Другое кино

Весна наступает быстро - первая неделя марта отличается от мерзлого февраля так, как будто уже конец года, и пора покупать бухло на выпускной. Солнце топит снег прямо на глазах, лучи, которые прорываются сквозь линзы оконных стёкол, неслабо прожаривают пол спортивного зала, а мы прикидываем, когда же вся слякоть на улице наконец высохнет, чтобы выйти поиграть в футбол. Я думаю о чемпионате России, на который мне ехать уже через неделю. Обидно, конечно, что придётся проебать все каникулы, потому что длится он как раз шесть дней, но главное-то - выиграть. Тогда все, автоматом попадаешь в Российский физкультурный, а ещё сборная... Успеваю даже на Евро. Но сейчас главное - Всеросс. Ахмед говорит, что соперников у меня на этом уровне нет, особенно с моей-то техникой, лишь бы здоровье поберечь. Поэтому перед волейболом разминаюсь осторожно, тщательно разогревая связки. Парни, расположившись рядом, повторяют за мной, девчонки с чистой совестью располагаются на скамейках с учебниками по МХК: очередь играть сегодня не их, можно передохнуть. Рассеянно прислушиваюсь к доносящейся из старого местного магнитофона музыке и вдруг замечаю только что вошедшего в зал Марченкова, в его новой чёрной форме. Прямо видно, что новая, понты кинуть, сука, пришёл. Так бы прогулял, он любит. Хотя в команде неплохо смотрится все равно. Весна на него как-то херово повлияла - если раньше он хотя бы иногда пидором не выглядел, теперь это с другого конца города видно. Или это я совсем уже из-за него ебанулся, не знаю. Мне выступать скоро, а я, блять, даже нормально не сплю, Ахмеда нервничать заставляю. И отмазки про бабу скоро прокатывать не будут, если я в том же духе стану продолжать. Как же я заебался-то, а. Марченков проходит к окну, забранному крупной сеткой, просовывает в ячейку правую руку и, потянувшись за прикрытой створкой, дёргает её на себя. В зал врывается поток свежего холодного воздуха, по-весеннему терпкого и живого, от которого ведёт голову. Блять, тут же не в воздухе дело, Рамзан, ну не еблань. Я стою столбом, как вкопанный, и разглядываю отпечатанные клетчатыми тенями руки Марченкова, почти светящиеся из-за солнца, а ещё его золотые - золотые, сука! - волосы, которые отросли уже настолько, что покрывают его голову густой блестящей шапкой. Он вообще стрижётся когда-нибудь? Или этот урод хочет, чтобы вообще все мужики в округе крышей поехали? Надо срочно что-то делать, понимаю я, когда он отходит от окна и шагает по направлению к остальным по широкому ярко-желтому квадрату. Уйди с этого блядского солнца, долбоеб! Сколько можно смотреть на тебя! И я даже не успеваю ничего толкового придумать, просто на автомате открываю рот и рявкаю через весь зал: - Марченков, блять, окно закрой! Холодно! - Да ладно тебе, Рамзан, погода ведь нормальная, - начинает было уговаривать меня кто-то из парней, но мгновенно замолкает, стоит мне только кинуть в его сторону яростный взгляд. Если я сказал, что этот пидор должен закрыть окно - он его закроет, хоть бы мы тут потом все расплавились нахрен. Марченков огрызается за несколько шагов: - А нахуй тебе не сходить? Езжай к себе обратно на Кавказ, там командуй. Вот есть морские звёзды, без мозга живут, - а есть Марченков. Обязательно надо что-то в ответ спиздануть, молча свалить с глаз долой нельзя. Ну что, ему же хуже. Поворачиваюсь в его сторону, не торопясь, медленно подхожу. Нет, ну нет, блять, я же, наоборот, хотел подальше! А теперь стою напротив него, и снова все как всегда, и я на его фоне выгляжу неважно и ущербно, потому что это он, блять, как новенький, - а на мне все ещё алеют жирные продольные царапины. Слышу, как обмениваются едва слышными смешками девчонки. Марченков смотрит, запрокинув голову, - без страха, как победитель. - Повтори, - не повышая голос, требую я. Он прикусывает губу, в глазах вспыхивает злорадство. Даже ведь близко не боится. Я опять его изобью в