Романов, я вас любила

Мужайтесь! Русского народа Оковы тяжкие падут, Темницы рухнут — и свобода Вас примет радостно у входа, И братья меч вам отдадут.

Лето 1826

— Обязательно разве четвертовать? — Саша листает предварительный приговор. Государю не показали еще, пока столице только. — И не много ли… Господи, тридцать человек обезглавить, что за зверство?! — Не зверство, Саш, — кивает Мария. — Вынужденная мера. Потому что чем страшнее восстание, тем показательней подавить нужно. Простое правило, временем проверено. А декабристское восстание из последних — страшнейшее. Настолько, что не верится до сих пор. Дворяне, привилегированный класс. Все сплошь титулованные, достаток у многих немалый. Имения, души, выслуга военная. И образование, конечно, соответствующее. Вот эти люди — и чуть переворот не совершили. Одному Богу ведомо, как близко к цареубийству были. Свержение самодержца, может, не удалось бы, но Николая с Михаилом не пристрелили чудом. Черт с междуцарствием вместе с присягой, но… Но когда Саша после очередных известий чуть со стула в кабинете не рухнул, нешуточно страшно стало. Один спущенный курок — и крах империи. А значит, крах столицы. Мария за него так никогда не волновалась. Никто за век с лишним не смог так власть сильно пошатнуть. И тут от тех, кого все выделять старались, блага всевозможные давали, дороги на все стороны света открыли… Такой удар под дых. Подло. Страшны такой подлости последствия. Страшно в бледное, как снег за окном, лицо всматриваться, добиться чего-то пытаясь. Какое там добиться, ладно если два слова свяжет. Угроза власти — боль до звезд перед глазами, сознание в клочки разрывает, приложиться о стенку хочется. Марии напоминать не надо, хорошо слишком знает. «Милорадович убит». Саша падает на колени. Генерал-губернатор, вместе французов били. «Орлова отбили дважды». Снова падает, только пробуя встать. Об угол стола виском. Конная гвардия, последняя надежда. «Еще два полка… Гренадерский и Гвардейский». Тихий, вымученный стон. Опять солдаты. «Оболенский — новый глава». Мария встает. Нельзя медлить больше, пора вмешаться. А Саша… — …смертную казнь ссылкой заменить. Всем тридцати, а лучше и остальным. Половину в Сибирь, половина — Кавказ. Пятерых главных без лишних издевательств повесить. — Ты в своем уме, Саш? Это вот он серьезно сейчас? Забыл, как от боли плакать был готов? Как царская семья дрожала в страхе, ожидая пулю словить? Как полк за полком прибывали на Сенатскую три тысячи человек?! — В своем, не волнуйтесь. Не заслуживают они так жестоко. Мария заглядывает через плечо. Саша, как ни в чем не бывало, выводит «не согласую, А. П.». Роспись ставит свою, завитушку размашистую. Приписку императору какую-никакую сочиняет, теребя в пальцах перо, только макнув в чернильницу. Раз — и подзатыльник. Такой, что едва не лбом в стол впечатывает, а чернильница несчастная тут же падает. В брызгах и руки, и платье вместе с подолом, и Сашин мундир с орденами блестящими. Но это не все. — Не заслуживают жестоко? — хватает за подбородок, щеки пальцами прижав. Сильно. — А не слишком ли ты лоялен, столица империи?! Саша запястье ее перехватывает, отпустить вынуждает. Крепко держит — на своем будет стоять. — Вот именно, — припечатывает. — Именно я здесь столица империи. Мне решать, кто заслуживает чего. — Чтоб решать, — выдергивает руку. — Головой надо думать. — А я, выходит, не думаю? — Было бы, чем еще! — голос повысив. — Цареубийц собрался миловать, да каких! Одна пуля — и нет в России самодержца! Думает он! — С пулей — не спорю, — откладывает бумаги. — Но негуманно казнить с пытками, не поймет народ! Да и государь так сказал, перечить незачем. В конце концов… Это восстание. Но не революция же, как во Франции. Никакой катастрофы не случилось ведь. У Марии дыхание со злости перехватывает. Да… да знаешь ты хоть, о чем говоришь?! Катастрофы не случилось у него! Нет, не революция ни разу, о чем вы! Зачем перечить Николаю, правда что! — Момент, конечно, с этим междуцарствием неудачный, из-под контроля вышло. За тайными обществами не уследили, вот и вылилось в три тысячи восстание. Но всего лишь восстание. Всего лишь восстание?! Всего лишь?! Как так говорить можно, столицей будучи?! — Всего лишь, действительно, — тянет, сжав