Другое кино

Первый урок в начале недели я пропускаю, прихожу только к середине второго. Как будто бы вообще не отдыхал, обе четверти в голове склеились. Хотя соревнования-то за целое полугодие сойдут, особенно вот эти, - мясорубка и пиздец чистой воды. Охранник на входе, примерившийся было зевнуть, от неожиданности подскакивает на месте, - со стула бы ещё наебнулся, вот ржач был бы, - с минуту молча пялится то на меня, то на фотку в ученическом, потом неуверенно кивает и на всякий случай отодвигается с дороги. Расстегивая спортивную куртку на ходу, изо всех сил сжимаю губы, чтобы не смеяться. Шов на щеке и так пришлось двойной накладывать. В коридоре на первом этаже, прямо перед нашим 16-м кабинетом, замечаю Рункову и останавливаюсь как вкопанный, чтобы не привлекать внимания. Жанка сосредоточенно несёт к двери класса какой-то стеклянный кувшин с водой, и я сразу понимаю: дежурство, опять раз в месяц нужно убиться, но полить все наши изъебские цветы, сто с лишним штук. Стучу по коридорной двери, Рункова оборачивается на звук и в испуге роняет кувшин на пол: - Черт!.. - Потом присматривается и спрашивает ещё более пораженным голосом: - Рамзан, это ты, что ли?! Ухмыляюсь, выслушивая её ругательства пополам со словами сбивчивого сочувствия, пока дверь кабинета не распахивается изнутри, и оттуда, прямо по хрустящим под подошвами сменки осколкам, не подкатывает ко мне слитной волной весь наш класс: - Рамзан вернулся! - Охренеть, это тебя на чемпионате так? - Видишь что-нибудь? А говорить можешь? - Ахаха, Франкенштейн! - Ну что, Мага, выиграл? Как только звучит последний вопрос, в коридоре повисает тишина, и мои одноклассники во все глаза смотрят на меня со всех сторон, ожидая, что я скажу. Переступив с одной ноги на другую, опускаю голову и говорю, не повышая голоса: - Не-а, народ. Не получилось в этот раз ни хуя. Тишина из ожидающей становится обморочной, все замирают на своих местах так же, как стояли. Потом разом начинают невпопад гомонить, хлопать по плечам, спрашивать что-то ещё, но тут их обрывает вопль Макса Тыкоцкого из задних рядов: - Пацаны, да он пиздит, как дышит! Вот же в новостях написано: Магомадов Рамзан, чемпион России в среднем весе! И вытягивает вверх руку со светящимся экраном телефона, словно призывая всех самим посмотреть, если не верят. Гул из сожалеющего становится возмущённым, кто-то показательно бьёт меня кулаком в бок, некоторые выворачивают шеи, чтобы заглянуть в ленту "Яндекса", а потом разражаются дикими обрадованными криками. Толпа народа внезапно смыкается вокруг меня, и я понимаю, что вся эта хуева туча людей, оказывается, хочет меня обнять. Вот уж не думал, что наш класс такой дружный, мы же все - нелюдимые уебки. Краем уха слышу, как Жанка Рункова тихо говорит кому-то в стороне, отвернувшись от меня как можно дальше: -...Марченков? Марченков опаздывает же... Урока самого по себе так и не выходит - мне сообщают радостную весть о том, что Люциферша неожиданно заболела в аккурат сегодня, и не только она, а ещё и руссичка, и заменять их обеих некому, потому что Галина Анатольевна сейчас на своём Всероссе, а остальные в гробу это видали. Таким макаром у нас получаются уже просранный русский, две выпавших литры и потом ещё физкультура у Михалыча. Решаем не терять время и идти к нему прямо сейчас, всей шарой. Михалыч, узнав, в чем дело, и от души прооравшись по поводу моей защиты, тоже радуется едва ли не до слез, сдавливает меня в объятиях и ставит в пример перепуганным, но уважительно уставившимся на меня шестиклассникам. Пока моя новенькая медаль путешествует по чужим рукам, Михалыч передаёт