То облегчение и то счастье, которые она испытала, когда увидела его, поглощалось яростной злостью, грозящей извергнуться наружу. Ей хотелось отвесить ему пощечину. Она хотела зацеловать это бесящее ее лицо до смерти. Хотела выбросить его в окно вместе с его ТАРДИС. Боже, она собиралась задушить его собственными руками. — Восемь месяцев, — выдавливает она, и сказанное ею начинает медленно доходить до него. Он открывает рот, но она продолжает прежде, чем он успевает вставить хоть слово, — не смей меня перебивать. Восемь. Месяцев. Он долго не отвечает, а когда заговаривает, она думает, что может буквально лопнуть от бешенства, и ей приходиться прикладывать титанические усилия, чтобы не ударить его бутылкой вина, которая так заманчиво стоит рядом на столе. — Восемь месяцев что? —Ты. Тебя не было целых восемь месяцев. Восемь месяцев, — она наблюдает, как краска медленно покидает его лицо, но ей этого недостаточно, даже близко нет. — Но этого не может быть. — Ты хочешь сказать, я тебе лгу? — Нет, конечно нет, но… — Как? Как ты мог так поступить со мной? — Я не… — Замолчи! Ты не имеешь права говорить. Ты не заболтаешь меня какой-нибудь заумной ерундой, на которую я всегда ведусь. Никаких поблажек ты сейчас не получишь. Восемь месяцев, Доктор! Есть ли у тебя оправдания? Хоть какие-нибудь? Я потеряла ученика, ребенка, который был под моей опекой, а ты просто взял и исчез. Ты пропал на восемь месяцев! Восемь! Господи, — измученная, она прислонилась к столешнице, пытаясь удержаться от того, чтобы закричать на него, но она столь долго накапливала все это в себе, что просто не могла молчать сейчас, — и знаешь, что самое интересное? Ты даже, блядь, не позвонил мне! Даже ни разу не ответил на свой паршивый телефон. — Клара, я не… — Ты живешь в гребаной телефонной будке! Даже не пытайся оправдываться, мистер-всезнайка. Я не идиотка. Как ты мог так поступить со своим другом, не говоря уже о том, кто… — она мотает головой, на мгновение зажмурившись, чтобы не поддаться на его умоляющее выражение лица, — я потеряла ребенка, а потом потеряла тебя. Ты хоть представляешь, что я чувствовала? Ты тоже терял людей, ты должен знать, каково это. Что, черт возьми, я должна была подумать? Что, черт возьми, я должна была думать, когда мы, когда ты… — Когда я что, Клара? — спрашивает он, когда она не договаривает, и делает шаг к ней, и ей не хочется признаваться, но не остается ничего другого. — Когда ты меня так поцеловал, а потом пропал. — Когда я поцеловал тебя? Когда я это сделал? — он будто бы в непонимании приподнимает бровь, и она ощущает, как растет ее гнев. — Ты еще будешь спорить со мной?! Ты вправду пытаешься спорить со мной прямо сейчас? — Разве это не то, что мы делаем? Спорим, — он указывает на сокращающееся пространство между ними. — Нет. Спор подразумевает, что у каждой стороны есть аргументы в защиту. А у тебя их нет, у тебя даже нет права голоса. — О, ну, это ужасно несправедливо с твоей стороны. Теперь я понимаю, почему ты такая прилежная училка, — рявкает он, и затем его лицо застывает в ужасе от произнесенного. Ее глаза наполняются слезами, но вместо того, чтобы прекратить все это, велеть ему уйти, она просто продолжает вскипать. Сжигая все воспоминания, которые они создали, уничтожая все, что может на своем пути, потому что он причинил ей боль. — Ты поэтому ушел? Потому что думал, что я такая прилежная училка, но я не оправдала твои ожидания, когда из-за меня произошел несчастный случай с учеником? — она делает еще один шаг, и теперь они стоят на расстоянии вытянутой руки друг от друга. — Конечно нет! Не будь