Другое кино

Перед майскими от общей генеральной уборки отмазаться все-таки не удаётся. В этот момент я даже жалею, что меня, как большинство наших, не запрягли в конкурс чтецов или на концерт к 9 мая, - легче уж пару слов выучить, чем отскребать половину коридора. Такое чувство, что Люциферша в армии служила. Тут просто так на отъебись два часа с тряпкой не походишь, найдёт потом соринку - заново все облизывать заставит. В прямом смысле. Солнце бьёт из-за стекла прямо в ухо, пока я, скрючившись в три погибели, пытаюсь яростно оттирать пол. В углу громоздится гора отодвинутых мной же парт, на них со скучающими лицами сидят девки, уткнувшись в телефоны. Вообще-то они тут мне помогать должны, но хуй там. Ничего, полки все равно сами протирать будут. И стены тоже. Вот вы дома у себя когда-нибудь стены протираете? Ага, а Люциферша, по ходу дела, протирает. Если увидит, что стены грязные, - хер её знает, как она это понимает, по мне, и так, и так дерьмо обыкновенное, - пизды ввалит без всякой жалости. Нахер надо, я доучиться спокойно хочу. - Мага, ты спишь там, что ли, - из коридора в открытую дверь просовывается тёмная голова Тыкоцкого. Они с парнями снаружи территорию убирают - то есть, я бы так подумал, если бы их не знал, с улицы ржач на весь район. - Домывай быстрей, погнали репетицию смотреть. Ага, разбежался прямо. Нет, сама по себе мысль неплохая, потому что с репетиции нас точно никто назад не выдернет, даже если какие-то косяки. Люциферша к единству и дружности класса прямо неровно дышит, не иначе. Но я-то знаю, что там Марченков в постановке авторский текст читает, поэтому нахуй мне такое веселье. Я ещё жить хочу. И так только-только отошёл. - Домою - приду, - бормочу в ответ, выжимая тряпку. Вода в ведре чёрная, как будто в ней мешок угля растворили. Блядское солнце дробится на поверхности, режет глаза. Свалить бы. Вот так из окна выйти, - здесь первый этаж, мы такое делали уже, - и во дворы. Но я и так-то в последнее время учебу забросил, в школе сменами появляюсь. Приебутся, сто процентов, - проще потерпеть. С самого утра не проходит головная боль - достаёт с тех пор, как проснулся. Сначала было терпимо, но теперь прямо до тошноты. Прикладываю ладонь ко лбу, не обращая внимания на грязь, - лоб горячий, вода впитывается за секунды. Хочется забиться куда-нибудь в темноту и лежать, и чтоб не трогали. - Все вроде бы, - говорю девчонкам, ни к кому в особенности не обращаясь. Те с неохотой слезают с парт, а я поднимаю ведро и выхожу из класса, вылить грязную воду. Коридор с другой стороны школы, солнца здесь нет, и становится чуть полегче, хотя почти ничего не видно из-за плавающих перед глазами зеленоватых пятен. Дотащив ведро до первого попавшегося туалета, кое-как опрокидываю его в сток и тяжело приваливаюсь к раковине, глядя на себя в зеркало. Красавец просто - даже если не считать тех шрамов, которые после Всеросса так на лице и остались, вид у меня такой, будто выпускной вчера прошёл. Серый весь, встрёпанный, глаза разъезжаются, вот уже и на ногах не стою. Умываюсь холодной водой, но легче не становится, и я, оставив ведро, выхожу из помещения. В коридоре никого, только из класса доносятся голоса. Нет, в принципе, я что должен был сделать, то сделал, ко мне хуй прикопаешься. Люциферша сейчас или в столовке торчит, или в актовом зале тусуется, - и так, и так про нас тут долго ещё не вспомнит. Ну и пошло оно все тогда в жопу, я вам не железный. Но до дома в таком состоянии тоже не дойду, свалюсь где-нибудь