Романов, я вас любила

После ссоры так полно, так нежно Возвращенье любви и участья…

Декабрь 1829

Три года. Для семисотлетнего города срок короткий, ничего не значащий толком. Как для смертных три месяца, может быть. Или, что проще — три дня. Но каких, прости, Господи, дня. Одиноких, сложных, никому не понятных. Странных, неловких и спутанных непривычно. Что думать, что делать, куда бежать… Теперь некуда. Три дня закончились. Вернее, Саша войну очередную закончил. Деваться от него некуда больше, лично придется встретиться. Как же, княжне первопрестольной да столицу с победой не встретить. А они так с той ссоры и не говорили ни разу. Ни письма, ни слова, ни взгляда. Во время поездок даже не виделись, нарочно причем. Ну и подумаешь! Раньше будто так не бывало, ей-богу. Она Сашу лет по пять одно время предпочитала не видеть, чтоб не мозолил глаза, тоже невидаль. Только тогда ему по людским меркам лет десять было, а видеть не хотелось из-за ерунды всякой. Если б сейчас так просто было все. Давно, давно уже не в ерунде вопрос. И давно уже Саше не десять лет. Не ребенок больше. Юный генерал, гордо по залу шагающий в мундире парадном. Как всегда, красив безукоризненно — рослый, стройный, плечи расправил, глаза блестят. Иначе-то никак, туркам изрядно досталось на этот раз. — Мария Юрьевна, — простирает ладонь Николай. — Александра нашего извольте поздравить. Да смотрите, — улыбается неприятно. — Не скупитесь на похвалу. И давай про войну удачную разглагольствовать. Мол, ни одного поражения значимого, подвиг брига один чего стоит, о прочем не говоря. Вот как справилась наша столица империи, не зря один всю кампанию вел… А они всю эту отповедь лицом к лицу стоят. Молча мнутся, в глаза не смотрят. Мария пытается честно, да не выходит никак. Что вот он в ответ на взгляд сделает? Ничего, конечно. Обвинять не в чем, оба виноваты. На себя вину не возьмешь по той же причине. — Ну поздравьте же, — подстрекает все Николай. Провались ты к черту, честное слово. Без тебя тошно. Но все-таки послушать приходится. Мария правую ладонь тянет, руки чтоб пожать. Саша несмело свою протягивает в белой перчатке с иголочки. Тоже боится, откуда начать, не знает. Да и что начать, если начинать нечего? — Так и быть, поздравляю, — бесцветно, ордена на мундире разглядывая. — Недурно вышло на сей раз, — невпопад и не в тему, но кто ей что скажет. Николай доволен, и ладно, сбежать поскорее в сад можно. Подальше и без оглядки, на Сашу не оборачиваясь. И что, что декабрь сейчас. Быстро надеть шубу, шапку не забыть, варежки обязательно, чтоб не замерзли руки. Зимы в Петербурге всегда холодные. Зимний сад, впрочем, вечером всегда красив. Кому скажешь, те не поверят, но зиму Мария любит. Белиза сплошная кругом, ветви деревьев и то запорошило. Чисто, светло, хотя вечер уже. Синие тени повсюду, свет из дворцовых окон на снегу бликует. Тишина, покой, будто бы вечный сон. Никого вокруг на десятки шагов. Не чета сумбурным бальным залам, где чихнуть сейчас негде. Где суета, запах духов и пота, болтовня пустая и танцы дурацкие. Только снежинки, с неба летящие, и небо ночное. Без звезд сегодня, раз снег. Вечно здесь можно гулять, если хватит времени. Марии сейчас нет дела до времени, нет нужды часы считать. Было бы всегда так, проще было бы жить. Почему с Сашей нельзя погулять просто по саду?.. Или можно. Вон, собственной персоной у дальнего фонаря стоит. Шаги заслышав, оглядывается, подходит как специально медленно. — Добрый вечер, — нарочито учтиво. — Взаимно, — бесцветно. Снова рядом стоят. На этот раз хоть напротив не смотреть