нелепой! — Я? Это я нелепая?! Сказал человек, который видел мое отчаяние, а затем  пропал. На восемь месяцев! И это я еще веду себя нелепо! — теперь она по-настоящему кричала и ненавидела его. Боже, она действительно ненавидела его. Ненавидела его дурацкий акцент и дурацкие брови. Пустословный рот и его глупые бездонные серые глаза. — Все не так! Я не… — У тебя есть чёртова машина времени! Ты не можешь использовать свою занятость в качестве оправдания! Как ты мог так поступить со мной, Доктор? Я тосковала по тебе. Презирала тебя долгое время, презирала, а потом эти чувства превратились в вину и горе. Я искала везде. Мне начало казаться, что я сошла с ума. Я думала, что значу для тебя больше. Я думала, что мы… что мы… — Что ты думала мы…? — он делает еще один шаг ближе к ней, и она не может сказать — надежда это, отвращение или отчаяние в его глазах, ей трудно разобрать, и из-за этого ненавидит еще больше. — Чего ты хочешь, Клара? Я не знаю. Скажи. Скажи мне, и я это сделаю, — его голос твёрд, но в тоже время умоляющий и, черт возьми, это она спорит с ним, а не наоборот, но даже не знает, что ответить на это. — Я… — Не надо ходить вокруг да около, Клара. Я бросил тебя, оставил одну, и мне очень жаль, — он колеблется, но затем заговаривает снова, слова торопливо вырываются из его рта, спеша быть произнесенными и услышанными, — я так сожалею, и меня убивает мысль о том, что я причинил тебе столько боли, я бы ни за что не сделал этого с тобой намеренно, никогда, никогда у меня не было такого стремления. Если ты хочешь… если ты хочешь, чтобы я ушел, я уйду, но только тогда, когда ты сама этого пожелаешь. Я больше никогда не оставлю тебя, пока ты сама этого не захочешь. Так или иначе, они продолжают диспутировать, но она все еще так рассержена на него, что последняя фраза слетает с ее языка сама собой: — Тогда уходи. Она видит боль и отчаяние на его лице, такие чистые и ясные, как если бы дала пощёчину. Как будто вырвала его сердце прямо из груди. Ей стало противно от себя же самой. Затем черты его лица смягчаются, сходят на нет все прежние эмоции, и почему-то это даже хуже, и ей кажется, что ее собственные ноги перестают держать ее, и ей может сделаться плохо. Это кошмар. Он не произносит ни звука, просто отворачивается. До этого момента она не понимала, как близко они стояли, но теперь ощущает: все тепло, вся энергия, вся жизнь, что были рядом, исчезли, и все вдруг стало холодным и бесцветным. Осталась только его суровая спина, удаляющаяся от нее быстрее льда, тающего на раскаленном песке в пустыне. — Стой, — она бросается вперед, он поворачивается, и теперь он по-настоящему зол, а она едва не плачет. Его брови сильно нахмурены, лицо мрачнее грозовой тучи. — Что? Чего ты хочешь, Клара? Я здесь не на побегушках. Я живу не только для того, чтобы угождать тебе. Это больно, и не может не задеть ее, и как вообще он может делать это? Это совсем не то, чего она ожидала от него, но отступать не собирается. — Я еще не закончила. Я все еще злюсь на тебя, и хочу объяснить все, потому что ты не понимаешь. Ты совсем ничего не понимаешь. Ты… ты мой лучший друг. Ты даже не представляешь, как много значишь для меня. Я понятия не имела, жив ли ты вообще, Доктор. Он делает нерешительный шаг, что делает расстояние немного более сносным: он дальше от двери, ближе к ней.  — Я решил… решил, что это пойдет на пользу. Если бы я… если бы мы какое-то время не виделись. Я не… я не собирался так долго отсутствовать, но тогда я не знал, что так получится… я должен был… Как, черт возьми, она должна на это реагировать?! — Ты подумал, что это будет к лучшему. — Да. — Если бы мы не виделись какое-то время. Восемь месяцев. — Возможно я… немного просчитался. Она долго смотрит на него, а затем отводит глаза и качает головой, и когда заговаривает снова, ее голос опасно тихий: — Я тебе не верю. — Что? Она встречается с ним взглядом и повторяет уже громче: — Я тебе не верю. Не верю тебе. — Почему? Она игнорирует наигранно-удивлённый тон его голоса и, обвиняюще указывая пальцем, огрызается: — Потому что я не могу поверить, что даже ты можешь быть настолько блядски слепым. Он ничего не говорит, просто смотрит на нее, поэтому она продолжает: — Даже ты не можешь быть таким полным болваном. Как ты мог подумать, что это пойдет нам на пользу? От чего ты, черт возьми, решил, что это хорошая идея? Улететь на восемь месяцев, не сказав ни единого гребаного слова. Да как ты только… — она не договаривает, потому что он стремительные настигает ее, отбивает руку и, взяв ее лицо в свои ладони, впивается в ее губы жадным поцелуем. Это даже лучше, чем спорить, и гораздо приятнее: она кусает его губу, зарывается руками в его волосы и дергает на себя. Они все еще ссорятся, только без горьких и жалящих слов, и он целует ее так пылко и так страстно, что при иных обстоятельствах она лишилась бы опоры под ногами. Но она не видела его восемь месяцев и до сих пор злится. И она, черт возьми, не простит себя, если не проучит его за это. Она отстраняется, хватая ртом воздух и пытаясь сохранить остатки самообладания, но он начинает целовать ее шею, его руки блуждают, гладят, притягивают ближе, и ее разум начинает затуманиваться. — Ты идиот. Ты такой чертов идиот. — Замолчи, — бормочет он ей в губы, прежде чем снова поцеловать. На этот раз он сосет ее нижнюю губу, и она не может сдержать стон, который вырывается из глубины ее горла. Она хочет, чтобы он не останавливался и, боже, все это приводит ее в необъяснимое смущение, но его язык продолжает хозяйничать у нее во рту, и, боже мой, это так хорошо. Как он может так целоваться, как будто вся его долбанная жизнь зависела от того, как быстро он заставит ее захотеть сбросить нижнее белье. Его язык словно намерен составить карту, прослеживая расстояние от каждой точки ее языка до задней стороны зубов, и она клянется, что чувствует как будто бы электрический ток пробивает до костей, спускаясь вниз до лопаток. Она тянет его за волосы, и он издает такой восхитительный звук, что она едва не хнычет. — Я не могу поверить. Как ты мог так поступить, — она немного в ужасе от того, что оставила его великолепный рот, чтобы сказать такую ​​бессмысленную, глупую вещь, но, черт возьми, она все еще зла. — Да прекратишь ты уже когда-нибудь говорить или нет, — сдержанно раздражается он, а затем внезапно приподнимает ее за талию и усаживает на кухонный стол, что, несомненно, удобнее, и теперь их новое положение дает ей некоторые преимущества. Она обвивает его ногами и царапает ногтями кожу его головы, отвечает на его яростный поцелуй вторжением на вторжение, ловя его дыхание, и прижимается к его груди сильнее. Они продолжают целоваться, горячо, со сталкивающимися зубами и переплетенными языками, покусывая и оставляя синяки. Он перемещается, чтобы снова поцеловать ее в шею, и, господи, он скользит языком по ее чувствительной коже там и прикусывает достаточно, чтобы остался след, срывая с ее губ восхищенный вздох. Он стискивает ее бедра руками, и она думает, что будут синяки, и не уверена, что ее возбуждает больше: его властная потребность в ней или мысль об отметинах. И тогда он делает что-то невозможное, расхищая ее своим языком, что она коротко