Другое кино

К пятнице удаётся поговорить и помириться с Михалычем, которому я поясняю, что Марченков - урод отбитый, и приколы у него такие же. Физрук отходит быстро - он сам по себе мужик не злобный, а тут ещё и Всеросс приближается, как скорый поезд, и он все-таки тоже переживает. Вообще, все они, тренеры, одинаковые. Ахмед вот уже дня три как на нервах, не хочется ему лишний раз на глаза попадаться, а то до печёнок достанет нравоучениями. Поэтому я, поразмыслив, вечером пятницы делаю то же, что и обычно перед соревнованиями: одолжив у Андрея Михалыча ключ от второго, подвального зала, ухожу тренироваться туда. На деле, школу я саму по себе терпеть не могу, но вот этот зал у нас охуенный. Тихо, все по домам разошлись, никто не орёт и не отвлекает, "мешки" в ряд - выбирай любой. И до дома ближе, чем от спортшколы. Время, как всегда на тренировках, проходит незаметно, но я все равно за ним особо не слежу - пока охранник выгонять не приперся, и ладно. В школе ещё кто-то есть - в светящихся окнах коридоров иногда мелькают люди, голоса отдаются эхом на лестнице. Вот же ебанутые бывают, а. Я-то понятно зачем здесь до семи часов торчу, а эти ботаны? После очередного раунда (для отсчета приходится ставить двухминутный сигнал на мобильнике) я, уже порядочно вымотавшийся, сбрасываю перчатки и отхожу к стене, где на горе матов стоит мой рюкзак с бутылкой воды. И внезапно спиной чувствую, как с тихим скрипом открывается дверь. Поворачиваюсь, ожидая увидеть Михалыча или кого-то из охраны. Ни хуя: на пороге стоит Марченков, в джинсах и чёрной футболке, и с любопытством заглядывает внутрь. Я от неожиданности моргаю, отступая чуть на шаг. Ну вот, блин, перегрузился, - глюки пошли. Ахмед точно рычать будет, а послезавтра уже в Казань лететь. Нет, ну какой ещё нахуй Марченков в семь вечера, да ещё в этом спортзале? Он про него даже не знает, здесь только народ из "качалки" тусуется. - Хули надо? - спрашиваю грубо, чтобы он не думал, что я растерялся. Потому что нет, не растерялся, идите нахуй. - Не пизди на меня, - недовольно разводит руками Марченков и делает ещё несколько шагов ближе. Тут, в общем-то, и идти особо некуда, наш класс по размерам и то больше. - Думаешь, хотел тебя увидеть, что ли? Историчка послала найти. - А ей хули надо? - Да, отношения с историей у меня хреновые. С историчкой тоже. На деле, вообще только с Михалычем более-менее. - А она просила передать, что пиздец тебе за то, что МХК опять пропустил, - мстительным голосом поясняет Марченков и мерзко, по-уродски улыбается, наблюдая за тем, как я отреагирую. Я молчу, и он продолжает: - Контрольная же была. А ты вообще ни разу в четверти не приходил! Насчёт контрольной я знаю, парни сказали. Ну и похуй, если честно. Я что, виноват, что ли, что у нас МХК шестым по-уебски уроком поставили? У меня тренировки так-то. А что там важного? Правильно, нихуя, даже литература с обществознанием и те важнее. Зато драть за посещаемость мы любим, да. Вообще-то, хорошо, что Марченков это все с той физкультурой не связал. Мы всю неделю потом не разговаривали, даже друг на друга не смотрели. Точнее, он на меня. Блять, как вспомню, так такой сразу стыд ебаный, что до сих пор неудобно с ним в одном помещении рядом находиться. Хотя с чего это пидор - он, а неудобно мне?! Как назло, тут же вспоминаю о том, что было после, дома. Сука, ну нет, об этом он никогда в жизни не узнает. Огрызаюсь: - Тебя ебет? Домой иди, хер ли ты тут делаешь вообще! - На физике был, - неожиданно поясняет Марченков и снова шагает вперёд. Я отодвигаюсь ещё дальше, спиной упираясь в маты. Не нравится мне, что тут так места мало. - Не ты же один у нас на Россию поедешь. Оставляя без ответа неприкрытое самодовольство в его голосе, отворачиваюсь и начинаю разматывать бинты на руках. Светлые глаза Марченкова вдруг задерживаются на моих предплечьях, и я про себя матерюсь, едва не роняя на пол уже скатанный чёрный моток. Твою мать, он мне на нервы действует. Что, вот прямо обязательно сегодня надо было мне про МХК рассказывать, сюда ломиться для этого? Наверняка ведь ещё Михалыча нашёл и доебал. Зачем явился? - Интересно просто дохуя, - бурчу в ответ, все ещё надеясь, что он поймёт мои намёки и перестанет стоять над душой. - Съебись уже, бесишь. Я тебе