во дворах, за гаражами. Осторожно прохожу мимо двери класса, сворачиваю в другой коридор, оставляю за спиной столовую, морщась от запаха еды. Можно бы к Михалычу попроситься, у него диван есть, не выгонит. Но ни с кем разговаривать сейчас не хочу, к тому же он меня в медпункт потащит, а что там, в медпункте, - а нихуя, потому что он закрыт семь дней в неделю, пиздец современная медицина. Выхожу на лестницу, ведущую к спортзалу, но шагаю по ней не вверх, а вниз, во второй подвал. Там и окон нет, и малолетки сегодня по домам, - красота, заебись, только бы добраться. Спустившись до конца лестницы, сворачиваю направо, в темноту, что прямо под ней. И тут же понимаю, как мне сегодня повезло - там в кучу свалены парты, стулья, вся эта старая древесина, которую из подвала постепенно выпиливают ради летнего ремонта. Если забраться в самую середину, ни одна падла снаружи не разглядит. У стены я, к своей радости, нахожу ещё и кривую стопку матов, протершихся, с лопнувшими швами, - ну да, "качалку" ведь тоже собирались переделывать. Жаль, я не увижу, этот-то год последний. Пробираюсь к ним почти на ощупь, стараясь ни обо что не споткнуться - вестибулярка совсем поехала, меня шатает из стороны в сторону, и если я прямо сейчас не лягу, то пиздец. Наконец-то залезаю на гору матов, вытягиваюсь на спине, прикрываю глаза. Достаю из кармана мобильник, не глядя отключаю звук. Все, меня нет. Просыпаюсь хер знает через сколько времени - от шороха на лестнице, а ещё от того, что где-то рядом на пол падает стул. Боль не ушла, а будто задеревенела, въелась в голову, пульсирует во лбу и в затылке. Нет сил даже открыть глаза, не то что пошевелиться. Все, что у меня сейчас получается, - молча повернуться в сторону источника звука и лежать так, пока вдруг очень близко, почти что надо мной, не раздаётся потрясённый шёпот: - Рама, это ты здесь? Ты чего тут делаешь? Вот, блять, давно я перед тобой не оправдывался, аж заскучал уже. Чтобы проверить и убедиться, что это именно Марченков, и мне с некоторых пор уже даже умирать спокойно нельзя, с трудом разлепляю глаза и пытаюсь разглядеть что-нибудь. Не-а, бесполезно, одни серые пятна. От меня вообще как будто одна голова осталась, тело еле чувствую. Рама, ну надо же. Он меня давно ещё, классе в пятом-шестом так называл. Мы тогда типа дружили, недолго совсем. Пока вот эта вся поебень не началась. - Тебя все наши уже обыскались, - продолжает Марченков, точнее, размытая тень на его месте. Я хочу его спросить, как тогда и почему именно он меня тут умудрился найти, но горло будто иглами утыкано, и я бросаю эту затею. Этот-то найдет, в самую душу залезет. - Что случилось? Голова болит? И это он хуй знает как понял, колдун несчастный. Я хочу ему сказать, что у меня болит все, что я больше никогда не встану, и проще меня прямо тут и закопать, или бетоном залить, для простоты. Но на такую длинную речь я тоже не способен, поэтому лежу тихо, пока он осторожно протягивает руку и касается сначала моего лба, потом шеи, потом запястья. - Пиздец. Ты температуру мерил хоть? На тебе что-нибудь пожарить можно, - его голос, негромкий и чуть хрипловатый, отскакивает от низкого скошенного свода, выражая все типично марченковское возмущение с нотками наезда. Я бы рассмеялся, если бы не было так хуево. - Это ты холодный, - через силу сиплю я. Чисто из упрямства - сколько он уже тут наговорил, а я все молчу. Марченков вздыхает в ответ: - Вот дебил-то, а. Слушай, полежи здесь спокойно, я сейчас приду. - Ты куда? - кошмарные