стонет и впивается ногтями в его плечи, сжимая пальцами ткань его пальто. — Тебе это так просто с рук не сойдет, мы еще не закончили. Считай, только начали. — Мне показалось, что мы не спорим, — произносит он, вызывающе приподнимая бровь, и почему, черт возьми, это так заводит? — Ты — нет. А я — да. Ты всего лишь… всего лишь слушал, — она дышит прерывисто, скоро и глубоко, и выражение его лица нисколько не помогает унять бешено колотящееся в груди сердце. — Перестанешь ты, наконец, болтать? — его руки теперь выводят круги на внутренней поверхности ее бедер и колен, и это по-страшному отвлекает, что она не в силах сказать больше, но ей хочется заставить его страдать. Она хочет как-нибудь помучить его, хочет заставить истязать себя. Поэтому она вкладывает в свой голос каждую каплю отчаяния, каждую каплю тоски и нужды, всего, что она вынесла за последние восемь месяцев, всего, и долго, надрывно тянет одно лишь его имя: — Доктор. Что-то подобное электрическим разрядам потрескивает между ними, и он останавливается. Она видит, как расширяются его зрачки, и кажется, что воздух между ними воспламеняется. Она смотрит на его взлохмаченные седые волосы, его глаза темнеют с каждой секундой, щеки краснеют, и ухмыляется, понимая, что справилась. Но затем он говорит, и у нее перехватывает дыхание. — Снимай одежду, немедленно. Я серьезно. Черт. Она кое-как стягивает свитер через голову и бросает рядом с собой, после чего начинает расстегивать пуговицы на блузке, но он резко притягивает ее за ноги к себе и наклоняется, чтобы снова захватить ее губы, его ладонь скользит вверх по ее бедру, и она, не сдерживаясь, стонет, его дыхание сбивается, и, черт возьми, она хочет, чтобы это произошло прямо сейчас. Он раскрывает ее припухшие от поцелуев губы своими, посасывает ее язык, и она чувствует, как внизу ее позвоночника разливается горячее тепло. Она пренебрегает оставшимися пуговицами, порывисто обнимает его за шею и шепчет на ухо «спальня», он стонет глухо и так громко, что это эхом отдается в ней. Они уже на полпути в ее комнату, и она более чем удивлена, что они зашли так далеко, не сорвав друг с друга всю одежду, но внезапно ее телефон начинает звонить, и Доктор, она готова поклясться, рычит:  — Игнорируй. — Я должна ответить,  — произносит она со сбитым дыханием, — я планировала... Она пытается вытащить мобильник из кармана и бросить на стол, но Доктор не перестает прикасаться к ней, что усложняет задачу. Она фыркает от раздражения и каким-то образом умудряется взять его, но Доктор все больше раздражается из-за того, что она переключила свое внимание. Он выхватывает телефон из ее рук и тянется к ближайшему столу, чтобы положить его, но замедляется, и она думает, что это только потому, что он не может дотянуться. Она собирается подразниить его, что он не такой высокий, как думает, когда Доктор хмурится: — Адриан? Она смотрит на него, совершенно потерянная, и ничего связного не приходит ей в голову: — Что? — Адриан, — повторяет он снова, и это похоже на то, что его голова занята совершенно другим, и она понятия не имеет чем, и, ради всего святого, почему на нем все еще эта гребаная одежда,  — Адриан тебе звонит, — исходящий вызов прекращается, и он поправляет себя, — звонил. — Какое это имеет отношение вообще к чему-либо? Он все еще держит руку на ее бедре, но прекратил свои действия. И как бы ни было сильно ее недовольство, он все еще не смотрит на нее и ни на сантиметр не сдвигается, и она не думает, что сможет долго сдерживаться, чтобы не ударить его. — Серьезно? — Ты…? — он замолкает, и она не может поверить, что он