фарш, а он все равно бояться не будет, сучара. Не умеет просто, наверно. В голову стучится дикая мысль, которую я упорно, матерясь про себя, выкидываю обратно, подальше: а может, он сам всего этого хочет? Может, ему и не надо, чтобы я от него отстал. Может... - Я сказал: катись в свои сраные го... - с готовностью выплёвывает Марченков мне в лицо, но договорить не успевает, потому что я поднимаю руку и коротко толкаю его в подбородок. Бить не буду - в этот раз нет. Скоро соревнования, так рисковать нельзя, я обещал Ахмеду, что не подставлюсь, не подведу его. Но этого пидора все равно так просто отпустить не могу. Пусть огребает. Марченков давится остатком слова и отшатывается назад, теряя равновесие и взмахивая длинными, костлявыми руками. Насмешка исчезает из его глаз, гаснет, как залитый водой костёр, вместо неё остаётся глухая злость и желание дать сдачи - наброситься, вломить в ответ как можно больнее. Ну попробуй давай, хуле. Я ловлю его на встречном движении, слегка уходя в сторону и неудобно подставляя бедро. До меня, если я не захочу, просто так даже не дотронешься - пиздец бы мне настал ещё на детских, если бы Ахмед меня с защитой и уклонами не гонял двадцать четыре на семь. Хотя я-то на него всегда возникаю - мол, трата времени, отработку давай. Марченков позорно клюёт носом, пролетая мимо меня, и я поворачиваюсь было, чтобы догнать его толчком в спину, но тут этот охуевший опять делает такое, что заставляет на ноги подскочить весь заскучавший класс. Загребая рукой уже в падении, он цепляется за мою шею и тянет на себя, увлекая на пол. Грохот, взрыв боли в обоих коленях - падаю неудачно, этот урод не даёт сгруппироваться, лбом врезаюсь в его торчащую ключицу. По ощущениям не слабее удара в каком-нибудь ДТП, знакомый спазм радостно отзывается эхом и накатывает с затылка. Ну, сука, если я сейчас так травму получу, пиздец и ему, и его Всероссу! Утешает только, что ему явно досталось сильнее - я сверху, а он ударился спиной и теперь корчится под моим весом. Смотрю на это с удовольствием, не отводя глаз. Мало тебе, мразь? Вижу, что мало, надо добавить. Нагибаюсь ещё ниже, перекидывая вес на его рёбра, и внятно выговариваю прямо в лицо, наблюдая за тем, как он задыхается: - Клоун, блять. Нахуй ко мне лезешь? Ты ж нихуя не умеешь, дерёшься как телка. Тебя даже бить впадлу, так, выебать на разок, - наш класс возбужденно и заинтересованно шумит где-то на фоне, а я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не моргать и продолжать смотреть на то, как с каждым брошенным наотмашь словом пульсирует и сужается зрачок на фоне голубой радужки. Как кардиограмма. Ещё раз, и ещё, и ещё - будто я с силой втыкаю ему между рёбер кастет. Сложно остановиться. Но я замолкаю - когда Марченков, сжав зубы, приподнимается, с трудом оторвав золотистый затылок от пола, и широко, механически растягивает свой ёрнический безумный оскал. На деле, жесть как стремно, когда он так делает. Прямо в лице сразу проглядывает - я псих, ебанутый в самый край, не трогайте меня. Невольно отдёргиваю голову - этому-то хуеплету ничего не стоит и нос отгрызть человеку. Никаких понятий вообще. - Пиздишь много, Рамзан, - обрывает он меня в ответ, но улыбаться не прекращает - насмешливо и даже как-то дружески. А меня вдруг прошибает электричеством от того, что он меня по имени назвал - разряд в самое солнечное сплетение, и ударная волна прокатывается дальше и разбивается где-то внизу живота. Именно в этот момент мой мозг наконец соглашается заметить, что мы продолжаем лежать на полу, и боль от ушиба прошла, а вот чувство того, что подо мной Марченков, весь, целиком, до охуения разгоряченный и местами с оголенной кожей, Марченков, который из-под меня не выберется, пока я не разрешу, - только нарастает. А он, будто услышав мои мысли, вдруг закидывает обе руки мне на шею и жёстко, намертво стискивает её между предплечьями, оглушительно