мысли на грани бреда о том, что он сейчас сюда притащит Люцифершу, всех учителей и ещё и родителей, моих и его, заставляют меня ожить и механически вцепиться своими горячими клешнями в его прохладную ладонь. Хотя нет, опять я самому себе мозг ем, это я совсем по другой причине сделал. - Куда надо. Ну сказал же, что вернусь, хорош, - он мимоходом проводит мне пальцами по костяшкам и сбрасывает что-то с себя, на ощупь - обычную уличную толстовку: - Вот, держи пока, тебя и знобит ещё, поди. Я, конечно, ни на грамм ему не верю, я очень даже в курсе, что он опять пиздит и обязательно свалит, потому что всегда сваливает и оставляет одного, но спорить нет никаких сил. К тому же у меня теперь есть его охуенная толстовка, поэтому я поворачиваюсь лицом к стене и прижимаю к себе плотную серую ткань, намотав её на предплечья и уложив на неё свою рассыпающуюся на куски, побитую башку. От Марченкова вот точно так и пахнет, да. Вот поэтому всегда смешно слушать, как он Люциферше каждый раз с честным лицом доказывает, что не курит. Скотина хитрая. Прихожу в сознание в следующий раз от чего-то более приятного - Марченков длинно, не торопясь, гладит меня по спине и плечам и вполголоса приговаривает: - Слышишь, пациент, давай просыпайся, я тебе полечиться принёс. Потом уйду, будешь дальше спать. - Кто тебя, нахер, отпустит, - с трудом выговариваю я, тяжело переворачиваясь на спину и принимая у него из рук столовский гранёный стакан. Зрение вроде восстановилось, но голова до сих пор как чугунная. Марченков протягивает мне что-то на ладони, - судя по всему, это красноватая капсула "нурофена". От этого меня внезапно пробирает истеричный, режущий смех: - А они на меня не действуют. Я на них столько сижу, что все, дальше только наркота. - Пей давай, - тихо говорит мне Марченков, и я послушно проглатываю скользкий шарик, запивая его еле тёплой, безвкусной водой из столовой. Вот где я только ни бывал, везде самая мерзкая вода - это столовская, даже из-под крана лучше. Пока я разбираюсь с этим, Марченков сворачивает свою толстовку и кладёт её туда, где была моя голова - вместо подушки. Отдав ему стакан, ложусь снова. Марченков ставит его на пол, у ног, потом снова выпрямляется и вдруг начинает мерно гладить меня по лицу, по волосам, как следует прочёсывая кожу головы. Собирает липкую болезненную дрянь со лба, растирает виски и точку на переносице, проводит кончиками пальцев вдоль бровей, - и в это не верится, но боль реально уходит, целиком и полностью, почти сразу же. Я на самом деле знаю, почему - химический состав поменялся. Мы даже на биологии это проходили. Эндорфины, всякая такая хуйня. - Хватит, - чуть не пропускаю момент, когда меня отчетливо начинает клонить обратно в сон, и сдавливаю его предплечье, вынуждая остановить движение. Марченков высвобождает руку и спрашивает отстранённо: - Неприятно? - Затягивает, - неохотно признаюсь я. Марченков бросает резко: - Что, всегда так отмазываешься? Я, блять, не заставляю. - Серёг, - обращаюсь к нему еле слышно, глядя в потолок. Глаза до невозможности слезятся, поэтому приходится их снова закрыть и крепко зажмурить веки. - Врачи сказали, у меня сосуды в хлам. Если дальше выступать буду, инвалидом останусь, с концами. Я даже на Евро съездить не успел... - Ты же и так тренером хотел быть, - тихо, не сразу, отвечает он. Каким-то образом его пальцы, как вьюнки, оборачиваются вокруг моей ладони, я коротко сжимаю её в кулак. - Ну да. Хотел. Лет в тридцать, когда уже все выиграю. А теперь