можно. Но неловкости не меньше ничуть от этого. Не сразу Мария видит, как Саша кивает на скамейку заснеженную. — Присядем? — Снег отряхни, — он выполняет послушно, на вид механически. Что там снег, пара пустяков. На скамейку таки садятся. Правда, друг от друга на разных краях, словно незнакомцы. И опять молчат — говорить-то не о чем. Вернее, есть, но такой разговор еще заведи попробуй. Не начинать же с порога обвинения кидать. Как и извиняться, на самом деле. Но и в тишине не просидишь с кем-то долго. Особенно когда холоднее будто бы резко стало. — Как хоть кампания? — вопрос идиотский, сама слышала только что о победе. — Неплохо, — ответ такой же. Такие завоевания «неплохо» у него. — Константинополь, правда, все меня не хочет принимать всерьез. Видите ли, развлечение со мной ему воевать каждый раз. — Зря он так, — усмехнувшись неловко. — Ты докажешь еще, что соперник серьезный мы. Что они, турки эти, нам сделают. — Могу надеяться разве что, — фальшиво-весело. — А сделать… да черта с два им позволю, тоже верно. — Правильно мыслишь. — Польщен. — Есть, за что. Опять тишина. Тишина-неизвестность. Тишина-ожидание. Слышно, как снежинки на землю падают, как где-то вдалеке снег хрустит. Будто даже холоднее становится — Мария пальцы сжимает в варежках. Уйти бы в тепло, да вот… Не получается. Или просто совсем не хочется. — Саша? — наконец, к нему поворачивается. Тут же, правда, на руки свои смотрит. — Я… — Вы на меня злитесь? — и он обернулся тоже. В глазах светлых надежда, надрыв, Бог один знает, еще что. Если да, то ведь рухнет все. — Нисколько, — вздыхает Мария. И вправду. — Нисколько не злюсь. Ты же из себя всего лишь вышел, не более. Он в ответ неверяще смотрит. «Раз нет, то чего три года и шагу не сделали?». Но спросить боится, мало ли, как тогда получится. — Мне, должно быть, все равно извиниться стоит, — выдохнув, продолжает. — Клянусь, дурных намерений не имел, ничего не хотел плохого. — А хотел чего? — Правоту доказать свою, — вздох тяжелый. Словно не сто с лишним лет ему, а все триста. — Доказать доказал, да сам не рад уже был. Пропади они пропадом, декабристы эти, вас только обидел. Мог же обойтись без криков, нет, понадобилось за каким-то чертом!.. Не нравится ей речь эта. Нет, складно, правдиво, видно, что говорит искренне. Не хотел действительно плохого, не думал пугать до ужаса, напоминать тем более. Но вот не хотел не он один. — Саша, — громко перебив. — Ты, может, и отличился, но и я сама хороша, — тоже виновата, что ни скажи. — Могла бы личные причины в деловые разговоры не вмешивать, тебя почем зря не выводить. Ты же не мальчишка, чтоб ругаться, право имеешь на свое решение. Подвигается ближе. Саша то же самое делает, снег стряхнув. Теперь рядом сидят совсем, плечами друг друга касаются. Марии хочется очень прижаться ближе, и даже не потому, что холодно. Нельзя пока. — Оба мы отличились, — ладонь кладет ему на колено. — Прости меня. Он привычным жестом накрывает сверху. — Вы меня тоже. И за плечо приобнимает, сам к себе притягивает. Носом утыкается в макушку, не сбив снежинки с шапки, руку ее сжимает ласково. Тепло с ним, как ни с кем больше не было. Согревает не пальцы замерзшие и не щеки, от холода красные — но где-то внутри, где сердце. Господи, как по нему Мария за три года соскучилась. И как вот так, скажите на милость, испугаться могла его, Саши Романова? Он же родной до невозможности, каждый вздох его наизусть известен, теплый, нежный. По-настоящему нежный, от души и взаправду. Абсолютно, вовсе не как… — Пойдемте в тепло лучше. Замерзнете ведь, уже дрожите от холода.