выговаривая в самое ухо: - Давай, выеби меня. Сколько обещаешь уже? Давай! Пока разрешаю, вперёд, блять. - На последнем слове его голос резко падает до шёпота, и меня снова перетряхивает скачком напряжения. На этот раз - насмерть. Сука. Сука, он же не знает. Он же, блять, не знает? Не могу в этот момент думать - от ужаса, который бьёт по нервам, леденеют и начинают дрожать руки, которыми я упираюсь в пол. Блять, только бы стряхнуть его с себя. Убрать, выкинуть, отскрести, выжечь, оттереть - нахуй, что угодно, только подальше. Да уж конечно, гребаный Рамзан, за кого ты его принимаешь? Если Марченков вцепится - это надолго дохуя, ты-то в курсе. А себя за кого? Ты его даже из башки никак не выкинешь, а все туда же - подальше. Надо было раньше думать, олень!! Класс приходит в оживление. Даже мягко сказано - народ взрывается восторженным хохотом, пронзительно свистит, десятки твёрдых подошв бьют, как барабаны, о старый вытертый пол. Этот гром отдаётся во всем теле, и я своим ушам не верю, когда слышу, как даже самые сдержанные из наших начинают отвешивать такие комментарии, что если за дверями зала сейчас стоит Люциферша, - пиздец настанет всем. И опять виновата эта сука. Урод поганый. Ненавижу. Не. на. ви. жу. - Пожалуйста, Рамзан, - подыгрывает разошедшимся нашим Марченков, у которого глаза становятся янтарными и от солнца, и от крепкой, выстоявшейся торжествующей злобы. И у меня щёлкает в голове, щёлкает так, будто бы там внутри что-то безвозвратно сломалось, потому что ведь то же самое он мне и говорит по ночам - каждый раз, когда я снова не сплю, даже после тяжелейших тренировок, каждый ебаный раз, когда опять сдаюсь и позволяю себе представлять его рядом. Я, блять, все это уже видел. Сосчитать не смогу, сколько. Он как будто душу мне выпотрошил. - Сука, отпусти, - рычу я и дергаюсь назад, до упора напрягая колени и ноющие мышцы рук. Сгинь, урод, не трогай меня, не трогай!! Но Марченков только смеётся - сухим, ломким смехом, начиная гладить меня по спине, по лопаткам, вдоль позвоночника, перебирая выступающие позвонки. - Ты стесняешься, что ли? Да ладно, сказал же, я согласен. Давай, Рамзан, я люблю пожёстче, - на этом месте он изменяет серьёзный тон на резкий, истерический хохот, и класс заходится гиеньим визгом, потому что это же так дохера смешно, ведь правда. Ты же мне по-настоящему такого никогда не скажешь? Не скажешь, ублюдок. Лучше бы ты сдох. Или я. У меня перед глазами вспыхивают разводы, дыхания не хватает, и я не хочу, не хочу дальше слушать его вмиг охрипший голос, как нарочно, даже от настоящего не отличишь. Ещё немного - и я начну скулить, как побитая шавка, и плакать навзрыд, потому что мне больно, сука, он никогда мне так больно не делал, ни в одной драке. Что там, я ни в одном бою так не огребал. Его руки продолжают скользить по мне, свободно двигаются по всему телу, и я совсем перестаю соображать. - Рамзан, - задыхаясь, произносит Марченков мне в подбородок и принимается целовать ткань футболки на моих плечах - по очереди, вызывающе и с показухой, только что не ржет при этом. Цирк ебаный. Но с моим зрением творится какая-то херня - форма Марченкова растворяется на глазах, и вместо неё я вижу его уродскую бледную кожу, всю усыпанную родинками, проступающие рёбра и строгий, неброский мышечный рельеф. Вижу, как смотрятся мои тёмные, огрубевшие руки на этом фоне, и мне приходится чуть ли не вслух себе напоминать о том, что это все нереально, что он притворяется, что он не лежит передо мной раздетый и не умоляет его трахнуть на самом деле. Блять, Марченков. Марченков, почему?! - Отъебись от меня, я сказал!! - собрав последнюю волю, ору я до сорванных связок и резко бью его головой в переносицу. Сам скатился, истерю, как баба, и драться начал точно так же. С кем поведёшься, блин. Но другого тут ничего не сделаешь - слишком крепко он вцепился, руки заняты, размахнуться как следует