Романов, я вас любила

Как на горушке, ой, на горы, На высокою на крутой, На раздольицы широкой Там горит огонь высокой…

Июль 1831, Урал

— А вы веночек сплели уже? — дергает за рукав рыженькая Аня. Тихонько так, почти невесомо. Боится первопрестольную, малявка-Пермь. — А ты? — настроение у Марии хорошее, ругаться не хочется даже. Редко бывает такое, не каждый праздник далеко. Но сегодня… сегодня злиться не на что. В Купальскую ночь все печали горят. Аня смущенно глаза прячет. Отвечает еще тише: — Я — да, — и чуть ли не под нос сует пышный венок. Да тут все поле, не меньше. — Криво только немного… — Дай поправлю, — Мария столько венков сплела за детство, не сочтешь. И Анюткин быстро ровным в ее руках становится, цветочки все расправляются, травинки как надо смотрят. А она сияет, обратно забирая. И тут же надевает, косынку сдернув. — Красавица, — отпускает Мария, к плетению своему возвращаясь. Эти веночки еще запускать в Исеть по течению вечером, на свадьбу гадать. — Кого в женихи хочешь? Лукавит, смеется откровенно над покрасневшей вмиг Аней. Мол, что вы такое, Мария Юрьевна, спрашиваете-то, как расскажешь тайну великую. Ну-ну, тайну. Будто не видит никто, как ты на Костика Уралова смотришь, при встрече сама не своя каждый раз. — Не скажешь? — взгляд как случайно в сторону Кости кидает. — И не говори, правильно, — улыбается заговорщицки. — Не сбудется еще. Аня мнется, подол сарафана теребит. На венок в руках смотрит, за движениями как зачарованная следит. Спросит ведь сейчас, кого вы-то в женихи хотите. О ком думаете, пока цветочки друг с другом сплетаете, кому васильки да ромашки предназначены. Кто такой неповторимый-единственный, сердце первопрестольной занял? — Сбудется, — вполголоса вдруг произносит. — М? — и к чему это ты? Она кивает в ответ на венок: — Он хороший. Добрый, слова плохого не скажет. Сбудется все у вас. И вдаль смотрит. Туда, где Саша с уральскими костер собирают. Почти готово уже, к ночи ведь дело. Что-то кричат друг другу, перебирают соломы пучки, шест в центр кострища вбивают. Саше сюда, между прочим, не хотелось совершенно. Ради одной Марии и согласился Купала встречать. Вряд ли раньше когда встречал, не привык же к деревенским празднествам. Столице империи балы подавай, а тут венки с кострами какие-то. И в мундире не походишь, простую рубаху надевай. «Для вас что угодно», а сам и взглянуть лишний раз не хочет ни на что. Невдомек ему, что рубаха куда парадного мундира красивее. И куда лучше цветы в поле, чем душные залы. И пусть ребята уральские три года церковно-приходской закончили, куда как лучше с ними праздновать. Сбудется, значит… — Травы собрали, дороги Костя сказал опахать, — Аня с земли встает, юбку отряхивает. Венок не снимает, ромашки на лоб ей падают. — В бане тоже все помылись уже… — Ты это чего? — что вдруг вспомнить захотелось? Все они сделать успели, к закату справились. — Раз все сделали, костер зажигать будут! — на парней поглядывает. — Хороводы бы без нас не начали. — Не начнут, — не даст им Саша без них начать. — Но и ждать заставлять нехорошо. Поднимается вслед за Аней, венок держа в руках. Аня возражает непонимающе: — Надевайте, — машет ресницами рыжими. — Зря плели, что ли? И вправду. Что красоте пропадать, венок чудесный вышел. Цветы свежие, веточки как на подбор, листок к листку. А она еще в руках нести собралась. Надевает тут же, светлые косы вперед спустив. — Нравится? Аня кивает, глаз оторвать не может. И к костру бежит со всех ног, мальчишкам что-то кричит по пути. Ей Юра Татищев вопит