Другое кино

С отцом у нас отличные отношения, даже ближе, чем с мамой. Так получилось, что он меня почти и не ругает - это обычно Ахмед делает. Отцу стоит только посмотреть с укором, и я уже знаю, что где-то накосячил, и надо исправляться. Были бы у меня свои дети - я бы, наверно, старался их так же воспитывать. Только вот такую хуйню, в которую я влез, так просто не исправить. Даже если бы мы до конца жизни разругались. - Рамзан, случилось что-то? - спрашивает он прямо, закрыв за собой дверь моей комнаты. Да, отец вокруг да около ходить не умеет, это, наверно, у меня от него. Качаю головой, стараясь смотреть открыто: - Да ничего не случилось. - Не обманывай, - укоряет меня он. - По лицу видно, сколько дней весь чёрный ходишь. Я уже Ахмеда спрашивал... Стискиваю зубы, уронив взгляд в стол. Ну да, конечно, по лицу видно! Бурчу в ответ, невежливо, еле слышно: - Треплется много ваш Ахмед. В порядке все. - Не те слова говоришь, - останавливает меня отец, пристально разглядывая с порога. - Он ведь моего лучшего друга сын, тебе названый брат. Почему ему не доверяешь, не рассказываешь, что помощь нужна? - Так и не нужна, - отзываюсь через силу, глядя на зажженную лампу. Мало мне было своего позора, теперь ещё и семью приплетать. Может, уже весь Грозный знает, а я не в курсе? - Сам разберусь. - Верю, что разберёшься, - кивает отец, подвигая к себе второй стул и присаживаясь рядом. - Не верю, что в одиночку. Рамзан, ведь и мама беспокоится, переживает. Как думаешь, нам, родителям, легко на тебя такого смотреть? Тяжело вздыхаю. Ага, а если бы узнали, в чем дело, было бы легко, сто пудов. Пытаюсь отговориться из последних сил: - Да вот за поступление волнуюсь, за ЕГЭ... - Раньше, без чемпионства, не волновался, а теперь волнуешься, - кивает мне отец, и я окончательно проваливаюсь в безысходность. Вот сейчас точно будет вопрос про девчонку, потому что какие варианты ещё-то остались, и придётся соврать и сказать, что да, в этом все и дело, а потом слушать, что я зря вообще напрягаюсь, потому что какая же откажется от такого охуительного красавца и победителя. Да уж, блять, есть одна. А больше никто и не нужен, вот ведь херота-то какая. Ничего этого я вслух говорить не хочу, потому что и без того тошно, поэтому собираюсь с духом и спрашиваю глухо: - А если я вдруг семью опозорю? Взгляд отца сразу становится неподвижным и заострившимся, как сталь. Но голос его в ответ звучит очень спокойно, даже доброжелательно: - Ты что, убить кого-то собираешься? Или чужие деньги украсть? - Нет, - неопределённо дергаю плечами, ощущая себя как никогда неуютно. Вот и как объяснить? - А как тогда ты свою семью опозоришь, Рамзан? Предки нам что запретили - закон нарушать и жить нечестно. Или не знаешь? - Закон разный бывает, - выговариваю одними губами. Тяжело так, что лишний раз не вздохнуть, но говорить надо, раз уж собрался. - Неправильно жить боюсь, отец. Так... неправильно, что вся родня от меня откажется. Что вы с мамой посмотрите и скажете: кого вырастили? Хуже этого... - Плохо я тебя воспитывал, раз ты такое говоришь, - вздыхает вдруг отец, и я обмираю, чувствуя, как мороз расползается по внутренностям. - Я виноват. Не объяснил, как следует. Ты, значит, семью так видишь? Как армейский строй? Что-то по-другому сделал - все, на расстрел. Рамзан, жизнь-то ведь твоя, не наша. Для нас с мамой главное всегда было - чтобы вы с братьями хорошими людьми выросли и себя нашли, чтобы вас самих все устраивало. И ведь думали, что получилось, а тут вот так... Я сумрачно киваю. Ну да, у старших и правда все получилось - жены, дети, работа. Про них никто слова плохого не скажет. Почему я-то такой покорёженный? Марченкова теперь нет - так я наверняка другого найду. Природа такая, блять, не переделать. Как же хуево это понимать - что ведь реально не он пидор, и дело всегда было не в нем. Если бы я с самого начала это знал - честное слово, уже удавился бы. - Рамзан, - возвращает меня к разговору отец, - ты ведь помнишь, что в тебе кровь наполовину русская? - Помню, - невесело отвечаю я. - И дед с бабкой поэтому одни. - А это не твоей мамы вина, - качает он головой. - Это, наоборот, вот то самое и есть - как семья не должна поступать. Из наших никто так не сделал. Когда вы с братьями в Чечню приезжали, слышали, чтобы кто-нибудь из родни вам хоть слово сказал? Мать вашу оскорбил? - Да мы бы... - вскидываюсь чисто машинально, от одной мысли. Отец кладёт мне руку на плечо: - Знаю, что вы бы. Не об этом речь. Для меня твой дед совсем другую жену хотел, но сказал, что выбор все равно мой будет. И ничьим позором я от этого не стал. Ты, Рамзан, не позор семьи, ты им не будешь просто из-за того, что по-другому решил, чем остальные ждали. И что бы там дальше ни случилось, если ты плохого никому ничего не сделал, никто от тебя не отвернется, понял меня? Я киваю в очередной раз, отчаявшись проглотить ком в горле. Да в том-то ведь и фишка, что сделал, просто дохренища плохого, горы. Тому человеку, с которым так нельзя было. И это если ещё всего остального не считать. - А вообще, - вдруг неожиданно добавляет отец, будто даже случайно, - ты на старших не равняйся, тебе незачем. Может, переживаешь, что точно как у них не выходит, - так не надо, ты ведь не они, ты другой. И жениться не торопись. Мы с мамой вообще думали - неплохо бы тебе в Европу съездить, жизнь посмотреть. Тем более если сборная. Результаты по медосмотру, говоришь, завтра будут?