В темноте

Ты уйдешь, и день последний Будет, как всегда, без света. Сколько можно Видеть это?

Буду вспоминать напрасно, Зная, что тебя не станет. Память — маленькая сволочь — Тебя помнить не устанет (МД «Д»)

— Она твоя, малыш. Развлекайся.       Голос тётки умолк. Хлопнула дверь.       Он замер.       Воздух будто застыл. Запах железа, запах страха, страданий и пыток. Дух безумия разбавил смрадом этот коктейль.       Ждал этого момента? Пожалуй. Хотел, конечно, хотел.       Медленно повернулся, сделал несколько неспешных шагов.       Тонкое, хрупкое тело перед ним на полу истерзано болью. Кровью. Её, блять, целая лужа. — Мне сказали, что я могу делать с тобой всё, что захочу. Могу дальше резать тебя или пытать. Могу трахнуть и после убить. И я должен, пожалуй, сделать всё по порядку.       Он шагнул через неё. Встал, возвышаясь. Палочка сжата в руке. — Ты чёртова дура. Какого хера ты здесь? Бесишь, бесишь, сука. Как и всегда.       В её тёмных глазах ещё более тёмная пелена. Беллатриса ослепила её любимым заклятием, и его не снять никому. — Я клянусь, Мерлином, богом и дьяволом, я сделаю это с тобой.       Её губы искусаны до крови — самой или тёткой. По щеке изо рта извилась красная полоса. Ослепительно красная.       Он опустился на корточки. — Тебе не уйти отсюда живой. От меня. Так надо. Жалость в этих стенах не живёт. Ты ведь грязь, животное. Поганое ничтожество. Ну, я думаю, ты и так это знаешь.       Коленями в кровавую лужу. Руками в неё же возле лица. Шикарный костюм безнадёжно испорчен. Пальцы, печатка с фамильным гербом и волшебная палочка стали багровыми.       Он приблизился к её лицу. Она не плакала. Дрожала, тряслась ожидаемо как будто в истерике. — Тебе сейчас больно. Я бы пообещал тебе быть нежным. Но не могу. И не могу  полностью снять это заклятие. Прости. Это попросту невозможно. Разве что так.       И невербально слова матери из детства, положив руку на её грудь. Те самые, которые всегда успокаивали его детские ссадины и синяки. — Я буду говорить с тобой. Позволишь?       Хотя, конечно, кто тебя на самом деле спрашивает?       Размазал её грязную кровь по губам. — Я крови не боюсь, Грейнджер. Даже нечистой. Твоей. Она меня даже радует. Уже во второй раз.       Чёрт. Чёрт. Он стиснул зубы, что было сил. Зажмурился, сжался. — Да, я знаю. Это была ты. Тогда в Выручай-комнате со мной была ты. Я понял это очень скоро. Незадолго до Астрономической башни. Я не смел подойти к тебе. Не смел посмотреть.       Улыбнулся так криво, так тошнотворно. — Кто бы мог подумать. Золотая отличница и вот так… Со мной. С незнакомцем. Хотя, ты умничка. Здорово замаскировала свой голос. Совсем, как я…       Она громко всхлипнула, как будто поняла что-то. Застонала протяжно и тихо. — Тебе больно, я знаю. Этот трюк слишком слаб. Но я не в силах помочь тебе. И не хочу этого делать.       Коснулся рукой её шеи и властно приподнял слабую голову. Чтобы видеть чёрное стекло её глаз. — Мне тоже больно, если тебе интересно. Мне, сука, адски больно каждый день. По-другому. Я тоже в аду. Пока ещё да. Скоро привыкну и мне станет похер. Так все говорят. Но пока… — приблизился к её лицу и едва уловимо по её носу кончиком своего… — Всё, что я знаю, это то, что я бы сдох без тебя. Вот представь, такая ирония: мне положено тебя растерзать, но я бы сдох без тебя. Каждый день. Каждую ночь. Я слышу три твоих слова. Это всё, что у меня осталось, сука, даже если неправда.       Не улыбки друзей, не беззаботное детство. Всё, что у меня осталось — твой шёпот во тьме. Твои губы. Твои слёзы. Твоё принятие. — Помнишь вот это? Я помню прекрасно. Помню всё.       Его губы коснулись её, и всхлипы умолкли в мгновение. Такие сладкие губы, Салазар. Такие её. Он вылизывал их, как сумасшедший, проник языком между. Дай, дай ещё этого вкуса. Он меня будоражит. — Мерлин, Салазар. Кто угодно. Как бы я хотел всё изменить. Как бы хотел, чтобы ты стала моей добровольно. Без чар, без отчаяния. Зная, кто я. Чтобы позволила целовать себя именно мне. Позволишь сейчас?       И он целовал ещё. Гладил её тело руками. Она замерла в тихой покорности. Дышала пока.       В ней нет грязи. Нисколько. Такая чистая, сладкая. И от этого хотелось блевать. — Хотела бы ты, чтобы я всё сделал? — шёпотом в её губы. — Всё. Слышишь? Не слышишь… — лизнул мочку её уха. — Чтобы у тебя было всё хорошо. Чтобы всё сука сделал. Один шаг, и всё будет у всех хорошо. Хотя нет, блять, я вру. Не у всех, но это не важно… Но чтобы хотя бы вы жили. Ты хочешь?       И обхватил рукой её подбородок. Потряс.       Дыши. Пожалуйста. Слушай, блять, меня, пока я говорю! — Хотела бы, чтобы я был идиотом? Чтобы променял свою жизнь и жизнь моих близких на три твоих лживых слова?       Посмотри на меня! Не видишь. Не слышишь. Чёртова тьма на глазах.  — Ты прекрасна, а мы все чудовища, — по лицу ласковыми кровавыми пальцами, втыкая волшебную палочку в её обмякшее тело. — Все, блять. Знала бы ты, как я ненавижу себя. Я всех ненавижу кроме тебя… Но что делать? Такая злая насмешка. Выживает сильнейший. И похер какого оттенка.       И палочкой ей сильнее в грудину. До конца осталась пара секунд. Закрыл глаза.       Вдох.

