Романов, я вас любила

Пусть нерадостна песня, что вам я пою, Да не хуже той песни победы, Что певали отцы в Бородинском бою, Что певали в Очакове деды! Да, молодцы! А девкой был бы краше… 17 сентября 1855, Турция, Карс

— Благодарю вас, Михаил, искренне, — жмет руку Муравьев. Марии неудобно как-то — не особенно оно того стоило. — Ладно вам, — мнется перед ним. — Не взяли же, штурм отбит. — То ничего! — энтузиазма полон. — Еще возьмем. Раз Севастополя не видать, хоть здесь бы преуспеть. А с резервами вашими нам, несмотря на потери, войск достаточно. Артиллерию до ума довести, и наш Карс будет, не штурмом, так измором… — И долго вы голодом их собрались морить? — с сомнением. Турки бараны те еще, рогом упрутся — до последнего простоят. — К декабрю сдадут, ручаюсь, — руку на сердце положил. Хорош он, Муравьев, добрый генерал. Оптимист только не в меру. Но попробуй ты по-другому на этой войне. Дурацкая война. Пустая, идиотская, заведомо неудачная. Дипломаты как один облажались дружно, император Николай до конца не дожил, армию тоже ухитрились как-то запустить. Ну правильно, Саша же дорогами занимался, куда бы там. Да и сам Саша хорош, впереди паровоза побежал Ибрагиму доказывать, кто на проливах главный тут. Ну и доказал. Что не он. — Князь! Кня-а-а-а-азь, поручи-и-ик! — посыльный со всех ног бежит. — Михаи-и-и-ил! — через пол-лагеря орет, поди ж ты. Муравьев еще исчез куда-то, наедине оставил незнамо с кем. — Чего тебе? — Мария осматривает критически, распознать пытается. Молодой, в мундире с эполетами, кресты на груди блестят. Да не иначе… — Граф Васильев к услугам вашим! Генерала Романова адъютант, — кланяется, как подобает. — Вас генерал к себе просит, князь Михаил. По уму подойти бы. Саша додумался, не валенок. Объяснений попросит, куда без этого. А что ему объяснять? Почему в Москве не осталась? Зачем его проступки исправляет? Как получилось, что милая барышня средь повес? Надо. Об этом точно надо. Стыдно, позор такой, молчать грех, но… Но можно подождать. Немного хоть оттянуть. — Раз просит, подойду, — Васильева совсем не туда ведет. — Только пропустим сначала стаканчик, граф? Пропустят, да не один, не два. Адъютанты до выпить не дураки, песню-другую вдогонку грянуть. И Васильев отказаться не спешит, в палатку проходит к ним. Палатка солдат полна. Собственных солдат полков гвардейских ее сиятельства великой княжны первопрестольной Московской. А выпить с солдатами и командир их должен, брат княжны по седьмому колену Михаил. Юный, безусый еще дворянин, стрижен, как лицеист, повыше плеч. Щегольствует в мундире гусарском ярко-красном, но то простительно — чай, по малолетству. Ленивый не сказал, что маловат он полками командовать, но слушай побольше их. Мария в командирах не первый раз. И в Михаилах тоже. Потому что не бабское дело война, кто будет девку слушаться. — Командир! Эй! — окликают, пока вина наливает. Хорошее, турецкое, не зря по пути обоз их обнесли. — С нами споешь? — Отчего нет, — кружкой салютуя. — Допить для храбрости дадите? — Дадим, дадим, — смеются над ней по-доброму. — Добавим даже, ну? Вина подливают до краев почти. Теплое, терпкое чуть, в голову отдает сразу. Мария как все пьет, чтоб по усам стекало, на мундир текло. Сладко, весело, без церемоний лишних. А допив, вскакивает на стол. И затягивает с ходу казачью: — Как на дикий берег, да на Черный Ерик, выгнали татары сорок тысяч лошадей… Не «Боже, царя храни!» запевать же им. Тут чин по чину — крепость не взяли, мотив не радостный. Но песню знают, подпевают все хором. Прихлебывают между строк где-то, рукавами остатки трут, Марии успевают