сердечный привет Ахмеду, берет с меня обещание, чтобы я поговорил с ним, прежде чем куда-то поступать, и желает скорейшего вызова в сборную. Затем объявляет всем, что в честь такого охуенного события физкультура у 11 "Б", так и быть, на сегодня отменяется, и пока девки оглушают весь район счастливым визгом, в приказном порядке требует идти отмечать. Мы, в общем-то, как раз и собирались. Около выхода на крыльцо обнаруживается Марченков, устало расшнуровывающий уличные кроссовки. На приближающийся шум вскидывает голову и резко бледнеет, увидев перед собой моё изуродованное лицо. Снова чувствую внутри всплеск злости, - мне неприятно, я быстрее отворачиваюсь, чтобы опять не сорваться. Нет уж, хуйня, со всем этим дерьмом я завязал, все. Пока наши в несколько голосов объясняют ему, что случилось, выхожу на крыльцо, листая записную книжку в телефоне. Нужен кто-то из знакомых, кому есть восемнадцать. Закупаемся мы на славу - повезло, что от местного "Шера" до школы сто метров, нести недалеко. Наши предлагают скинуться, но я отказываюсь наотрез: несколько лет назад твердо себе поклялся, что если попаду на Всеросс и выиграю, обязательно всем проставлюсь, даже всяким там пидорам. Выпить берём разную херь вроде газировки и совсем чуть-чуть алкоголя - спасибо парням из прошлого выпуска, кто живёт прямо напротив школы и кому именно сегодня не надо в универ. В школу это все приходится шифровки ради проносить под куртками, и охранник смотрит подозрительно, но все-таки решает не встревать. Гуляем мы долго, раз уж сегодня к Михалычу не идти. Разбавленный "Гараж" идёт на ура, на вкус даже ещё более заебательский, чем коктейли в ночных клубах. Я, обрадованный тем, что наконец-то можно слезть с режима, сижу на столе у Люциферши прямо с бутылкой, остальные в беспорядке сдвигают парты. На переменах заходят поздравить остальные тела из параллели, наблюдая за всем этим и неприкрыто завидуя: кому-то вот пьянка, а кому-то химия с биологией. Но учителям нас все-таки не сдают - и на том спасибо. В самом начале - когда по времени только начинается третий урок - снова случается херня. Марченкову я не говорю ни слова и даже не подхожу, потому что нахуй надо, но краем глаза продолжаю наблюдать за тем, как он сидит неподвижно в самом углу класса, иногда передвигая из стороны в сторону стакан с нетронутым розоватым напитком. Меня это бесит, и я с трудом держу себя в руках, напоминая, что сам же себе обещал с ним больше не сраться - за секунду до того, как мой соперник по финалу по-дурацки, как лох последний, открыл мне подбородок нараспашку. Но блять! Неужели даже вежливость какую-никакую впадлу проявить? Я же знаю, нет у него аллергии на бухло, и не болеет он ничем. Просто сам по себе урод ебаный, все подряд надо испоганить, в этом и прикол. Терпение окончательно лопается, когда я вижу, как Марченков, встав из-за парты и обменявшись несколькими словами со знакомыми, вскидывает рюкзак на плечо и направляется к двери. Дожидаюсь, когда он возьмётся за ручку, и рычу вслед на весь класс: - А ну стоять, сука! Народ замолкает, будто бы нажали какую-то кнопку. Затем кто-то снова пытается меня остановить: - Да ладно, оставь ты... - Сюда подошёл!! - Я соскакиваю со стола, подходя все к такому же бледному, как мука, Марченкову, прижавшемуся лопатками к двери. Нет уж, все сегодня будет, как я хочу, потому что я, блять, не для этого выигрывал и весь казанский Дворец спорта кровью залил, чтобы всякие пидорасы потом от меня нос воротили. И не надо меня за руки держать! Мой взгляд доходчиво ему объясняет, что если он сам добровольно сейчас не подойдёт, я его сгребу