Романов, я вас любила

Я счастлив был с вами, ущелия гор, Пять лет пронеслось: всё тоскую по вас. Там видел я пару божественных глаз; И сердце лепечет, воспомня тот взор: Люблю я Кавказ!..

1816-1817

Саша — к лучшему или худшему — создание неумолимое. Потому что Романов, весь в отца упертого. Если решил, значит решил. Ни капли жалости, ни толики сомнения. Слово поперек кто сказал — Сибирь, что не так пошло — поменять от и до, Москва сгорела чуть не дотла… — Кавказ, — и улыбается, будто так и надо. — Мария Юрьевна, бывали на Кавказе? Побываешь тут с вами, конечно. Марии последний век не до разъездов — а кто столицу империи будет воспитывать? Кто за страной смотреть будет, пока столица на войне с Турцией где-нибудь? Вот и выходит, что про Кавказ разве что в отчетах читала. Слава Богу. — Не имела счастья, — зря, правда, признается. — Я так понимаю, отговорить вас не смогу? — И пытаться не советую, — настроился серьезно, чтоб его. — Сами же знаете, сплошная польза, воздух чистый, минеральные воды целебные, пейзажи красивые… — Дела первопрестольной вас не смущают? — если бы смущали, он бы даже не предлагал. Вот и отвечает так, будто наперед зная: — Для дел вы, уж не обессудьте, пока недостаточно сил набрались, — приобнимает. — А для поездок, стало быть… — ну хоть бы докончить дал! — А для поездок вам сил не так много понадобится, — и улыбается шире некуда. — С вами же я поеду. Вот ведь мелочь!.. И даже мелочью уже не назвать, сто с лишним лет отроду и Наполеон в свидетелях. Военная столица, имперский символ, какая он мелочь теперь? — Что насчет дел столичных? — естественно, уже все указы давно в ящик спрятал. — Считаете, от обязанностей можно убежать? — Считаю, заслужил отпуск, — и мундир поправляет, приосанившись. Ты перед кем покрасоваться надумал, глаза разуй. — Сколько с одними французами бился, еще с турками до того. Одно лето переживет император. И целует руку. Не как лет двадцать пять назад, но все еще робко. Все-таки точно уже не мелочь. Спорить абсолютно бесполезно с ним. Если надо, что угодно отложит, мир остановит вместе с империей. Плевать, что Мария безропотно соглашаться не умеет — Саша это с детства знает. С детства же это не то, что его остановит. Не остановит женская строптивость ни Сашу, ни поезд в Константиногорск. «Познакомитесь с князем Бештау, приятель мой хороший, покажет все красоты, попроси только», «удивлен я, что еще никто о Кавказе не написал», «однажды, помяните мое слово, поэмы напишут, не зря у турков отбивал по клочку земли»… — Да вы бы помолчали хоть, — между делом. Даже не в упрек, просто разговор разбавить. Вернее сказать, монолог. — Простите-простите, заболтался совсем, — неловко замолкает. Но это секунды на три тишина, не больше. Потом тему придумает новую, и тут уж извольте, Мария Юрьевна, слушать. А Мария Юрьевна и не против. Ей, честно сказать, скучно было бы без этих речей. Без Саши вообще скучно, если задуматься. Сидит напротив, рассказывает что-то вдохновленно про талант юного Пушкина, глазами блестит своими серыми. Как петербургское небо. И — по приезде становится ясно — как туман над вершинами гор. Дыхание захватывает, честно сказать. Огромный курящийся Машук, пятиглавый Бештау, белеющая цепь заснеженных вершин — вблизи Казбек, а дальше виден Эльбрус. Над головой бескрайняя лазурь, а у подножия гор цветущие сады. И новый городок, кипящий жизнью — Константиногорск — далеко-далеко, едва видать из окна кареты. — Это все ваше, — лучезарно улыбается Саша. — Для вас отвоевывал, вам здесь и гулять. — Только мне? — Если захотите, никого кроме вас не останется. Все-все-все исчезнут! — И даже вы? — кокетливо. Да так явно, что наповал: — Если будет так угодно, — смутившись. Хочется ему продолжить, что «надеюсь, не будет», только стесняется слишком. Оно и к лучшему. — Не будет, не волнуйтесь, — уверенно. — До всех остальных мне дела нет, а вы, Саша, — накрывает своей ладонью его. — Оставайтесь. Оставайся. Должен же кто-то краснеть как свекла после таких простых жестов. Нужно же Марии Юрьевне кого-то выслушивать целыми днями. А именно этим заниматься и приходится. Горы, вне сомнений, прекрасные, но не наездишься каждый день. Пару раз в неделю разве что, а остальное — воду пей целебную, да в общество входи