нельзя. Хитрый, продуманный урод. Вот я встрял. Этот пидор действительно хорошо меня изучил - не было бы ясно, что все это какая-то очень дерьмовая случайность, я бы решил, что он все это заранее придумал. Марченков мстительно задирает голову, и удар лбом приходится ему в подбородок. Я не спрашивал, но и так в курсе, что это не больно. Больно здесь только мне. - Сильнее, можешь сильнее? - выдаёт он следом и вдруг, разведя колени шире, крепко обхватывает меня ногами и начинает двигаться. Сильно, ритмично. Рёв толпы закладывает уши - повернув голову к одноклассникам резким, раскоординированным движением, смутно вижу смазанные знакомые лица, будто за грязным стеклом. На некоторых тень осуждения, кто-то рад такому представлению до припадка, кто-то пытается изображать отвращение, но не может скрыть любопытство. Девчонки смеются, выразительно отворачиваясь, красноречиво качает головой молчаливая Жанка Рункова. Я зажмуриваюсь до лопнувших капилляров, и все вокруг просто разрушается и перестаёт существовать. Сука, ну вот и все. Держался, сколько мог, но теперь время полного пиздеца. Стараюсь отключиться, заставить себя отвлечься, но хрен там - чувствую его лучше, чем себя. Чувствую всего и везде - ровное, слишком живое тепло, пульс, дыхание, пересохшие, растрескавшиеся по весне губы. Как у меня. Я не выдержу, честно, не выдержу, сейчас пошлю все нахуй и поцелую его, а потом горло перегрызу. Просто чтобы не жрало изнутри, как последние полжизни, чтобы это все прекратилось наконец. Марченков вытягивается подо мной, с силой проводя затылком поперёк плотно подбитых жестких досок, и издаёт низкий, протяжный, напряжённый стон. Слишком настоящий. Блять, сука, за такое сажать надо. Или срок не давать, если человека за пидорство убьёшь в конце концов. Обжигающая судорога бьёт вдоль позвоночника, и я, почти уже на автомате, дергаюсь назад, остервенело вырываясь из его рук. Нет, блять. Не должен он ничего заметить. Нельзя позволять ему дальше прижиматься, нельзя, чтобы он, блять, почувствовал, и все остальные тоже увидели, и... И я срываюсь, ору на него матом, снова лезу драться - все как в тумане, все размазано, исковеркано, прямо как вся эта хуевая жизнь. Марченков извивается где-то подо мной, я изо всех сил стараюсь к нему не прикасаться, а он смеётся мне в лицо, приближая своё к моему, сдавленные плечи ноют, и я, озверев, вцепляюсь в него зубами, а чёрная ткань забивает рот. Если остальные сейчас увидят, бьётся в голове заевшая мысль, лучше бы вот этим всем прямо здесь и подавиться. Ну а он сам-то - не чувствует, нет? Почему не прекращает и не отталкивает, если понял, что я всерьёз? А как можно не понять?! Все заканчивается совершенно внезапно. Что-то растаскивает нас, грубым рывком сдирая меня с Марченкова и отбрасывая на доски пола, и я слышу нашего разъярённого физрука: - Какого хрена устроили тут?! Совсем офонарели, что ли?! - Да Рамзан не виноват, это Серега хуйню придумал, - раздаются разрозненные возмущённые голоса друзей на фоне нарастающего вновь общего гула. Я лежу на полу, сгорбившись и перевернувшись на грудь, чувствуя, как судорожно и неравномерно сжимаются лёгкие, будто после десятка тяжёлых раундов. Не виноват. Не виноват, да. Только вот этого пидора это не волнует. - А я-то что? - Марченков медленно садится и, лениво скрестив голени по-турецки, поворачивает к нему светлую растрепанную голову. - Рамзан слишком горячий просто, я не удержался. Хохот. Опять этот блядский хохот со всех сторон, чтоб их всех до одного. Я приподнимаюсь на локте и хриплю, пока тощая фигура в чёрном в метре от меня прожигает своим контуром сетчатку: - Заткнись, сука! - А то что? Неужели выебешь? - Марченков наклоняется ко мне, в фальшивом испуге распахнув свои сучьи кукольные глаза. Класс уже не ржет - просто хором стонет, в том числе и от восторга. Ну где ещё-то такую веселуху увидишь, правда же. Вспышка бешенства с треском взрывается внутри