Другое кино

В середине апреля снег исчезает с улиц, и можно ходить в одной куртке, даже не застёгиваясь. Именно благодаря этому я и сваливаю незаметно с субботнего классного часа, пока Люциферша не впаяла опять какие-нибудь бесполезные общественные работы. С хуя ли, спрашивается, их вообще должны делать мы? Средних классов в школе нет? У нас ЕГЭ так-то, а у меня ещё и вызов в сборную замаячил. Думаю о предстоящем медосмотре весь день, без перерыва на обед, уроки тоже проходят мимо, - и, видимо, поэтому не сразу замечаю, как на крыльце из-за колонны появляется кто-то ещё и выравнивает шаг рядом со мной, будто бы специально меня ждал. Я поворачиваю к нему голову и останавливаюсь прямо посреди дороги. Марченков в серой джинсовой куртке напряжённо смотрит на меня и молчит. - Не вернусь, идите нахер, - предупреждаю его сразу же, отступая под деревья. Так меня из коридора не увидеть. - У меня врачи сегодня вечером, сами делайте свою хуйню на выпускной. - Да причём здесь, - отмахивается Марченков тяжело и безнадёжно и замолкает. И смотрит, сука. Своими стекольными цветными глазами смотрит, как насквозь. Будто бы это я ему что-то должен говорить, блять! Огрызаюсь, пока снова вся эта тошнотворная поебень не началась: - Ну и все тогда. Делаю ещё несколько шагов назад, разворачиваюсь, оказываюсь в темноте под деревьями. Листья ещё не распустились, наверху одни голые ветки, но солнца нет, небо покрыто сгустившимися тучами, поэтому с самого утра повсюду мрак не хуже подвала. Особенно здесь. - Блин, да подожди ты! Оглядываюсь, недоверчиво смотря на него и спрашивая себя, а не послышалось ли мне. Марченков, на лицо до нездорового уставший и вымотанный, сходит с крыльца и приближается на несколько шагов, но не вплотную. Это меня больше всего вымораживает - ну нахуя ко мне разговаривать лезет, если нормально подойти стремается? В зоопарке, что ли, нахуй? Я его не заставлял с собой беседы проводить, это у него с башкой что-то не то. - Мне два раза повторить? Отвали от меня! - рявкаю я через плечо. Марченков не остаётся в долгу, теряя терпение и повышая голос: - Блять, Рамзан, да ты заебал! Че как баба? - За языком следи! - ору я, и внутри, будто никуда не девалась, поднимается азартная готовность скинуть с плеча и куртку, и рюкзак, и снова кинуться в драку. Смешно, блять. Под окнами директрисы оба торчим и матом друг друга кроем, заебись занятие. Я что, правда настолько деградировал? - Хорош рычать, ну, - через паузу, увидев, что я остываю, произносит Марченков, тоже уже обычным голосом. - Минуту поговорить можешь? - Нахуй мне с тобой разговаривать, - отрезаю я и разворачиваюсь обратно. Слышу, как кто-то сзади зло ругается сквозь зубы, и мне в рукав вцепляется чужая рука. Время не останавливается, но заметно спотыкается, тоже, как и я, ошалев от такого поворота. Нормально, блин. Он меня ни с кем не перепутал? Ещё свистнул бы, как собаке. Рывком перехватываю чужое предплечье и, наклонившись, вызвериваюсь Марченкову в лицо: - Так, блять, мне сломать её тебе, что ли? Третья отросла?! - Ну сломай, хер ли, если тебе легче станет! - срывается Марченков и вскидывает голову, и в глазах светятся одновременно старый ещё испуг и только что загоревшееся бешенство. - Ты ж по-другому не умеешь. Давай, хули толку! - И он со злостью, как следует вложившись, бьёт меня свободной рукой в грудь. В ответ, сцепив зубы, выворачиваю его предплечье под опасным углом, и Марченков бледнеет, резко втянув воздух носом. Но молчит, только сверлит меня острым взглядом исподлобья. Блять, да сколько ж можно-то. Отпускаю его руку, он понемногу выдыхает, но не отстраняется. По веткам начинает еле слышно постукивать холодный рассеянный дождь, с козырька над крыльцом слетает чёрная птица. На улице рядом со школой пусто, ни души - будто бы только мы и остались. - Ты бы отошёл от меня, - говорю ему на ухо, не двигаясь с места. - А то будет как в прошлый раз. Марченков ничего не отвечает, только мучительно кусает губы и как-то потерянно пожимает плечами. А я все думаю о том, что шаг назад он так и не сделал, и мне достаточно только голову чуть повернуть. Только я, блять, не буду. Я выше крыши уже заебался. Пора прекращать. - Слушай, давай по-другому как-то, а? - слышится отчаянное и безнадежное, когда меня уже почти не видно ни с крыльца, ни из окон директорского кабинета. Оборачиваюсь в который раз, смотрю, щурясь на свет, на тёмную фигуру на самой границе. Поймав мой взгляд, Марченков как-то быстро, словно ждал разрешения, подбегает ко мне, и я почти уже готов сдаться, потому что нихуя, вот ровным счётом нихуя не понимаю, и первое, что всегда поднимает голову, - это блядская надежда, от которой я никак не могу избавиться, и теперь-то точно можно сказать, что я не перестану мучиться никогда, до самого конца вот этого всего. Но ведь он прав - хули толку. Быстро провожу по размокшей земле между нами носком кроссовки, продавив в ней глубокую полосу. Щёлкаю зубами, кивнув Марченкову подбородком: - Стой здесь. Через несколько дней Марченков сваливает на свой Всеросс в Калининград. Он его, конечно, выигрывает.