Романов, я вас любила

На балкон, Печален, смутен, вышел он И молвил: «С божией стихией Царям не совладеть».

Ноябрь 1824, Санкт-Петербург

Наводнение закончилось. Смотреть было страшно даже Марии. Бессмертной, да еще с верхних этажей дворца. В полной безопасности и без шанса где-то там оказаться. Там — в сердце Петербурга, на берегах Невы. Где воды в два с лишним роста человеческих, а улиц не видно вовсе. Где сейчас разве что берега гранитные остались безжизненно-пустые. Немудрено — погибших человек триста, а живые все боятся выходить. Вдруг опять? И не спасет никто. Даже царь сам признался — нечего здесь делать, стихия Божия, город так выстроен. Не учел Петр Великий, что Нева бурная, наводнения будут. Да-да, не учел. Марию спросить, так Петр в жизни ничто не учитывал. Окно в Европу ему подавай, причем вот на этом месте. Дескать, флот удобно строить шведам в устрашение, мощь российскую пусть новая столица покажет. О географии подумал Его Величество. А о том, чтоб столицу новую не топило — извините. Еще Сашеньку на руках носил, а каково ему, когда вред такой городу? Ладно пожары московские, воля Бога на это. На создание города — только рука человеческая. Саше теперь с этим проклятьем смириться только. Саша и пытается хоть сколько-нибудь. Стоит на дворцовом балконе, на город смотрит. Зрелище обычно торжественное, но сегодня безрадостное совсем. Мокрый гранит и пустое серое небо. Ни души вокруг. — Отсюда Васильевский видно, — тихо очень. — Там камня на камне нет. И если бы на одном Васильевском. Весь Петербург водой накрыло, все каналы и улицы. Представлять не хочется, как Саша себя чувствовал. Еще ведь в покои свои не пустил, слабость не пожелал показывать. Все на чем свет стоит ругались, что помочь не позволил. Мария одна понимала — ничем тут не поможешь. Когда твой город, жизнь и любовь твоя рушится, никого рядом видеть не хочешь. Разве только потом. — Тебе хоть лучше? — насколько может быть после такого лучше. Удивительно, что вообще встал на первые же сутки, обычно до третьих подняться не могут с такими-то разрушениями. Столица все-таки, видимо. Или просто надеется. На что-нибудь. — Немного. Выйти вот решил, подышать воздухом… — «лучше бы не выходил». Сам почти сказал. Одного взгляда же хватит, чтоб ясно стало — тут надеяться не на что. Нева беспощадна. Отец твой беспощаден. Даже к парадизу своему. Прекрасно же все знал, все риски понимал, Мария сама ему триста раз объясняла. Хочешь город новый — кто ж мешает-то, место удачное выбери только. Не на болоте со шведами рядом! Так нет, что ты, Мария Юрьевна, смыслишь, вся Россия знает, что звания столицы лишаться не хочешь. Да и не твое это дело — парадизы строить, что ты можешь тут сделать? Не ее, конечно. Только теперь-то что? А ничего. Теперь уже нечего делать. — Саш, — кладет руку на плечо. — Ты ничего не сделаешь. Петербург на века наводнениям подвержен. Мы с тобой бессильны здесь. — Почему? — его передергивает от холода. Нечего в ноябре в одной шинели нараспашку выходить. — Люди за нашу жизнь душу бы продали. Нам и время, считайте, подвластно, и прогресс, и бессмертие… все, что неподвластно им… «А мы бессильны там, где люди вершат судьбу». — Наоборот точно так же, — вот весь секрет. — Людям подвластно то, чего мы лишены, парадиз. Их создал Бог. Нас создал человек. Создать-то создал, конечно. Дал все то, чем сам обделен — вечность, силу, значимость и славу. Забыл только о том, что человека человеком делает. — Нет у нас выбора. Никогда не будет, — твердо. Мария еще век назад ему говорила, что нет иного пути, будешь жить как заложено. Правда, век назад ее Саша не понял. И не смог бы. Это со слов нельзя понять, хоть в романе в стихах опиши. Только почувствовать можно — ни с чем не спутаешь. Полнейшее бессилие. Непонимание. Паника. «За что?!» Не первое ведь наводнение. Но первое, когда понятно стало — изменить ничего не получится. Потому что так отец твой сделал, властитель судеб. Выбора тебе не оставил, творенью своему. Не оставил и в одиночестве в вечность бросил, как хочешь дальше стой. Не сказал, что Петербург — город славы только в лучах солнца. Не место здесь солнцу. Хоть сколько в небо смотри, не увидишь. И Марии, и Саше отлично это известно. Но они зачем-то все равно смотрят. — Медный всадник виден, — невпопад, не к месту, лишь бы не молчать. Не молчать и пытаться не думать. Только смотреть на фигуру на горизонте. Все он, Петр. Император-отец на бронзовом коне. — Спиной к нам, — будто мысли читает Саша. Саше как никогда страшно, наверное. И больно — за город свой, за себя, за жителей. А отец-кумир и после смерти спиной к сыну. Люди не живут вечно, но хоть бы при жизни думал о своей столице. И никто ведь руки не подаст, слишком многим Петербург насолил своим рождением. Кому не насолил, те под стол недавно перестали пешком ходить. Верь в людей потом еще. — Мария Юрьевна… — смотрит на нее в упор. По глазам видно, столько хочет сказать. А с чего начать и чем закончить, знать не знает. «Я же не смогу дальше так!» — Иди ко мне, — Мария притягивает в объятия. Не особенно умеет ласково, но старается. Не место здесь строгости, сильнее только напугает. Он ей в этом в жизни не признается, но видно же. — Не волнуйся ты. — А если снова? — прижимается сам, дрожит в ее руках. Замерз совсем, ладони вон ледяные. И стоять, наверное, устал, после наводнения-то. — Мы же избежать не сможем, что тогда? — Придумаем что-нибудь. Найдем выход. Да и было такое последний раз полвека назад, снова может не быть вовсе, — по спине гладит. Чтобы хоть успокоился, несчастное создание. В конце концов, ему всего ничего за сотню, неудивительно, что переживает так. Все переживают. — Тш-ш-ш, — тепло-мягко. Непривычно, сказать честно, но именно сейчас нужно. — Со всем ты справишься, что бы ни было. Ты же сильный, ты же столица. Даже если выбора нет. Даже если все, кто мог и не мог, одного оставят. Даже если весь мир против будет, справишься, Саша. Ты же не один здесь. Ты единственным посреди городов разрозненных не останешься, один на один с Россией и Петербургом тоже не будешь. Никто один на один быть не должен, а ты — особенно. — А если вдруг… — Мария не дает договорить, палец приложив к его губам. И первый раз улыбается ему нежно. Не весело-снисходительно, как всегда — по-другому. — Если вдруг — я помогу. Быстро целует в лоб. Чуть-чуть совсем прикоснувшись, почти бесследно. Как солнечный блик, всего на секунду. Не собирается она Сашу одного оставлять, что бы ни говорили там. Однажды бросили уже столицу на произвол судьбы, ничего мало-мальски хорошего не вышло. Пусть лучше его бросает в краску. А отчего — и выяснять не нужно.