все, пиздец, - выдох получается жалким и сырым, я задерживаю дыхание, потому что не могу, не могу себе позволить. В висках опять начинает опасно пульсировать. - Да ладно, перестань, - он нерешительно проводит ладонью по моему предплечью, потом быстро убирает руку. Вот долбоеб, неужели правда поверил, что мне неприятно? - Ты же и так крутой. Тебя так никто победить и не смог. - Смог, - я открываю глаза и в упор смотрю на него. Марченков встречается со мной взглядом и смущённо отворачивается в сторону, но с места не двигается. Я не двигаюсь тоже, и в стенах этого сраного подземелья надолго устанавливается тишина. Когда я уже начинаю думать, что Марченков все-таки показал свою натуру и как-то незаметно съебался, он осторожно спрашивает где-то слева от меня: - Можно к тебе? Я молча киваю, и он взбирается на маты, чтобы лечь рядом. По пути едва не срывается, - они тут почти в человеческий рост, - я протягиваю ему руку и затаскиваю наверх, укладывая на себя. Конструкция опасно кренится, Марченков тут же вцепляется в меня обеими руками и замирает, чтобы все это дерьмо не потеряло равновесие и не рухнуло вместе с нами на пол. Путём простых вычислений обнаруживаем, что для того, чтобы соблюдать центр тяжести и ничего здесь не расхуярить, мы должны лежать в середине и прижиматься друг к другу, - общий вес прямо идеальный. Мне это все уже дико нравится, хоть я этого и не показываю. Сгибаю руку в локте, другой подгребая под себя свернутую толстовку, - Марченков ложится мне на локоть лохматой золотистой головой, и я тут же запускаю пальцы в эти его лохмы, так, что кисти становится не видно. На душе тут же становится легко - как будто бы то, чего давно не хватало, вернули на место, пришили, и теперь можно не беспокоиться. Потихоньку перевожу дыхание, чтобы он не заметил. - Ты как обогреватель, - фыркает Марченков, проводя по мне ладонью - от плеча и дальше, насколько длины руки хватит, не торопясь. Отмечаю, что делает он это с явным удовольствием, и очень надеюсь, что мне не кажется. Пожимаю плечами: - Ну грейся тогда. - Ну спасибо, блять, - смеётся он в ответ и переворачивается, чтобы улечься мне на грудь. Обнимаю его крепче, придерживая за лопатки, и утыкаюсь подбородком в волосы. Марченков что-то там делает с моей шеей и заодно с воротником футболки, но я не возражаю, только поглаживаю его по спине и слегка её же царапаю ногтями. Если это мне взамен того, что я в спортивной жизни потерял, - я, наверное, согласен. Лишь бы только с его стороны это не наеб был, а то кто знает. До сих пор так и не могу поверить, что он это серьёзно, - уже привык, что мне одному это надо, и только я всегда один и страдаю. - Слушай, ты чего напряжённый такой, а? - серьёзным голосом спрашивает Марченков прямо мне в ключицу. - Как будто на доске лежу. Нет, правда, если бы не та физра, я б подумал, что я не по адресу. - Так ты, сучара, заметил все-таки? - одной рукой сгребаю его за шиворот и слегка сжимаю пальцы; он ёжится. На словах "не по адресу" моя хватка сама собой становится панически тесной, но я усилием воли заставляю себя расслабиться. Он меня умнее, сам все правильно поймёт. - Бля, да кто бы не заметил, - Марченков приподнимает голову и показательно закатывает глаза. Я тут же начинаю скрыто, но усиленно собой гордиться, а он признаётся: - Я, на деле, давно уже примерно так и думал. Ну честно, ну не будет один мужик другого с пидорской темой просто так постоянно доебывать, Рамзан, это же палево пиздец! И не надо ржать, я тебе так-то умные вещи