Пять раз, когда Доктор поцеловал Клару, потому что не мог удержаться

Тень боли проскальзывает в ее глазах: она часто моргает, отводит взгляд, но этого мало, чтобы утаить. И это выбивает воздух из легких, не давая свободно вдохнуть новый, вынуждает с силой сжимать пальцы в кулаки, удерживать себя от желания упасть на колени перед ней. Клара. Он не заслуживает еще одного шанса. Ни единого из тех, что она давала ему. Угадывая намёки мыслей, пробегающие по ее утомленному лицу, он подозревает, что она считает также. Нет — уверен. Восемь месяцев. Его долгое отсутствие не было преднамеренным. Он повторяет себе это почти ежесекундно, когда она находится рядом, но это не приносит больше, чем сомнительное утешение. Смешно подумать: столетия практики лжи, но врать самому себе он так и не научился. В голове снова и снова прокручивается, как оставив ее, он продолжал прятаться и уносился все дальше — так далеко, насколько было возможно. О, как он бежал. ТАРДИС знала. Неделю она приземлялась в неправильных местах, пока это не стало повторяться вседневно: нескончаемая извилистая петля, напоминающая о его собственной трусости. Лишь тогда, когда гнев и ненависть от собственной слабости переполнили его, вынудив забраться в самый тёмный и пустой угол ТАРДИС, машина сжалилась над ним и позволила отправиться туда, куда он пожелал. И хотя она не прекращала укоризненно выступать, со временем затихла и лишь изредка тревожно шумела. Единственная женщина, которую он никогда не подводил. Хотя и это не было абсолютной правдой. Слишком часто его мысли возвращались к той ночи в квартире. Осознание того, что они почти сделали, до сих пор витает между ними в навязчивой концентрации мучительных нужды и лишения. Для него же это похоже на эмоциональный хаос из желания, отчаяния, ненависти, гнева и сожаления. С неприкрытой насмешкой он думает о полученном им имени-аллюзии: Надвигающийся шторм. Он — воплощение стихии, воли злого рока и страха грядущего. И это убивает. Все глубже тянет на холодное дно яма презрения и отвращения к самому себе. Он слоняется по Вселенной, поражается видам, что созерцает на планетах и в галактиках, жители которых смотрят на него свысока, и смеется над мыслью, что кто-то может ненавидеть его больше, чем он себя. Разрушает жизни людей, — намеренно или нет — причиняет боль, обжигаясь сам, и не извлекает уроков. Влюбляется в них опять и опять. В Клару. Он оказывается в ловушке одного из подобных состояний, когда на экране телефона высвечивается ее номер. Она спрашивает, не хочет ли он отправиться в новое путешествие. Прикусив щеку, чтобы, дай боже, не ляпнуть чего-нибудь ужасно неподходящего, он предлагает планету с бесшумным морем и пляжем, песок на котором сверкает бриллиантами. Затем размышляет о том, что лучше бы переждать свою апатию где-нибудь на луне, где едва сможет дышать из-за особенностей атмосферы. Каким-то образом это всегда помогает проветрить голову. Недели для него, секунды —для нее. Она даже не заметит его отлучки. Но он слишком сильно хочет увидеть ее. Чувствует себя ребенком, возбужденным просто от перспективы находиться рядом. Ее присутствие почти пугающе успокаивает, что опять-таки типично и смахивает на очередную аллюзию. Он ошибается в координатах на несколько тысяч лет: ее запястья страшно отвлекают; и они прибывают до того, как алмазы успевают сформироваться и красиво обточиться солёной водой. Солнце здесь неяркое, почти тусклое, но удивительно греющее, а песок цвета чёрного оникса, что, по иронии судьбы, совпадает с его настроением. Вероятно, ТАРДИС сделала это намеренно, отвезя их в место приятных глазу контрастов и болезненных сходств одновременно. Но, может, это и вправду поможет встряхнуться, разгонит туман в голове, в конце концов. Напоследок он проверяет данные на сканере, после чего выходит. Как бы там ни было, Клара все равно в