в охапку и потащу, как телку, и пусть потом не ноет. При мысли о том, что я мог бы хоть так снова к нему прикоснуться, внутри, где-то за рёбрами, отзывается чем-то больным и незажившим, до сих пор, потому что я все так же этого хочу, но моя злость сильнее. А Марченков - по глазам видно - с того раза думает, что я совсем в дым неадекватный, так что спорить со мной больше не пытается и молча возвращается назад. Резко указываю ему на первую парту: - Сядь! Не глядя на меня, он бросает свой рюкзак на соседний стул и садится, сложив руки перед собой. Да ведь это и есть его парта, что ли? Получается, его. Схватив собственную бутылку "Гаража", пустую на треть, с грохотом ставлю её перед ним. Красноватые капли разливаются по дереву, Марченков вздрагивает и машинально отодвигается, но головы все равно не поднимает. Говорю ему сквозь зубы: - Пей. - Я не... - тихо начинает он, но я ударяю по столу ладонью и ору: - Пей, блять!! Почему выебываешься?! Без этого нельзя?! По классу шелестит перепуганное и еле слышное "Рамзан", но я ни на кого не реагирую - стою, упираясь в парту ладонями и наклонившись над сгорбившимся, ещё больше, чем всегда, Марченковым. И, наверное, все уже догадались, даже самые упоротые, что это у нас с ним что-то личное, но мне уже плевать. Хотя бы на такое я имею право. - Я хочу, чтобы ты отмечал, - меня разносит окончательно, я снова бью по расцарапанному дереву ладонью, и ещё, и ещё, и ещё. Ебать как я страшно выгляжу, наверное, со своей рожей, сшитой по кускам. Неизвестно даже, заживёт она когда-нибудь до конца или нет, может, я так всю жизнь теперь буду ходить. Он поэтому на меня смотреть не желает? Вот уебок, даже ведь сейчас!.. - Сука, пей до дна! Поздравляй меня!! Марченков на секунду вскидывает на меня свои потемневшие до густой синевы глаза, в них видно вину и настороженность - желание держаться подальше. Да нахуй, я сейчас ему эту бутылку об голову разобью!.. Но он хватается за горлышко своими длинными костлявыми пальцами, - неудобно, неправильно, с непривычки, - сжимает хватку крепче и поднимается, медленно оглядываясь вокруг. Все застыли на своих местах, тревожно присматриваясь то ко мне, то к нему. - За Рамзана, - говорит он наконец безжизненным голосом и запрокидывает голову, прикладывая горлышко бутылки к губам. - За Рамзана! - поспешно подхватывают остальные нестройными голосами и тоже пьют, многие чокаются что есть силы, до звона. А я стою совсем близко и смотрю на него тяжёлым взглядом, вижу все до мелочей - и его светлые лохмы, упавшие на воротник футболки, и кадык, дергающийся вверх-вниз в горле. И это все так же хуево, и все так же ничего не прошло, хоть вой в потолок от осознания, что даже ведь по пьяни у нас с ним ничего не получится, настолько мы пиздец несовместимы и вместе никчемны. Так я, блять, и думал. Золото завоевал, а сам - дешевка. Херовая вышла победа. Марченков так и не делает остановок, продолжая, будто назло, уничтожать оставшийся "Гараж" большими глотками, и когда он наконец опускает бутылку, его заметно пошатывает, а глаза блестят ярко, и губы воспаленно-красного цвета, как ободранные, - не могу на них не смотреть, даже зная, что это дикое палево, ещё и при всех. Вот сейчас он похож на прежнего Марченкова с тем его охуевшим блядским характером, и ещё секунду мне даже кажется, что он сейчас опять выскажет мне в лицо что-нибудь предельно ядовитое, и станет легче. Но он только с какой-то горькой злостью всовывает мне опустевшее стекло в руки, забирает рюкзак и проходит мимо, стиснув зубы. Хлопает дверь. Я не двигаюсь с места. Где-то на подоконнике за шторами валяется медаль.