готовиться не мешаю, и ты отвали. Наверное, это будет наш самый длинный разговор за одиннадцать лет. И самый мирный к тому же - до сих пор никто ни на кого не бросился, не матерится, сожрать и выебать не обещает. Ну, я-то выдохся уже за два часа, так что если он сейчас соберёт остатки своих пидорских мозгов и не станет дальше нарываться, то... - А ты что такой нервный, а, Рамзан? - опять неприятно ухмыляется Марченков и после очередного шага оказывается почти вплотную. Сука, он отражает вообще, что творит? Да какого хера!! - У тебя недотрах, может, или что? - Ты охуел? - мой голос от потрясения падает до хрипа. Нет, он с чего такой борзый, скажет кто-нибудь? У него травмат, что ли, с собой? Я машинально сжимаю кулаки и отхожу ещё дальше, отстранённо отмечая, что совершаю сейчас самую глупую боксерскую ошибку - позволяю себя задвинуть в угол. Ахмед меня бы с соревнований снял, если б видел. Но вот беда - он же меня с парнями, на которых стоит, драться не учил. - Да точно, точно, - с серьёзным видом кивает сам себе Марченков, не прекращая злорадно пялиться. - Тебе ж даже самая страшная баба не даст никогда, даже по пьяни. Ну и как справляешься? У меня в голове все смешивается в кашу, я мотаю ей из стороны в сторону, чтобы как-нибудь держать себя в сознании. Блять, я б тебе сказал, как. В подробностях, детально, блять, даже показал бы, чтобы знал. Никогда бы в жизни больше у людей хуйню не спрашивал. - А может, - продолжает Марченков, слегка сощурив свои огромные прозрачные глаза, и выражение его лица становится отчетливо хищным и... каким-то ещё, не знаю, как сказать, - может, ты про "выебать" насчет меня и не шутишь, а? - Ты что несёшь, пидор, - тихо говорю я, и прорывающуюся в моем голосе панику слышим мы оба. Марченков смеётся: - Да я-то как раз не пидор. А вот насчёт тебя - хуй знает! Что-то обжигает меня изнутри на первой части фразы - вспышкой, будто по касательной, как пулей, и я опускаю голову, не в силах дальше на него смотреть. Ну да, а ты на что надеялся? Слезливая тряпка. Зависнув на этой мысли, не замечаю вовремя, как бледная рука Марченкова с растопыренными пальцами тянется ко мне под его насмешливый голос: - Что, правда меня хочешь? Я так-то в курсе, ты ж шифроваться не умеешь ни хрена. А дома знают? А в секции? Ты, наверное, и на бокс пошёл, чтобы мужиков без палева можно лапать было, по-любому. Не могу выговорить в ответ ни звука - челюсти сами собой стиснулись так сильно, что зубы скоро начнут вдавливаться друг в друга. Твою мать, недели две назад он бы эти слова жевал уже вместе с языком, я бы в землю его зарыл, он бы не посмел со мной так разговаривать. Но сейчас даже пальцем его тронуть не могу. Откуда-то знаю: прикоснусь к нему хоть как - меня всего искорежит, сдохну в мучениях вот на этом самом месте, на его глазах. Поэтому и вжимаюсь в этот сраный угол, как перед расстрелом, и, кажется, уже близок к тому, чтобы начать от него закрываться руками и рыдать, как девка. Вот так вот жалко все заканчивается в этой гребаной войне. - Не смей меня, блять, трогать, - не выдержав, с силой бью его по предплечью, и удар получается истеричным и бабским, прямо как мой сучий дрожащий голос, севший от напряжения. - А что, боишься - не сдержишься? - хихикает Марченков. На мою попытку оттолкнуть его от себя он даже внимания не обращает - к одной руке тут же добавляется вторая, и вот уже обе его ладони уверенно ложатся мне на грудь. Короткое замыкание - вот как это, блять, называется. Я чувствую себя настолько разбитым, что не могу даже сопротивляться, пока он, светясь своим злоебучим торжеством, - как же, уел наконец-то, нашёл же возможность отыграться, урод, и какую! - нарочно медленно ведёт рукой по мышцам груди вверх, к горлу. Если он меня сейчас задушит так, я, блять, ему спасибо скажу. Все равно мне теперь жить незачем. Но душить Марченков меня не собирается - так же ухмыляясь, обхватывает ладонью подбородок и гладит, чуть не задевая губы. Несмотря на открывшуюся ноющую рану где-то глубоко внутри, против воли по телу мгновенно растекается острое удовольствие, как от наркотического укола. Так вот запросто можно свихнуться - когда на самом деле тебе херовее некуда, и умом ты это понимаешь, но организму совершенно похер, он радуется и берет то, что