местное. Водяное, иначе не назвать. Саша, как ни странно, водяному обществу не нравится совершенно. Между прочим, петербургский слеток, фамилия знатная, мундир генеральский. Не ссыльный, не со службы, в достатке живет точно. Еще и красив как император: высок, строен, черты выразительные. Весел, приятен, танцевать научился даже. Только вот дочку за него не сосватаешь, волочиться не будет ни за кем. По уши в «княжну Марию», как здесь прозвали, влюблен. Ни одной девушки больше в этом мире не видит, ни на какое личико милое не взглянет. А княжна Мария ему ни слова, ни полслова в ответ. — Зачем такие только приезжают, ma Cherie, — вдовствующие княгини друг с другом судачат. — Глаз мозолить, не иначе! — Лишь бы себя показать, даром что Марию свою на руках бы носил… Ему-то что здесь делать, не ссыльный и не ранен… — Chère madame, позвольте? — Марии позволение незачем, для порядка разве что. — Разве в горы одним ссыльным и раненым можно? Да еще без sujet d'adoration, чтоб интереснее было смотреть? Конечно, нахалка, сама с кем говорит не знает, тоже незнамо что здесь забыла, да еще самому Романову не отвечает взаимностью. Мария никакому обществу не приходилась по душе, местному тем более. На них еще угоди. Знать теперь будут, как косточки всем подряд перемывать. Зато девушки поговорить с ней любят. Саша хоть совсем одну ее не может оставить, умеет исчезать, когда надо. Наловчился, небось Камалия помогла. Исчезает, кстати сказать, к князю Бештау — Константиногорску самому. Что уж он в нем нашел, неясно. То ли к основанию руку приложил, то ли себя с полвека назад в нем видит. Бештау же как раз на столько Саши младше. И смотрит на него восхищенно, в рот разве что не заглядывает, каждое слово ловит. За своим языком, правда, не следит. — Ваша, Александр Петрович, princesse Maria, — подражать пытается, сам ни бельмеса в французском. — Красавица, несомненно… Саша молча выпивает вина. Ну и Марии попутно глазки строит — мол, про вас говорят, чуть вслушайтесь, комплиментами начнут сыпать. Какие, правда, от Бештау комплименты, если он только местных да черкесов видал. — Как беленькая кобылка, — резко бокал замирает в руках. — Хорошенькая, изящная, без хозяина не останется. — Вы себе что позволяете?! — вспылил. И, видать, не на шутку. — Как так о женщинах можно говорить? — А… — а что он, собственно, не так сказал? Горцы только так оценить и могут, у них лошадьми все измеряется. Марии не обидно даже, скорее смешно. — Вразумительный ответ я услышу? — «извинись!». Откуда Бештау знать, что извиниться надо, у него на лбу непонимание этого мира написано. Кавказский город в отрыве от мира, а ты от него знаний как прилично себя вести хочешь. — Геша, я услышу хоть что-нибудь? Геша молчит. Сашин льдистый взгляд, насквозь пронзающий, меньше минуты выдерживает. Так на тех смотрят, кого в лучшем случае в Сибирь ссылка ждет. В худшем… Саша снимает перчатку. Мария забывает на секунду, что сердцу нужно биться. — На рассвете завтра, — кидает под ноги. — Ищите секунданта. Пистолеты мои, заряжу сам. — Александр Петрович?.. — шепчет несчастный Бештау. — Причину, я надеюсь, не надо пояснять? Надо. И, возможно, не раз и не два. Но без Саши кто-нибудь пояснит. Саша искренне уверен, что честь Марии Юрьевны обязан защищать. А с ней поговорить? А спросить, нужно ли честь ее защищать? «Ты еще и пистолеты привез?!» «С ума сошел?» «А если…» Никаких «если». Никаких «если», Саша не промажет. Горцы, конечно, без промахов стреляют — на черкесах наловчились, но и столицу империи нельзя недооценивать. А все равно страшно где-то внутри. Вдруг на обрыве стрелять соберутся? Вдруг неудачный выстрел? Вдруг… Ночью спится… да никак не спится. Все от окон напротив взгляд не оторвать. Там уже спят, шторы задернули — сонным любой промажет, пренебрегать нельзя. Ну зачем, зачем, скажи на милость? Можно ведь и со скалы сорваться, далеко и надолго хватит. Может жизненно важные ткани пулей задеть, тебе это надо? И ради чего? Наутро ни письма, ни грамотки. Рвать и метать охота — вот ведь нахал, записку не судьба оставить! Но Мария ждет. Ждет, когда явятся. Когда снова в глаза посмотрит эти серые. Когда добьется, наконец, стоило ли того. «Когда бояться будет нечего» — само собой приходит на ум. Понятное