подлить, чтоб не пересохло в горле. Такие песни басом орать, а не ее голосочком тоненьким, но чем богаты. — Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить! — задорно перекричать пытается. — За царя, за веру буйну голову сложить! Подставленную бутылку с пинка сшибает. Вдребезги, и черт с ним! Свои люди тому только рады, а генералов нет, чтоб застыдить кто мог. Да и за что, ну право! — А в станице жинка выйдет за другого, за мово товарища, забудет про меня-а-а-а-!.. — поворот на каблуках вокруг себя. Вино из кружки расплескалось, остатки залпом допивает. Р-раз, чтобы проняло! — Жалко только волю во широком по-о-о-о-оле! — мимо мотива Васильев орет. Не до адъютантства после турецкого ему. — Жалко мать-старушку да буланого коня-а-а-а-а! — с Марией чокается звонко. Так, что ручки звенят, половина на стол льется. Аккурат ей под сапоги. — Любо, братцы, любо-о-о, — а она, не заметив, размашисто к краю шагает. Спиной вперед, шатаясь немного — то ли спьяну, то ли на жаре развезло. А может, дух солдатский все. — Любо, братцы, жи-и-и-и-ить… Ай! Каблук скользит на каплях. Стол из-под ног вылетает стремительно, равновесие бесполезно ловить. Мария успевает зажмуриться только — ой, долбанется сейчас затылком, больно будет, из глаз искры полетят!.. Не летят. И затылок цел. Мягко на руки чьи-то падает. Ловкие руки, сильные, крепко держат. Не уронят, не упадешь, посмотреть на спасителя можно безболезненно. Ва-а-а-шу ж нахер!.. Вот те, бабушка, и Юрьев день. Взгляд подняв, упасть сквозь землю хочется. Руки-то сильные, крепкие, несомненно, что самые на свете надежные. А глаза — большие, распахнутые, серые — во все пять рублей. У Марии такие же, разве что цвета другого. Здрасьте. Друг на друга смотрят. Слов ни у кого нет. И тут поймал, ну что будешь делать. Где взялся, откуда возник… Потом! С минуту молчат уже, долго слишком тишина! Им неловкость не нужна. Мария поднимает кружку уцелевшую. — С нашим генералом не приходится тужи-и-и-ить! — завершает припев. Солдаты командиру рукоплещут, кто хохочет, кто вопит чего-то по пути. Саша командира спускать не торопится с рук. От шока отходит. Держит как нарочно сильно, будто прижать хочет к себе. А руки подрагивают немного — устал, наверное, после штурма-то. — Поручик, — деликатно. — Я вас отпущу? — Да-да, конечно, — скомкано. — Спасибо, ваша светлость, премного за ловкость вашу благодарен. Саша спускает аккуратно с рук. Но без улыбок мимолетных, без нежностей. Лицо напряженное, непривычно строгое. — Позвольте на пару слов, — сухо, невесело. — Васильев, с тобой отдельный будет разговор. Выходит, резко обернувшись. Жестом за собой не зовет, нужды нет в том. Выбора тоже. Молча идут друг за другом. Саша впереди, Мария за спиной его. Он одним усилием воли спину прямо держит. Штурмовали сутки, полки новые недавно совсем прибыли. Не вышло ничего, надежды мало на успех, Севастополь недавно пал. Без того на нервах, а тут еще дама сердца фортеля выкидывает. Народ-то не заметит, но Саше разбираться же. Читать, подписывать, отчитаться потом за фамилию каждую. И за поручика Михаила, бесфамильного с паспортом фальшивым, будь он неладен. Идут мимо палаток, офицерских и генеральских, лагерь со стороны обходят. Саша в редкий лесок сворачивает, мимолетно на нее глянув. — Мы куда? — вполголоса. — Туда, где ушей нет лишних. И дальше идет, словом не удостоив. Повернуться не хочет даже к ней, пока на берег речки не выходят. Место выше по течению, чем отряды русские, точно не услышит никто. Тепло и тихо, только плеск воды. А Саша и тут остается генералом Романовым. Бесстрастным, как на