восторге. Она закатывает глаза, когда он признается, что малость напортачил с датой, и полунатянуто улыбается, когда он наклоняется, чтобы расстегнуть застёжки на ее туфлях. — Он не опасен? Он поднимает взгляд, смотрит непонимающе и неминуемо отвлекается на ее пальцы, забирающие за уши пряди волос, непослушные из-за ветра. — Песок. По нему безопасно ходить? Мне. Человеку, — она выделяет слова, как будто делая это сознательно, зная, что он не упустит возможности подшутить. Он выпрямляется и не может не коснуться мимолетно ее щеки. — Абсолютно. Только не ешь. — Но зачем мне есть песок? — она хмурится, он пожимает плечами и отводит взгляд. — Вдруг ты проголодаешься. И хотя он не может видеть, но у него складывается отчетливое впечатление, что она снова закатила глаза, прежде чем выскользнуть из туфель и с тихом звуком блаженного удовольствия, пронзившего ее как молния, запустить пальцы ног в тёплый песок. Улыбка ее становится шире. Медленно он скользит по ее запястью, мягко забирает туфли из ее руки, и, не отрывая от нее взгляда, отклоняется назад, чтобы оставить их на пороге ТАРДИС. Ее стопы и щиколотки погружаются в черный песок словно молоко в темный кофе, и он думает, что в отличии от песка ее кожа выглядит пригодной для того, чтобы попробовать ее. Какое-то время они идут рядом, иногда случайно соприкасаясь руками. Он мечтает о том, чтобы обнять ее, обернуть своим телом, пока она не впитается в его кровь, а слепок ее души не отпечатается на коже. Дышать — одними легкими. Смеяться — одними устами. Существовать — благодаря биению одних сердец. Мысли мчатся, переплетая судьбы. Вечность, проведенная вместе. Бессмертная жизнь, которую можно разделить вдвоём. Сердца бешено колотятся в груди, он делает глубокий вдох, медленно выдыхает и предаётся размышлениям дальше. Переносясь на месяцы и годы вперед. Сделает ли он это снова? Поступит ли подобным образом с ней? Он пообещал не оставлять ее, пока она не попросит сама, но знает, что может не сдержать свои слова — так же, как знает постоянно растущую боль внутри себя. И случится это более чем вероятно. Не будет ли тогда правильнее бежать? Бежать, не оглядываясь так долго, чтобы, вернувшись, увидеть ее, вышедшую замуж, а после ее детей, а затем и внуков. Она будет счастлива без него. Он делает еще один полный вдох. Нет, он не может так поступить с ней. Но это уже происходило раньше. С другими. И все же остается так много переменных. Так много вещей, которые, вероятно, пугают ее. Он — ненадежен. Он невнимателен, жесток, озлоблен. Хладнокровен. Он хочет, чтобы она была счастлива, довольна, беззаботна… но он такой эгоист. Нуждается в ней, желает, дышит ею, словно она заменяет кислород в легких. Не сможет отпустить. — О чем задумался? — она легонько толкает его в плечо, возвращая своим вопросом на землю. «Интересно, есть ли клуб презирающих меня, и могу ли я вступить в него и стать президентом?» — Если мы отправим тебя в открытый космос, будут ли к тебе притягиваться метеоритные камни, ведь у тебя такое же круглое лицо? Ее неожиданный смех изумляет его. Вызывает трепет, заглушает страдания. Затишье перед следующей бурей. — Ты уверен, что в порядке? Ему кажется, что его собственное дыхание сотрясает все тело. Он стремится к уверенной улыбке, но выходит кривая полуулыбка-полуусмешка. Они идут молча, его ладонь задерживается на ее пояснице без всякой причины быть там. Она не говорит ничего, что одновременно и обрадовало бы его и огорчило. — Ты это уже заметила? — спрашивает он через некоторое время, вставая позади и кладя руки ей на плечи. — Что заметила? — она вертит головой, но ничего интересного не находит. Он наклоняется и шепчет на ухо: — Хорошенько прислушайся. Несмотря на то, что он (вернее, ТАРДИС) ошиблась с веком, он оказался прав насчет тихого моря. Как будто кто-то нажал кнопку отключения звука. Легкий ветер, в