говорю. Короче, мне это раньше, ну... льстило, но я на сто процентов был не уверен. А потом вот это все. - Марченков, ты ебнутый. - Иди на хуй. В общем, я когда убедился, сначала обрадовался, а потом смотрю - а ты все равно, сука, не колешься, натурала исполняешь. Ну, я пошёл с тобой разговаривать, нормально, между прочим, поговорить хотел. Но что-то вдруг увидел, как ты там пафосно свои бинты разворачиваешь, типа как в фильмах, этих, про бокс, - и меня переклинило прямо, сам не ожидал. Думаю, ну, похуй уже, открыто к тебе полез. Ну, а ты сразу по хардкору, - как-то грустно заканчивает он, и мне снова становится стыдно. В общем-то, он и сам, как выясняется, херни натворил, но я все равно тут больше виноват. - Испугался? - как можно мягче спрашиваю я. Марченков отзывается задумчиво: - Да нет, не совсем... растерялся, скорее. Вроде бы этого и добивался, но потом резко понял, что вот так - не хочу. Нужно, чтобы чувства там какие-то... не знаю, - он смущается, хотя старается говорить небрежным тоном, и у меня внутри как будто тает что-то. Чтобы он первый вдруг про чувства заговорил! Я, блять, точно сплю! - Пиздец ты телка, Марченков, - ржу я, в свою очередь, чтобы скрыть в себе эту сопливую херню. Он возмущается: - Да нихера себе телка! Ты меня, сука, даже не поцеловал! - Он в отместку бьёт меня в плечо кулаком, я продолжаю ржать, потому что я сейчас очень счастливый. Всего час назад все было херовей некуда, я не знал, какая от меня теперь польза в этой жизни, и загибался от боли, а теперь вдруг сразу получил все, о чем всегда мечтал. Даже до конца не верю, что это мне не снится. - А хули я-то, сам бы поцеловал, - отвечаю ему, слегка приподняв бровь. Марченков с ответкой не задерживается и язвит: - А это все потому, что ты тупой. Я, блять, целых два раза пытался! Два!! - А третий раз не хочешь? - спрашиваю я, двигаясь к нему и наклоняясь к самому его лицу. Кажется, получается слишком резко - под нами начинается целое блядское землетрясение, и опять приходится вцепиться друг в друга и замереть. Марченков серьёзно предупреждает мне на ухо: - Только не урони. На самом деле, я пиздец как нервничаю, потому что вообще понятия не имею, как все это делать. Я в его физике гребаной, наверное, и то больше разбираюсь, чем в этом. Тогда, на эмоциях, как-то получилось, но сейчас же надо по-нормальному, а я долбоеб и по-нормальному не умею. Но как только мне удаётся не промахнуться и все-таки встретиться с ним губами, - вот же пидорски звучит, а, - оказывается, что это и было самое сложное, а дальше уже все само получается. Марченков ёрзает по обшивке лопатками, двигаясь поближе, слегка поворачивает мою голову к себе, за подбородок. Решительный дохуя. Он проводит большим пальцем по белой полоске на щеке, которая осталась от шрама, и я сразу же начинаю любить все свои шрамы до одного, потому что мне всегда так и хотелось, чтобы они ему нравились. Чтобы хоть что-то во мне нравилось, хоть немного. Марченков смеётся, говорит мне что-то о том, что я красивый, что у меня ресницы пушистые, как у девчонки, просит ещё раз поцеловать, постоянно забирается руками мне под футболку и вообще ведёт себя так, как будто бы хочет разом всего меня облапать, но не знает, с чего начать, и хватается за все подряд - за руки, за плечи, за шею. И кончики пальцев у него опять холодные, - это значит, опять волнуется. Я бы, наверное, тоже точно так же метался, потому что в голове все смешалось, и сердце стучит как бешеное, но руки заняты, потому что надо держать