в кулаке подол. — Уйма народу на Сенатской собралось, половина полков выстроились, в Николая с семьей чудом не прилетело, главы — дворяне, которых чуть не облизываем! — Мария Юрьевна! — Что Мария Юрьевна?! Милорадович пристрелен, народ взволнован, еле как обошлось! Ты все лучше меня чувствовал, в себя прийти не мог! Они слишком близки к цели были, не хуже меня понимаешь! И после этого — казнить только пятерых?! Стук глухой и громкий — Саша кулаком бьет по столу. По-армейски, так, что подпрыгивает весь стол. И поднимается во весь рост, к Марии вплотную. Смотрит зловеще сверху вниз. — Да, я сказал. Только пятерых. — Ах ты… — сквозь зубы. — Недоросль бесхребетный, а не столица. Как был у царей на побегушках, так и останешься. Рано тебе империю в руки давать, не заслужил! Заслужил, давным-давно заслужил. Неправда как есть слова, и не будут никогда правдой. Но Сашу все равно задевает, еще бы нет. Брови у переносицы сводятся, глаза блестят исподлобья. Таких слов он даже Марии не спустит. Особенно Марии, уж честно сказать. — А вам и завидно, что не в ваши руки дана? — знает, на что давить. — Хоть триста раз не заслужил, я столица России теперь. И всем, — подчеркнув. — Считаться со мной советую. Громче не говорить старается, из себя не выходит. Нарочно ведь как образцовая столица себя ведет. Бесит. — Пошел ты, — откровенно выплевывает. — Всего ничего правишь, уже незнамо кем себя возомнил. Так-то ты империю свою защищаешь, на ссылки все надеешься? — На что надеюсь — не ваше дело, — ладонью опирается, как специально, о стену, аккурат рядом с ее головой. Чтобы совсем из-за его спины света не видно стало. И взгляд не отводит, паршивец. — Но тем не менее. Решений моих не оспаривать, — низко, с угрозой. — Ваше же благо. На секунду сердце замирает. Отнюдь не в порыве гнева — а лучше бы в нем. «Делай, как я, Московия, тебе говорю. Вашим же лучше. Меньше будет восстаний». — Отойди, — каменным тоном. — Отойди, я сказала. Он отходит послушно, растерявшись. Мария почти что летит к двери. — На что столица надеется — именно что мое дело. Но раз столица настаивает, — взявшись уже за ручку. — Что я против столицы могу? Хлопает дверью. Нечего ей здесь больше делать. И быстрее отсюда подальше. Плевать, что на каблуках и бегом. Где-то в душе надежда теплится, что Саша побежит за ней. Но один коридор другим сменяется, а позади шагов не раздается. Так и проходит в покои свои в одиночестве гордом. Тут же чернила с рук смывает, яростно пятна оттирая. Пусть делает, как знает. Пусть уже как хочет поступает, его вопросы, в конце концов. Его декабристы, на его власть посягали. Марии без разницы должно быть. Но ведь… Ее же ошибок наделает. К чему милосердие сумасбродное ведет, не знать лучше никому. Такое вот восстание последним не будет точно — а потом и до катастрофы недалеко. Хотя восстания сами по себе катастрофа, с угрозой реальной уж точно. Мария помнит. Шрамы на спине тоже помнят. Пульсируют в такт сбившемуся сердцу. Мол, восстание всего лишь, да? «Не понравилось, верно, Московии, как хан подавил?» Нет. Нет, ерунда, бред. Саша таким, как Сарай-Берке, никогда не станет. Саша от касания каждого краснеет, за ручки взяться тушуется, от поцелуев в лоб имя свое забывает. Саша на чужую честь и гордость посягнуть не подумает даже, не так воспитан и создан. Но все-таки… Правильно. Он теперь столица. Сам решит, каким станет и кто под властью его окажется. Насколько безоговорочно — не им знать. И что за это будет, тоже не им. След от веревки на шее ноет. Плевать, что следов давно нет. Остаться даже не могло, не дурак же Сарай-Берке красоту портить. А все равно больно, что ни делай с этим. Сколько угодно раз свободным русским городом стань, не забудется. Повторяй, не повторяй себе, что Россия — не Русь, Российская империя — ни от кого не зависит давно, да и не будет больше никогда. Не допустит этого столица. «Именно я здесь столица империи». Не станет он таким, нет, ни за что. У него каких-то декабристов четвертовать рука не поднимается, куда уж. Не будет Саша, ее родной, можно сказать… «Решения мои не оспаривать. Ваше же благо». Не будет. Никогда в жизни. Что бы ни сделал, как бы ни смотрел. Не приснится никогда его взгляд вместо Сарай-Берке. Это же Саша.