что-то то ли про спички, то ли про хворост. Ну и что «запропастились не понять где, Анька, сколько можно тянуть!». — Юрий, повежливее к дамам! — Александр Петрович, вот ставишь шест — дальше ставь! — Юрий… Ай! — чуть шест не выпадает из рук. Марию заметил, а отвлекаться нельзя. А хочется, когда ж еще получится. С шестом Саша расправляется быстро, хотя не привык явно. Мальчишки соломы вокруг накидывают, соревнуются, кто череп с первой попытки на шест закинет. Ни у кого ни с третьей, ни с пятой не выходит. — Анька! Будешь забрасывать? — Юра к Ане бежит после шестого раза. Она только фыркает: — Да ну вас! — Тогда вы! — сует прямо в руки Марии. И тушуется тут же, потому что кому, валенок, предложил. — Не откажетесь? Мария с Сашей переглядывается. У него на лице недовольство сплошное. Конечно, куда там коровьими черепами кидаться, столичная княжна, дурак ты, Юрий, неотесанный. Да тебе разговаривать-то с ней не надо было, что подошел уже этикет грубо нарушило!.. Она лишь подмигивает в ответ. «Смотри и учись». — Не откажусь, — выхватив, к шесту подходит. Ровно настолько, чтоб прицелиться было удобно. Один размах, одно движение. — Мить, так? — Дальше, Мань, тебе вон высоко как кидать. Смотри, как Василиска делает… В цель. Юра рукоплещет, Костик глаза отвел. Аня глазами хлопает, а на Саше лица не будет скоро. — Вы что… — заведет сейчас про столичное достоинство, имперскую-де гордость, как можно вообще с какими-то деревенскими, которые книг-то не читали в жизни. — А ты не завидуй, — и не говорите, что неправа. Ребяческая зависть дело страшное иной раз. Саша, правда, скорее еще раз Париж возьмет, чем признается, но и так все яснее некуда. Не понимает он это. Осознать не может, что тут такого веселого, солому собирать да кидаться наперебой всем подряд. Другой потому что, с детства другим был. Даже не знает, чем иван-чай от мать-и-мачехи отличается, петербургское чудо. Ну и пусть. Показать же можно. — Мария Юрьевна, что вы хоть делаете? — возмущенно спрашивает, пока с костром возятся. Вполголоса, чтоб не услышали. — Сами мне сначала рассказываете, что мы выше этого, а потом? — Иной раз можно, — все она ему правильно рассказала, слушать не в одно ухо надо. — Столицам тоже развлекаться надо, Сашунь. На лице написано, на каком погосте он развлечения такие видал. Особенно с этим… Юрой Татищевым. И да, Париж брать веселее было. — Да хватит тебе, — треплет ему волосы. Там и без того от прически названия не осталось, не страшно. — Через костер будешь прыгать? — Если вы будете, — ультиматумы, значит, ставим. — А не испугаешься? — Будете со мной прыгать, — пока не видят, берет за руку крепко так. — Ничего на свете не испугаюсь, — и к себе тянет, второй рукой приобнимая. Ровно в эту секунду загорается, наконец, огонь. Пламя взмывается до небес, ярче любых фонарей озаряя. Отблески на траве, на одеждах, на Сашиных кудряшках в темноте танцуют. Саша в огненных отсветах красив по-особому — бледное лицо оттеняют, в серые глаза заглядывают. Засмотришься. Горячо только рядом стоять. Так тепло и так ясно, чтобы не гасло до утра. Чтобы все на свете успело сгореть и воскреснуть в этом огне. Хоровод собирается быстро, много ли девкам с ближайшего села надо. Пламя завидев, наперегонки рвутся место рядом занять. Аня между Юрой и Костей место занимает, с ними встать зовет. Мария возможности не упускает, и Саша с ней вместе. Давно она песни пела последний раз, но слова помнит. До последней строчки один-в-один как шесть веков назад. Можно слов и не знать, суть важнее намного.