дело, переживать не о чем, ничего страшнее пули в ногу не случится точно. Еще и обратно своим ходом приедут, руки пожимая. Не на носилках и в сознании. Да. Именно. Иначе никак. Захотелось же дураку за честь прекрасной дамы, провались он вместе с Бештау к черту! Прекрасной даме, может, не надо совсем, чтоб за нее стрелялись… — Мария Юрьевна, к вам… — камердинер, и тот, наверное, все по ее взгляду понял уже. — Пустить? — Мгм. Если медленной казни не боится, пусть зайдет. А чего ему, он с Марией рос. Столько пустых коробок, пинков и подзатыльников, что медленная казнь без разницы. Ну-ну, посмотрим. — Саша, вы… — слова предательски не находятся. Стоит, красавец. Живой. Плечо левое прострелено, рука в повязке, на рубашке подсыхают брызги красные. Рожа как у кота, который сметаны наелся. — …что? — это он о чем? — Отстоял, не волнуйтесь. — и улыбается еще. Что за выражение лица мерзкое, ты столица или мальчишка обыкновенный? В голове что должно быть, чтоб к дуэлям легкомысленно так относиться? Мог же и… — А я и не волнуюсь, — подходит к нему. Выше на голову вымахал, в глаза неудобно смотреть. — Кто ж волнуется за идиотов? И пощечину. Звонкую, резкую, обжигающую. Скажи спасибо, что не горящую. Не так сильно, как могло быть. Но все равно заслужил своим идиотизмом, не маленький ведь уже ерундой страдать. — Мне пояснить, за что? — Не нужно, — вмиг вся гордость с лица сбежала. Весь пыл угас, едва начавшись. — Правда, не стоит… безрассудство, конечно же… — есте-е-е-ественно, такой красивый жест не оценила Мария Юрьевна, как жить теперь? Какой к черту жест, ты же сильнее мог пострадать. Могло не в руку, а в сердце попасть, или того хуже. Больно ведь, адски больно, заживало бы еще долго, не говоря про… Нет. Нельзя себя обрекать на это за просто так. Или почти за просто так. Саша потирает щеку, опустив глаза. Сам не понял, за что прилетело, но понять пытается. А не получается — потому что не он тут из угла в угол бегал, на удачу надеясь и все известные молитвы вспоминая. Не он раздумывал, кто первым выстрелит, будут ли пули, надежный ли секундант нашелся. Не ему всю ночь не спалось. А может, и ему тоже — вон, лицо бледнее некуда. И стоит кое-как, за стенку держится. — Вам воды? — если б так просто все. — Н-нет, — головой качает. Самого в сторону ведет, еле на ногах стоит. — Прошу извинить… — Давайте-ка на кровать, — не хватало, чтоб тут же в обморок грохнулся. Кровать в дамской комнате, конечно, дело предосудительное. Саша протестует секунды три — видимо, пока не темнеет в глазах. Потом сам падает, головой аккурат на колени Марии. Интересно, что будет, когда в себя придет. Как вот на него злиться, рыцаря недоделанного? — Удобно? — что-то невразумительное в ответ. — Сильно голова кружится? Еще бы не сильно, сколько крови потерял. И язык не поворачивается сказать, что она права была. Никакого от правоты наслаждения, когда у тебя на коленях столица империи изволит почивать. Если и впрямь спит, кстати сказать… Оно и к лучшему. — Вот тебя кто за язык тянул? — положив руку на лоб. Холодный, даже слишком. — От Бештау другого ждать смысла нет, сам же понимаешь, — да и не так он неправ. — Зато весь Константиногорск бы про это судачил, — ага, так он прямо здесь и уснул. — Геша же как помело, один знает, все… ай… Вот не разговаривал бы, лучше ведь не станет. Без того сил нет, еще разглагольствует. Но пускай. Главное, что жив, относительно цел, хотя отлежаться придется дня полтора. Отлеживаться, правда, Саша не будет, уже завтра вскочит и будет заверять, что как новенький. Пусть хоть сейчас не дергается. — …вот, и он стрелял первым. Попал. Видать, надеялся, что упаду, но не тут-то было. Мне сдаться предлагали, да напали не на того. Выстрелил — и наповал, представьте!.. Кажется, полегчало. Временно или нет, сказать сложно. Мария все равно просит подать сладкого чаю — сахара не жалеть! — и смотрит Саше в глаза. — Ну так, не зря стрелялись? — испытующе. Знает, что он ответит. Но не знает, что повернется, поцелует в ладонь и сожмет рукой свободной. Так, чтобы обе руки к лицу прижимались. — Еще бы повторил. — Я вам повторю! На коленках и так можно полежать. И необязательно лезть под пули. И Геша, если честно, совсем не так уж неправ. И на Кавказ ехать, конечно же, стоило.