допросе, строгим, холодным. Честно сказать, неудобно за выходки перед ним. — Поручик, — громко выдохнув, руки на плечи Марии кладет, в глаза прямо глядит. — Ты мне скажи, тебе что не сидится на месте ровно? Не по себе от него такого. В жестах — сила, во взгляде — сталь. Но Михаил по-мужски отвечать должен. — Мало Наполеона, что ли? — вкрадчиво. — Снова геройствовать охота, не в Москве, так еще где? Не холодно уже, гневно. И не на шутку, раз Наполеона вспомнил. — Шли бы вы, генерал, с Наполеоном своим, — сквозь зубы. Давай, еще что вспомни, пока для тебя стараются! — А я дома не усижу, пока война не кончится, хоть режьте. — Усидишь, — железно, взгляда не отводя. Металлического, пронзающего. — Моего слова для этого хватит. — Правда, что ль? — оскалившись. — Так и вышлет генерал добровольца, который ему свои же полки привел? А они еще весь штурм под моей командой тыл охраняли, войска наши спасли. И кем посчитают потом тебя? — Добровольца я не вышлю, — голос понизив, к лицу наклоняется близко-близко. — А самозванку — да. Ах ты!.. — Не посмеешь, — чуть не выплевывая. Нет, каково! — Не уйдешь, посмею. Надо будет, всей России растрезвоню, кто мне помешает. — С ума сошел?! — Нечего шляться где ни попадя! — дернув, трясет несильно. — Вон обратно, я говорю! Как в голову такое пришло, быстро на высылки приказ оформлю! Ослушаться посмеешь, я… — Саша! — сама за плечи хватает. Надоело, что она как дите перед папенькой! Плохое что сделала разве? Нет! Резервы привела, провизию тоже, помощь большую оказала в штурме. Плохо, что ли? — Послушай ты сначала меня! Послушай, потом что хочешь делай! Саша только вздыхает, отстранившись. Сам не рад, что накричать пришлось. — Слушаю, — большего не нужно. Руки опустить не хочет, но и не сбивает со слов. — Эта война зашла слишком далеко, — пальцы сжав. — Не за земли, а за честь теперь. Российскую в первую очередь, раз мы развязали. — Не новости, — бесцветно. — Раз Российская честь — и твоя, значит. Не возьмем Карс, будут нашу столицу считать черт-те кем. И все, хоть Ибрагиму в гарем сдавайся сотой женой. — Не напоминай хоть ты, ей-Богу, — со стоном в голосе. — В печенках сидит уже, гад, радуется. — Вот. А я, когда честь твоя под ударом, не могу сложа руки сидеть, — ближе наклоняется. — Мне ли не знать, как она тебе дорога. Черт бы с ним, с Карсом, а с тобой что будет? Как людям в глаза посмотришь, столица России? Ладно людям, это ничего. Он ведь и городам, и царю, и сам себе в глаза смотреть как-то должен. И Петру когда-то давно обещался чести не терять. Каково ее лишиться после этого из-за турков вшивых? И как допустишь, чтоб потерял он ее? — Так ты… — пораженно. — Господи, это ради меня? — А кого? — ладони ему на лицо кладет. — Вы, конечно, с Николаем устроили, розгами всыпать мало. Но это не повод тебя наедине с судьбой бросить, никогда поводом не было. — Мать родная, — руки расслабляет на плечах. — И не страшно в битву? — Ради тебя хоть под обстрел, не испугаюсь, — с улыбкой хмыкнув. — Ничего не боюсь и бояться не стану. — И жалеть не будешь? — О чем? — О поступке своем, — со вздохом очередным. — Нелегко же девушке на войне. Грязно, холодно, удобно не поспишь, лицом не покрасуешься. Одни волосы, вон, чего стоят, — перебирает ее коротких прядок кончики. — А ведь такие красивые… — Дурашка, — обнимает за плечи его, он в ответ прижимает к груди. — Об этой ерунде точно не жалею, впредь не буду. И ни о чем другом не будет. Все сделала правильно. Подумаешь, волосы обрезать, обратно отрастут. Бывали, знаем. Да и неудобства потерпеть невелика потеря. — Прости тогда, — по спине гладит. — Прости меня, что