спрашивает ее об этом сейчас, в такой момент. — С Адрианом? Ты что, шутишь? Что вообще происходит?! — она прислоняется спиной к стене и устало стонет. Она иногда забывает, что он может быть так подвержен человеческим эмоциям. — Скажи мне. — Ты серьезно, Доктор? Сейчас? Ты спрашиваешь меня об этом сейчас? — Тебе нужно, чтобы я повторил вопрос? — тон его голоса непривычно требователен, и она никак не может сдержать себя. Она бьёт его по руке и выставляет палец перед его лицом. — Ты обвиняешь меня в измене тебе? — Я не твой парень, Клара.  — Почему ты, черт возьми, спрашиваешь об этом! — ругается она и чувствует, как слезы вновь подступают к глазам, но она не собирается плакать перед ним. Как это возможно, ведь не больше тридцати секунд назад они срывали друг с друга одежду. Она прослеживает как эмоции вспыхивают на его лице, его руки теперь опущены по бокам и сжаты в кулаки. Она надеется заметить сожаление в его глазах из-за происходящего, из-за всего, что он сказал, потому что она так устала. Она так устала злиться на него. Она провела большую часть года, каждодневно изнуряя себя тоской и обидой из-за него. — Уходи,  — говорит она, в ярости треся головой. — Клара… — Вон! — она срывается на крик и указывает на ТАРДИС, даже не взглянув на него, после чего врывается в свою комнату, громко хлопая дверью. Через несколько секунд она слышит, как хлопает еще одна, и странным образом думает про себя, что ТАРДИС не обрадуется, что он это сделал. Почти сразу же она снова открывает дверь и выходит обратно в коридор, а он уже устремляется из ТАРДИС к ней с единственной целью: целует ее, после прижимает спиной к стене и, бормоча извинения, покрывает поцелуями скулы, щеки, нос, покусывает мочку уха. Она проводит руками по его волосам, прижимая его к своей шее, и он начинает посасывать и оставлять насильные укусы на ее нежной коже, и колени ее слабеют. Блузка на ней наполовину расстегнута, и он двигается, чтобы прижаться губами к верхней части ее груди. Она запрокидывает голову и ударяется затылком о поверхность стены, и издает стон, непристойный даже для ее ушей. Он смотрит на нее снизу вверх, и, боже, это самая волнующая вещь из всего, что она видела, и она не может не взять его лицо в ладони и поцеловать мокро, грязно и глубоко, как будто пытается вырвать из него всю жизнь. Его рука скользит ей под юбку, и она начинает задыхаться, думая, что вот-вот умрет, когда… Дзззынннь. Дзззынннь. — Клара, — рычит он, и она умудряется ударить его по руке. — Это не мой чертов телефон! Раздраженный, он смотрит на нее, и тогда они оба понимают. Дзззынннь. Дзззынннь. — Ты уверена, что это не твой телефон? — хрипло шепчет он, и она снова шлепает его по ладони. — Ты слышал рингтон моего мобильника меньше минуты назад! — сердито шепчет в ответ она, и они смеряют друг друга взглядами, затем одновременно медленно поворачиваются, чтобы посмотреть на ТАРДИС. Дзззынннь. — Мы можем не отвечать? — они все еще шепчутся, но никто из них не знает почему. В промежутках между звонками она слышит, как они оба тяжело дышат, и тихо выругивается. — Ты же знаешь, что нет, — его плечи опускаются, и он кивает: знает, что она права. — Поторопись и ответь, пока я не выкинула его в окно. — Меня нет дома. — Ты наверное шутишь. Это твой телефон! — Но он в твоей квартире! — На твоей ТАРДИС! — они используют тот дурацкий кричащий шепот, на который, кажется, переходят всегда, прежде чем произойдет что-то действительно абсурдное. Дзззынннь. Дзззынннь. — О, ради всего святого, — вздыхает она и, выпутавшись из его рук, бросается, чтобы взять трубку. — Здравствуйте?