остальном — поразительное безмолвие. Но он может уловить и другое: покалывание ее кожи там, где он касается ее пальцами, шорох ткани их одежды, когда она медленно поворачивается и нетвердо приникает головой к его груди, ритм дыхания. Он слышит биение ее сердца, ощущает движение крови, бегущей по венам, чувствует напряжение мышц, когда она протягивает руку и неожиданно переплетает свои пальцы с его. Беззвучный крик ее печали в воздухе. Он слышит свои предательство, трусость, неизмеримую ярость на самого себя: они кружат вокруг, насмехаясь над ним. И еще так много голосов в голове: тех, с кем путешествовал прежде, разделял приключения, улыбался, смеялся, кого любил. Их слезы горечи, гнева, опустошения. Последние признания, выдавленные дрожащим голосом, в надежде быть услышанными и не отвергнутыми. Сказанные ему. Он ощущает груз их разбившихся иллюзий, обид, тяжесть смерти. Скорость вращения планеты, оглушительный рев выжигающего себя солнца, Вселенную, прокладывающую себе путь к забвению. Как тихонько вздыхает Клара, и внезапно это заглушает все остальное. Он оставляет невесомый поцелуй на изгибе ее шеи и отстраняется, тепло ее тела исчезает. — Так странно, — негромко удивляется она, — мне становится очень грустно от одной мысли. Море — это ведь огромное живое существо, дарующее дом для стольких видов. Оно приносит людям так много радости и успокоения… как и человек оно способно ненавидеть, способно любить, тревожиться и радоваться, и даже принимать решения, но при этом — немо. Здесь так тихо, что никто не замечает его мучений, пока волны бьются о скалы. У него возникает ощущение, что все его тело мгновенно ослабло и грозит упасть на землю тяжестью свинца. Он осторожно берет ее за руку, потому что жаден, и ничего не помогает, ничего, кроме нее. Всегда она. Всегда Клара. Она легонько сжимает его руку в ответ и поднимает взгляд, непривычно робкий. И в глазах ее столько печали, что он не знает, сможет ли вынести это. Он хочет сказать, как любит ее. Как много она значит для него, как важна. Как зависим от ее прикосновений, сияния глаз, серьезности улыбки, нежности губ и доброты сердца. Я люблю тебя, хочет сказать он, я люблю тебя, только выходит иначе. — Прости меня, — слова, тихие и правильные, мягко опадают меж ними, — мне очень жаль. Он несильно прижимает ее к себе, желая видеть ее лицо, но не показывать свое. Ее руки доверчиво обвивают его талию, и она удобно устраивает голову на его груди. Они стоят так вдвоем какое-то время, пока волны ласкают морской берег в ужасающей тишине. Она совсем немного отодвигается, чтобы, оставаясь в объятиях, взглянуть на него. Его грудь болезненно сжимается, когда она изучает его лицо. Он ненавидит то, что сделал с ней. Ненавидит себя еще больше, готовый утонуть в отвращении к самому себе, а затем выбраться лишь для того, чтобы увязнуть снова. Повторяющийся бесконечный круг презрения к себе. Мучающее до глубины души переживание воспоминаний о жизнях людей, которых он ранил в прошлом. Ее руки покидают его, и он думает: это все, сейчас она, наконец, скажет, что не хочет быть с ним из-за того, что он сделал, сделает и чего никогда не сможет ей дать. Он выдыхает, чувствуя почти тошнотворное успокоение от приближения этого момента, когда внезапно ощущает тепло ее маленькой ладони на своей щеке. Он не уверен, выдержат ли его ноги тяжесть совсем иного рода облегчения, ударившего его с мощью подобной атомной бомбе, прямо в грудь, и, не в силах вынести потерю контакта, осторожно ведет своей рукой по ее запястью выше, пока не останавливается на ее ладони, держащей его лицо. Он мягко кладет свою поверх и ненадолго закрывает глаза, погружаясь в шум ее существования, после чего чуть поворачивает голову и с благоговейным трепетом целует ее руку. Когда она заговаривает, ему кажется, что он не слышал ничего прекраснее. — Я прощаю тебя.