дали. Внутри у меня в очередной раз что-то обрывается и разлетается на осколки. Проиграл, сука. Впервые в жизни какому-то ебаному пидору проиграл. Можно теперь на Всеросс вообще не ехать. - Что-то ты бледный, Рамзан, - уже открыто издевается Марченков, опуская руки на мои предплечья. Касается легко, самыми кончиками пальцев, проводит от запястья выше к локтю, но моя предательская кожа сразу же идет крупной рябью, и теперь-то он это точно видит. - Ладно, не переживай, я не растреплю. Только если ты... И тянется, сволочь, прямо к моему лицу, вцепляется ногтями в майку, приподнимается на цыпочки. Хоть он и оглобля та ещё, а я все равно выше. Вижу его болезненно яркие - для меня - голубые глаза совсем рядом, в каких-то сантиметрах от своих. В них никакой жалости. Сука, да кем он вообще себя считает? Грубо толкнув его в солнечное сплетение, опрокидываю спиной на маты. Пока Марченков задыхается от удара, сбросив с лица усмешку превосходства, усаживаюсь сверху, придавливая собственным весом. Сквозь чёрную муть, затянувшую глаза, наблюдаю, как он ошарашенно пытается приподняться на локтях, толкаю ещё раз. Марченков распластывается на пыльной вытертой поверхности, нестриженые светлые пряди разметались вокруг головы. И в лице наконец-то - пока неявный, расплывчатый ещё, но страх. Неподдельный. Самый настоящий. - Я же говорил, - из горла вырывается хриплый низкий скрежет, под кожей гудит ток, я облизываю пересохшие губы, не отводя взгляда, - я говорил тебе, сука, меня не трогать!! Футболку с него снять получается легко, я даже не понимаю, как именно. Мысли путаются, хочется только одного - взять то, что передо мной, по праву всех выигранных боев, всех упущенных случаев, когда я мог это сделать и не делал. А в итоге он же все равно подставился, так и стоило лишний раз страдать. Шея у него тёплая, сонная артерия быстро-быстро пульсирует под губами, и так легко кожа из ямки над ключицей втягивается в рот. "Пожалуйста, Рамзан". "Давай, пока разрешаю". "Я люблю пожёстче". "А то что? Неужели выебешь?" Блядское эхо в моей голове разрастается и гремит, пока я вообще не теряю возможность различать слова. Резко раздвинув чужие колени, вклиниваюсь между - бёдра Марченкова судорожно сжимаются, но меня так не остановишь. Расстегиваю его ремень, потом джинсы - короткими, быстрыми движениями, ни одной лишней секунды. Белая, прозрачная кожа натягивается на острых тазобедренных костях, видно, кажется, все кровеносные сосуды и крохотные синеватые жилки, и у меня при одном случайном взгляде на все это снова тяжело ведёт голову. Дергаю его на себя и вжимаюсь одним жёстким сильным движением - вот теперь-то пусть почувствует, пусть осознает как следует, что за хуйню он натворил. Пусть ответит за это. - Рамзан, да ты чего, зачем, я пошутил просто, - дыхание у Марченкова загнанное и прерывистое, голос звучит испуганно и ломко. Он пытается поймать мой взгляд своими глазами, широко распахнутыми и нестерпимо светлыми от белесого, выцветшего страха, а я смотрю на его часто подрагивающие голые рёбра, покрытые пятнами синяков. Когда я успел? Не думал, что их на нем так легко ставить. - Не смешно, - говорю я шёпотом и наваливаюсь всем телом, вырывая у него мучительный сдавленный выдох. Он так близко, что я могу прижаться к нему лбом, если опущу голову. Губы побелели почти что в мел, скулы заострились, и в глазах такая сплошная тоскливая безнадежность. - Рамзан, не надо, не надо, пожалуйста, я никому не скажу, я что угодно сделаю, все, что хочешь, - пока похолодевшие ладони Марченкова слабо, бесполезно упираются в мои плечи, слова, умоляющие, рваные и пропитанные липким ужасом, вырываются из него сплошной слитной очередью на одном дыхании, без интонаций и пауз. А у меня в сознании все крепнет и крепнет мысль о том, что достаточно ударить его пару раз, может быть, даже и один, чтобы он замолчал и не мешал мне, и в ладони, вмявшейся в настил рядом с его головой, появляется отчётливый зуд. Так и вижу, как белобрысая голова Марченкова откидывается назад, и дальше он просто лежит, тихо втягивая носом хлещущую кровь, и больше не возникает. Но я не поддаюсь. Я его сильнее и без этого. Больно, что есть силы кусаю его в губы, отчего он затыкается на вдохе, потом сразу в щеку, за горло, в шею. Марченков