голос повысил, не должен был. Ты не провинилась ни в чем, а я тут устроил… Войну прос…проиграли, считай, Севастополь сдали, Карс — последняя на Крым надежда. Обреченно-разочарованно, будто уже безнадежно все. Совсем веру потерял с этой войной проклятой. Мария лишь по затылку проводит нежно, узелки в волосах распускает кончиками пальцев. Неудобно так стоять, да и ноги гудят после суток. — Давай на камни сядем? — ласково. — Сапоги хоть снимешь. — Давай, — из объятий выпустив, к реке спускается ближе. Руку подает сначала даме, потом только разувается. И выдыхает блаженно, ступни в воду спустив. — Ложись, — голову кладет ей послушно на плечо. Теперь должно лучше стать. Не мешает ни шум, ни лишние слова. — Ну так вот, — Саша продолжает тихо. — Надежда последняя, а тут даже с резервами штурм не вышел, еще и адъютанта моего осколком ранило. От штатного толку чуть, позвать человека не может. Устал, как собака, присесть не дали спокойно, песни орать давай… Думаю, сейчас прикрою лавочку, а там — явленье Христа народу, хорошо, поймать успел. — А за это ты прости, — смутившись. — Разыгралась, что сказать. — Мне даже понравилось. Только смотри под ноги, когда по столу прыгаешь, — слышно в голосе улыбку. Выстраданную, но вполне себе настоящую. — Я и не успеть могу, сама знаешь. И на поле боя могу не успеть. Потому и выслать хотел, война же, страшно… — За меня страшно? — За тебя больше всех, — прижавшись щекой к эполету. — Не оттого, что девушка. Оттого, что люблю тебя, понимаешь? Оттого, что любишь? — Не хочу, чтобы тебе страдать приходилось лишний раз. Тем более, чтобы, не дай Бог, ранили или что. Да я спокойно не усну, если случится что-то с тобой. Еще и по моей вине, раз я войну развязал эту глупую. Хотел тебя до последнего не вмешивать, а ты… — А я тебя тоже люблю, — твердо. — Помочь тебе хочу, чем могу, вот и все. — Так и быть, что с тобой сделаешь, — приобнимает за талию одной рукой. — Оставайся на общих условиях, я все подпишу, ничего тебе за это не будет. Но больше вот так не делай. — Вот так — это как? — усмехнувшись, глаза на солнце щурит. Не замечает, что там Саша притих. И задумался как-то нехорошо. — Да хоть бы и вот так! — резко водой брызгает в лицо. Капель мало, но приятно разве?! — Ах ты, зараза! — в ответ! — Ну, погоди у меня! — Ты достань сначала! — с камня на мелководье прыгает. Вот же… штаны ведь будут хоть выжимай! Но Марии без разницы как-то. Сашу достать важнее. Нашлась столица империи, водой как мальчишка в речке брызгается! Он и есть мальчишка. И пускай! — Знаешь, что? — оба уже по колено мокрые, запыхались друг за другом носиться. — Что, Саш? — Может… — взгляд отводит неловко, голос понижает в полтона. — Может, в речку полностью… без всего, в смысле? А? — Ополоснуться просто! — лихорадочно руки подняв. — Ничего… такого, ты не думай, не здесь же! Там глубоко подальше, я смотреть не стану! Ну да, не станет он. Грех не посмотреть, где тут, скажите на милость, «не стану». — Зря, наверное, сказал… — стушевавшись в край. Святая ты невинность! Понадеяться ведь можно на него?.. К тому же, правда, кто прямо здесь будет в здравом уме. И сполоснуться бы не мешало, честно сказать. С начала штурма так и не мылись, аромат не розовый далеко. Он же… не сделает ничего? Не сделает же? Это ведь Саша, не абы кто… он ее любит. Он совсем не хочет неприятно сделать, боль причинить, ведь нет?.. Ладно, была ни была, когда вдвоем еще получится. — Почему зря? — лукаво губы в улыбке растянув. — Мысль дельная. Но ты раздевайся первым! — Как угодно, — как ни в чем не бывало, к берегу идет. Раздеваться, чтоб его! Марии