Ой, на Ивана, Ой, на Купала Девушки гадали, В воду быструю Венки кидали.

Юность. Вера. Счастье, надежда и радость.

Скажи, водица, Красной девице Про жизнь молодую, С кем век вековать? Кого, реченька, Любимым называть?

И любовь. Чтобы на веки вечные, навсегда. — Прыгаем! — разомкнув круг, кричит Юра. Тут же сам разбегается, кажется, не боясь совсем. За ним и Аня, и Костя, и сельские тоже. Порознь, за руки, кого не заденет да кто прыгнет выше… Саша ее ладонь сжимает чуть крепче нужного. Она в ответ почти до боли стискивает пальцы. Горячо, ярко, то и дело сверкают в ночном небе огни костра. Лепестки красного цветка, несущие запах дыма с собой. Пепел и черный дым. Языки пламени и гарь в воздухе. Обугленные стены и золотой купол, тонущий в копоти. Дыхание сбивается. Нет, всего лишь костер. Больше ничего. — Что за позорище, кыйммәтле? Такой город красивый — и как же вышло? Ерунда все, никакого города нет. Поле, деревня, костер купальский, шест еще этот… — Будешь еще противиться, чибәр, — и за руку схватил, сильно-сильно сжал до синяков. — Дотла спалю. Воздух кончается в легких, землю вышибает из-под ног. Спалит же. До угольков, до самого основания, камешка не оставит на камне, проклятый, чтоб ему как собаке сдохнуть! Не сдохнет. Вернется еще, если запротивится Москва-чибәр. За укрывательство пожар, а потом всех в рабы за отказ ночку разделить… — Что случилось? Кто… — Мария Юрьевна, что такое? Дымом надышались, дальше отойти? Прижимает к груди, со спины обхватывает, голову на плечо опустить дает. У нее коленки дрожат, но он упасть не даст. — Испугались? — да нет же, Саш… нет. — Сами пойдете? Кивок. Видимо, такой неуверенный, что лучшим ответом Саше становится. Он не спрашивает даже, подхватывает сразу на руки. Знает, что прилетит ему за это потом, но не боится. Действительно ведь, ничего совсем не боится. Идет тихо, будто вовсе не в тягость ему, ни слова не говоря. Куда, зачем… разве важно? — Пришли, — на траву садится. Берег Исети. Никого вокруг, костер вдалеке где-то. Здесь тишина ночная. Отголоски песен и криков веселых, с закатом пришедшая прохлада. Покой и невнятная сладость объятий. Саша не спрашивает больше ни о чем. Не догадался, нет, куда там. По волосам гладит, в небо смотрит. — Такие звезды красивые, — вдруг роняет. — Как самоцветы будто. Алмазы настоящие, так сверкают… Глупости какие-то шепчет, но отпускать и не думает. В затылок дышит шумно, нарочито, наверное, размеренно-медленно. Под рубахой сердца стук слышен, тоже не быстрый нисколько. Зато гулкий, четкий. — Лучше? — речи прерывает поток. — На меня посмотрите? Мария послушно голову поднимает. Саша в ее глаз всматривается, а она — в его, куда денешься. Ясные, светлые, чистые. Он ей ладонь кладет на щеку. Без перчатки, без ничего, верно, чтобы на него одного смотрела. — Все хорошо? — обеспокоенно. — Д-да, Саш, — не лжет нисколько. Что запинается, так это случайно. — Точно? — Мгм. — Тогда прекрасно, — отпускает, обратно можно прикрыть глаза. Поглаживать продолжает, но плечо на сей раз. Удобнее так ему. Так сидеть вечность впору. Но получится разве что до первых петухов. Пока заря не займется, к рассвету не потянется. — Костер потушат скоро. — Дождутся, думаешь, нас? — А вы хотите?.. — Не попробовать будет досадно. — Я держать буду. — Я тоже.