головы, и я со всей силы луплю кулаком в пол. Похер на суставы, на связки, на соревнования тоже похер. Ничего уже хуже этого не будет, это нереально. - Встали оба! - голос Андрея Михалыча сечет пулеметной очередью. Мне теперь ещё и перед ним стыдно - он сам бывший боксёр, мне и с оценками, и с посещаемостью помогает, чем может, подготовкой интересуется всегда. А я вот так облажался. Не смог справиться ни с этим уебком, ни с собой - и вот это-то самое поганое. Марченков поднимается с пола, равнодушно пожав плечами. Я встаю сначала на четвереньки, потом на одно колено, потом на ноги. Хочется согнуться и спрятаться от чужих глаз, но так нельзя - тогда обязательно начнут пялиться и заметят. Вроде от боли прошло немного, но не так чтобы совсем. - Пошли вон отсюда, - рычит на нас физрук, буравя взглядом свирепых черных глаз с высоты своего двухметрового роста. Я, уже зная, что не поможет, мямлю едва слышно, убрав руки за спину и опустив голову: - Андрей Михалыч, извините. - Не "извините", а вон пошли! Один в левый коридор, другой в правый! Свободны!! Собственно, чего ещё было ждать - если нашего физрука разозлить, он долго разбираться не станет. А уж если материшься на уроке, точно никакой пощады не проси. И не объяснять же, что у меня один из одноклассников - пидор, а остальные - шакалы чёртовы, которым лишь бы поржать, а на друга похуй! Ну все, теперь мало того что за урок "пара", мало того, что за неё сто пудов влепят отработку, так ещё и Люциферша, которая обожает проверять посещаемость физкультуры, наверняка уже скоро явится. Марченков-то опять легко отделается, а вот мне пиздец. Столько, блять, проблем из-за одной пидорской рожи! Голова кружится, такая до неприятного пустая, и я даже не смотрю на Марченкова, который сворачивает в сторону выхода к раздевалкам. Ну и отлично, это правильно, что урод пошёл именно туда. Значит, там, где не надо, его не будет. Захлопнув за собой дверь спортзала, по стене добираюсь до мужского туалета в тупиковом, тёмном конце коридора. Главное теперь - не столкнуться с Люцифершей прямо сразу и не попасть на жёсткую мозгоеблю, но тут это вряд ли. Я перешагиваю порог, оказываясь в тёмном помещении, и все посторонние мысли высыпаются из головы, как мусор. Внизу живота все горит огнём, тело налилось такой тяжестью, что мне с трудом удаётся добраться до раковины и рухнуть на неё, откручивая синий кран. Руки дрожат. Ебаное блядство. Поднимаю голову, без сил упираясь лбом в зеркальное стекло. Дыхание со свистом вырывается из груди, распарывая тишину. Глаза у меня настолько безумные, что в них сейчас лучше не смотреть. Из крана наконец-то бьёт напор холодной воды, и тело прошивает липким ознобом. Хорошо ещё, шорты свободные, а то... Резко наклоняюсь и подставляю голову под ледяную струю, ладонью расплескиваю воду себе на затылок, на шею - куда достану, как можно больше. Окно открыто, и температура здесь почти минусовая, но пусть уж я лучше от воспаления лёгких сдохну, чем этот ебаный позор. Только бы Марченков ещё и сюда не приперся, только бы ему в башку опять что-нибудь не взбрело, а он ведь может, а я за себя не отвечаю. Куски из памяти опять, как назло, прокручиваются с первого и до последнего в ускоренной перемотке, и я прислоняюсь спиной к стене, чтобы не упасть, весь мокрый до пояса. Не помогло, ахаха. А от Марченкова разве вообще что-нибудь помогает? Ладони ледяные, прижимаю их по очереди к шее, потом, задрав футболку, к животу. Нет, нахуй МХК, я в таком виде ебал куда-то идти. Можно, конечно, что-нибудь сейчас сделать, но у меня ещё не до конца крыша поехала - в сраной школе этим заниматься. Отличная картина была бы, блять. Этот пидор бы от радости удавился, если бы узнал. Нет. Для всего этого есть ванная у меня дома - как раз то самое место, где я всегда... Сука, он за это в жизни не расплатится. Я ему никогда этого не забуду. Я, блять, непобедимый. И я никого не прощаю.