не сказать, что прямо взглянуть охота… но хоть глазком! Мундир. Рубашка. Штаны. Панталоны. Будто ничего не стесняется, на нее не оглянулся даже! Как у себя дома, разделся и вперед! Туда, где там вода поглубже, чтоб с головой! Не смотреть! Хотя бы пока по пояс в реку не зайдет… — Ты кого ждешь? — вот вам, пожалуйста. Ровно выше пояса глубина, как специально сейчас позвал. — Я не смотрю, правда! Да смотри уже, Господи… Или не надо, лучше не смотри, не на что! Нет, как раз есть, на что, потому и не надо!.. А он и впрямь не смотрит, стоит спиной, глаза прикрыв ладонями. Мария быстро все снимает, и в воду махом. По плечи, еще подальше! В воде холодно, мурашки с непривычки, но все лучше, чем на ветру в чем мать родила стоять. — Все? — Все, можно! Сашу дважды не надо просить — тут же заходит подальше сам. Метра полтора глубины, плавать можно. Об этом тоже два раза не надо, из воды с детства не достать было его. И не просто ведь плескается, а грациозно, красиво… Еще мокрые волосы, белые плечи, торс немного видно… Хорошо, что вода холодная. Или не очень. — Хватит тебе брызгаться! — Ладно, смешно же! — Да подожди, дай умоюсь! Волосы заодно промыть нужно, грязь всю смыть с лица и рук, об остальном не говоря. Желательно, чтоб не мешал никто при этом, а лучше всего — чтоб мылся спокойно сам. Не плескался и не подглядывал! Вроде как, взгляды не бросает… а все равно неудобно как-то. С мужчиной! В воде! Раздетые! Дожили! Но не с кем попало ведь. Значит, не страшно, тем более, он не смотрит… Вон, волосы полощет, из кудрей вымывает пыль. Лицо, шея, грудь… красивая, прекрасно сложенная, широкая в меру. Не пялиться… А почему не пялиться? Неприлично, нельзя так, недостойно, супротив целомудрия!.. Какое к черту целомудрие, опять он дурачится! Стоило отвернуться! Зачем вот ледяными руками лапать, за спину тем более? Мурашки же по коже! — Ну ты что делаешь? — нет, смешно, но надоело чутка. — Саш, холодно! — А? — задумчивым тоном каким-то. — Да, прости, руки… Сейчас, — шумно выдохнув. Но не воодушевленно, печально скорее. Должно быть, таки увидел. Все вода скрывает, да не все. У нее же вся спина в шрамах. Уродливых, страшных, так и не заживших. Понятное дело, когда хлыстом лупили, когда ятаганом, ножиком могли полоснуть. Одного жеста, одного вдоха чтоб схлопотать хватало. Просто за то, что подстилки не выходит из тебя, говоришь не то, в ноги падаешь не как им надо. Такое не заживет. — Что это? — но Саша, кажется, смотрит не на то. Смотрит и пальцами касается свежей раны на лопатке левой. Там порез обычный, осколок задел неудачно. Зашито, но трогать больно. — Это вот, пока штурм шел, — плечами пожимает. — Пустая рана, не страшно. — Будет шрам, — с болью. — Еще один. — Пусть будет. Одним больше, одним меньше, — там и без того живого места нет, неважно. — Не пусть, — твердо. — Я не могу так, из-за моих ошибок… — сзади нежно прижимается, локтей касаясь пальцами. — Что мне сделать, чтобы не было больно? — выдохнув в сгиб шеи. — Чтобы больше не было шрамов? Что тебе сделать?.. — Не ошибаться, — Мария с улыбкой лицом поворачивается. — Хотя бы так глупо, — ладонями обнимает плечи, взора не отводит от Сашиных глаз. — Обещаешь мне? — Обещаю, — кивает с серьезным видом. — Если хочешь, клянусь… — Не надо, — клятв не хватало. — Лучше…знаешь, что? — М? — Дай поцеловать тебя? Не дал. Руки положив на талию, целует сам, к груди прижимает теплой. Так лучше, много лучше… — Я не ошибусь больше. Никогда не позволю из-за меня рисковать. Никогда, слышишь? Ты никогда не будешь из-за меня страдать, ты веришь? Мария целует сама, приобняв за шею. — Я верю.