*************

      Круцио.       Круцио.       Таким мерзким голосом. Острыми когтями по рёбрам. Тупым лезвием наживую по коже. И чокнутый смех душевнобольной.       Она распластана на полу, как тряпичная кукла. Ей холодно в тёплой крови. Так, чёрт возьми, холодно.       Отказ всех органов чувств. Всех, кроме осязания — вот здесь она получала ощущений с лихвой…       Дикий холод, и жизнь вытекает из вен. Ум на грани срыва в безумие. Была только память и сердце, которое ещё пока билось.       И если бы в памяти сейчас, на смертном одре, всплыли луга летних трав. Или мамин пирог, или руки отца. Или улыбки друзей и радость всех приключений.       Нет.       Она снова была той дурёхой в слезах по тому, что никто не любил. Такая хорошая, такая прилежная. Так старалась, но никому не нужна. Не заслужила. Не той родилась.       Спряталась там, где её никто не стал бы искать.       Какая наивность. Её нашли и не нашли одновременно...       Из всего, что было перед глазами когда-то, она сейчас видела ту темноту. Снова там, с ним. С тем, кто выбрал её вот так странно.       Нежная кожа, мягкие волосы. Руки держали так пленительно крепко. Губы. Запах металла и льда.       И боль между ног.       Разрывало внутри. Сладко. Живое в живое. Твёрдое в мягкое. Так безобразно естественно. А она так неправильно счастлива. Получая болезненное, саднящее удовольствие, когда на миг ей больше не было пусто.       Она тогда изменила свой голос, чтобы её никто не узнал. И он не узнал, а она не узнала его. Быть может, позже, когда заклятие спало, он понял, кто прошептал ему эти слова. Но только никто не искал её после. Никто. И она не искала.       Ей было плевать.       Она просто оставила это себе. В себе. Этот безумный момент. Этот сладкий и острый. Чудовищный. Его. И понимание, что на доли секунды она полюбила.       Она заболела после как будто. И даже словила раз озадаченный взгляд мадам Помфри. Та даже потрогала её голову и живот, нахмурила брови, не оставив ни единого комментария кроме тихого: «С вами всё хорошо, мисс?».       На это она, конечно, покивала гривой, отрицая все домыслы. Ушла от ответа, надеясь, что больше никогда и никто не спросит об этом.       Никто не заподозрит неладное. Вшитое, вживлённое в тело. Чёрное и красное, влитое в белый сияющий свет.       Никто не узнает, что она зачала в себе настоящую тьму.       Потому, наверно, сейчас она выбирала ту боль. И выбрала бы ещё тысячу раз! Такая правильная. Такая глубокая. Об удовольствии, об обладании кем-то. О крови, о том, что не отделимо от жизни.       Я на самом деле хороший — её незримая нить.       Там, на тёмной стороне, они все внутри были такими. Где-то под корочкой всех злодеяний.       От этого, впрочем, ей было сложнее. Потому что она сама убивала. Живых когда-то людей. Скатывалась после в горькие слёзы хорошей, правильной девочки.       И ей было легче. Потому что она сама убивала. Убийцы тоже бывают хорошими — повторяла себе, смеясь где-то внутри дьявольским смехом. Вкушая очередную победу.       Хороший. Его руки на её теле снова как будто. Гладили, не боялись испачкаться.       Он словно лечил её, когда почти растеряла, расплескала в стороны всю свою силу, всю энергию жизни. И вот сама, обратно, как по волшебству, затекала ей в вены, под дивный ласковый шёпот, который ей было не разобрать. Под нежно-страстные движения губ.       В темноте, в страданиях, она была окутана негой. Она чувствовала это всей своей кровью. И такое, как оказалось, бывает. — Вернись… — прошептали её дрожащие губы, а из глаз, наконец, вырвались слёзы. — Будь со мной. Будь…