каждый раз крупно вздрагивает и весь сжимается, стараясь увернуться, но я не даю, жёстко бросаю его на спину снова и снова. И когда он прекращает это своё бестолковое пидорское недо-сопротивление, и просто ложится без сил, зажмурившись, шиплю ему прямо в ухо: - Тебя я, блять, хочу. Рука сама, машинально, оказывается у него под джинсами. Все до того просто, как будто бы я уже сто раз так с ним делал. Ну да, делал же - и у себя в комнате, лёжа на кровати, и во время какой-нибудь унылой нескончаемой херни вроде литературы, сверля взглядом его спину на первом ряду. А в действительности это ещё легче, особенно когда терять уже совсем нечего. Марченков стискивает зубы от боли, дёргается подо мной, плоские мышцы живота напрягаются и превращаются в камень. Но кричать он не пытается - даже не стонет, только тяжело дышит и упирается затылком в пол, так и держа веки плотно сжатыми. Вот от чего мне особенно крышу рвёт - он же совсем не вырывается. У него свободны руки, я не пытаюсь его держать, он мог сто раз мне врезать хоть головой по лицу - ничто и никогда его не останавливало, всю жизнь, если надо было со мной драться, то дрался, пусть и проигрывал каждый раз. Но сейчас он просто лежит и еле слышно всхлипывает, дожидаясь, когда я наконец его трахну. Я абсолютно без понятия, почему. Это не так унизительно, как получить от меня в драке? Отчаялся победить, больше не хочет зря тратить силы? Просто болевой шок? Я чуть приподнимаюсь, убираю руку, чтобы задрать на себе майку. Остаётся всего ничего - сдвинуть резинку шорт чуть ниже, окончательно стащить с него джинсы, и весь этот пиздец закончится. Я смогу это сделать - я точно знаю. Ломота во всем теле скручивает в мятый комок, эхо голосов внутри наперебой визгливо требует, чтобы я прекратил жевать сопли и был мужиком хоть сейчас, но я не двигаюсь с места, не могу пошевельнуться. Потому что я, блять, с самого начала хотел не так. Я хотел, чтобы этот урод меня просил, потому что ему самому это нужно, потому что ему, сука, нравятся чеченцы - чемпионы по боксу, потому что... Но все окончательно проебано, все пошло по пизде ещё хренову тучу лет назад, такого не случится никогда, и что бы я сейчас ни делал - мне это не поможет. Ебаная жизнь. Ебаная моя судьба. Откатываюсь с него в сторону, как можно дальше, чтобы не передумать. Мутные диодные лампы на потолке режут глаза, голова идёт кругом. Тепло тела Марченкова ушло, пропали его невесомые руки, и вот теперь адская боль проглатывает меня целиком, не прожевывая. От неё не избавиться, даже если я передознусь нурофеном. Я чего только не пробовал. - Вали отсюда, - голос как чужой, не слушается, будто они с телом заодно. Всхлипывание поблизости от меня не прекращается, наоборот, слышится ещё острее и горше, и я скриплю зубами, чтобы хоть так его заглушить. Это не Марченков, Марченков так не умеет. Он гордый, наглый, его ничем не испугаешь, он упрямый, как вросшая в землю скала. А рыдать здесь должен я. - Я тебя убью. Пока не поздно. Вали! Наконец, по матам пробегает глухое шуршание, хлопает дверь спортзала, и я могу больше не лежать неподвижно и не скрывать, что верхние лампы в фокусе зрения разъезжаются на сотни сверкающих обломков. Я вскакиваю на ноги и бросаюсь на ближайший "мешок", без перчаток, без бинтов, - нет времени, хочется скорее выбить из себя эту хрень, из себя или из мира, вымолотить без остатка, чтобы никогда, никогда, больше никогда. И мне хочется оказаться в самом дерьмовом спортивном фильме, чтобы "мешок" в конце концов не выдержал и слетел с цепи под потолком, или я смог бы пробить его насквозь, но я ни в каком не в кино, руки немеют и опускаются сами собой, по содранным костяшкам на настил густо стекает кровь, и хер теперь знает, смогу ли я вообще выступить на этом блядском чемпионате. Сука, Марченков, ты все у меня забрал, даже это. От бессильной злости врезаюсь в "мешок" лбом, голова вспыхивает сигнальными огнями, и внутри черепа будто бы разрывается заряд тротила. Оседаю обратно на маты, из последних сил удерживая равновесие, провожаю плывущим взглядом раскачивающуюся громадину "мешка" у себя над головой, влажное пятно от моего лба на обшивке. Тишина, наступившая в коридорах школы, давит на барабанные перепонки. Я проиграл. Дальше ничего хорошего не будет.