точку опоры. В конце концов каким-то образом понимаю, что нужно сделать: забираю его руки в свои и надёжно прижимаю к обшивке, и Марченков с готовностью обхватывает мои пальцы собственными, которые тут же согреваются за несколько секунд. Потому что я реально обогреватель, а ещё мне нужно, чтобы он успокоился. И он действительно расслабляется понемногу, устраивается поудобнее и целует меня, медленно и глубоко. Ещё и с языком. Никогда в жизни так не пробовал, но с первого раза понимаю, что это охуенно. И губы у него тоже охуенные. Характер такой выебистый, а губы такие мягкие, ласковые. Все, пропадаю, похоже. А ведь раньше думал, что дальше некуда. - Рама, вопрос важный, - напоминает он о себе, уже расположившись фактически поверх меня, будто одеяло. Марченков, если ему разрешить, дохрена по-хозяйски себя ведёт и сам решает, где ему лежать и что при этом трогать, и как часто. Я не возражаю, но молча ржу про себя с того, что он и здесь пиздец наглый. - Куда поступать будешь? - Да меня, в общем-то, теперь везде возьмут, - пожать плечами теперь не получится, на одном из них семьдесят килограммов довольного Марченкова, поэтому я просто говорю это очень задумчиво. - Не знаю, раньше хотел сюда, а теперь как-то все равно. Тебе зачем? - Ну мало ли, может, ты в Грозный. - Нахуя мне Грозный? Там типа с боксом проблемы или что? - Да хер тебя знает, я спросил просто. - Не-е-е, не туда точно. И не в Москву, наверное. Чего-то другого хочется, пока не решил. - А я знаю, куда поступать надо, - неприкрыто хвастается Марченков и поясняет, словив мой вопросительный взгляд: - В Кёнигсберг. - В Германию, что ли? - удивляюсь я. А вот это уже интересно. Не считая того, что немного обидно, потому что я-то уже размечтался и вообще раскатал губу. Вот так вот взял и обнаружил за полчаса, что беру и присваиваю себе людей, которые нравятся, и нихуя их потом не отпускаю. - Ага, в Германию, - фыркает он в ответ. - В бывшую. Лет так семьдесят уже. Блин, Рамзан, ты реально оленина, вот честно! Мы Великую Отечественную когда проходили, в десятом? - А-а, ты про свой Калининград, что ли? Ну так бы и сказал, а то выебываешься, как пидор, - не могу не укусить в ответ. - Что, неужели так понравился? - Ты-то? - Калининград, блять. - Ну да. Я что-то так съездил, посмотрел, - отличный город, все есть. История, опять же. По выходным можно в Европу сваливать, - перечисляет он убедительным тоном, пристально глядя на меня. - Балтийский федеральный - нормальный универ, нас там приняли так хорошо. Там и физкультурный тоже есть, и ещё вроде этот, олимпийский резерв... - Так, Марченков, - перебиваю его, поднимаясь на локте. - Притормози. То есть, это ты сейчас предлагаешь вдвоем ехать? - Ну, попробовать-то можно, - честным голосом отвечает он. Я непримиримо встряхиваю головой: - Нет, ты мне поясни. Мы типа встречаемся или что? Мутим по-серьезному? - Блять, хватит на меня наезжать, мне аж страшно стало, - хохочет Марченков и, отсмеявшись, тут же подтверждает, будто бы говорит о чем-то совершенно обычном: - Ну, я так рассчитывал, что да. - Может, ты тогда ещё хочешь, чтобы я тебе в любви признался? - широко ухмыляюсь я. Марченков старается изображать змеиное спокойствие, хотя в голосе и прорезаются тревожные нотки: - Ну признайся, хули, мне не жалко. - Я тебя люблю, пидор ебаный, - говорю торжественно, положив руку ему на левую сторону груди. Марченков на секунду теряется, ошарашенно хлопает голубыми глазами, но тут же находится с ответом: - Да я тебя тоже люблю, чурка!