Романов, я вас любила

Настанет год, России черный год, Когда царей корона упадет. Ночь с 9 на 10 апреля 1866, Санкт-Петербург

Ночью Зимний другой совсем. Вместо тысячи люстр — темнота коридоров. Беспросветная почти, только луна в окна светит. Холодно. И неуютно как-то. И огонь свечи дрожит предательски. Мария вдохнуть лишний раз боится — погаснет, до утра будет плутать. Без того непонятно, куда зашла и как обратно… сон этот еще. До сих пор, чтоб его, перед глазами стоит. Монастырь с высокими сводами. Лики святых на стенах. И голоса сестер, будто пение ангелов. Да бред это все. Ты вторая русская столица, какие монастыри и сестры! Столько веков прошло, вспоминать незачем! Сестры молитвы поют с батюшкой. В вышину, к небесам устремляя голоса свои. Служба. Такая же, как все службы. Стой да слушай, пения словам внимай. Про себя молись о добре и здравии, крестным знамением грудь осеняя. Звука упустить не смей, не то случится не так все! Изменилось разве что-то? Что тогда вспоминать? Машенька звуков не слушает, молитвы не читает. Машеньке на золотой иконостас любо глядеть. Чудится, будто Святые снисходят с небес высоких. Богородица, Спаситель, Сын Его, Святой Дух… Детская фантазия и игра бликов. Как сейчас тени пляшут в свете свечки, только и всего. Нечего бояться, надеяться не на что. Ничего не будет. Ничего. — Отмый, Господи, грехи поминавшихся зде кровию Твоею честною, молитвами святых Твоих! Какие грехи у городишка маленького? На что белому агнцу кровь и плоть Его? — Пей да молись за счастие! Пьет. «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас, грешных». Одними молитвами сыт не будешь. На Бога надейся, а ровно не сиди. Само не придет спокойствие, слава да величие. И выход не найдется сам, если где-то здесь он. Не по себе как-то в тишине этой. Будто мертвой, дыхания не слышно даже собственного. Конец службе — в храме пустота. В трапезной сестры, в комнате своей батюшка. Не углядел никто, вестимо, где Машенька. Тесно в этих стенах. Темно, тускло, неясно ничего. Это хоть ее коридор еще?.. Все, все здесь ее! Ее, Машенькино, Московское! И небо, и монастырь, и поле! И бегать когда угодно можно по нему до речки — на городок смотреть. Красивый, со стеной большой, избами добрыми да теремами резными по дереву. Может и нет… Знакомое место вроде — а вроде чужое. Не императорское крыло, не служебное, не кухня. Где же тогда… и спросить не у кого, спят все мертвым сном! Скорей глянуть бы! Не Кучково — Москва, Москва-красавица! Нет, не ее комнаты, нет, нет!.. Но не Москва через речку высится! Не стена да избы, не терема резные! Гранитные колонны, золотые шпили, громадные фасады с лепниною… Сквозняком колышет пламя. И будто не сквозняк, а выдох чей-то слышен. Показалось, конечно, показалось… Все в дыму! Все в огне до небес! Свечка от ветра гаснет! Алый, кровавый огонь! За спиной — половицы скрип! Гляди, гляди! — крики чьи-то. — Петроград! Что? Кто здесь?!.. Посмотри, повернись! Нет! Ни за что, не… Тяжелый шаг. Два. Ближе. Пожар! Пожар! Пожар! Господи, Боже, помилуй грешников!.. — Проси их окна закрывать, дует же! Мария, а… а ты чего тут? Глаза к темноте привыкают. В неярком свете черты знакомые. И голос спокойный, и бояться уж нечего. — Не спалось. Саша к ней подходит, свечку упавшую поднимает с пола. — А ты… что? — что он-то в коридоре среди ночи забыл? Только проснулся же, стоит в сорочке и растрепанный. Взгляд отводит, если в темноте не кажется. — Да тоже вот, — хмыкнув. — Уснуть не могу. Прошения еще тут разбирал до ночи, обнаглели в край столько слать… — сонно бубнит что-то под нос. И обнимает знакомым жестом за плечо. — Тебе холодно стоять, наверно, здесь? Продует же, вся дрожишь… Точно. Не заметила даже, вот ведь. Больше из комнат ночью не выйдет, хоть режьте! — Пойдем ко мне, тут за поворотом. — А обратно… проведешь? Кивнув, гладит по голове. Так и ведет в обнимку за собой, в комнаты свои. Не в кабинет, как обычно, в спальню. Уютную, маленькую спальню — бывшую Сашину детскую. Там раньше солдатики стояли куда ни ступишь, а на полках — от Воронского фигурки корабликов. Саша на кровать ей разрешает сесть, чтоб теплее. Одеяло накидывает пуховое, сам спички ищет в ящиках. Мария зачем-то в темноте комнату рассматривает. Уже не детская, конечно. Солдатики и кораблики в шкафчик убраны, чтоб не пылились. На столе не учебники грамматики-арифметики, а бумаг море в угол сдвинутых. И журнал толстый раскрыт на середине, «Русский вестник», вроде как. Прошения он разбирал, охотно верится. А может, правда разбирал. И разбирать устал. А в журнале хоть что-то кроме «из губернии Архангельской градоначальнику» написано. Или отвлечься захотелось, попробуй не отвлекаться тут. Недели не минуло, как… — Нашел! — Саша чиркает спичкой радостно. Тут же светом от свечки лицо его озаряется. Бледное, белое почти. Под глазами тени не синие даже, лиловые. Устал, должно быть… очень устал. И не спит. — Садись, — Мария рядом с собой зовет. Он сейчас должен ее под ручку до комнат провести, но… Но слишком замученный вид у него, это издевательство уж получится. Саша не спорит, с ней садится. Гладит мирно по плечу, по светлым волосам отросшим. Успокоить пытается — ее или себя хоть? Обоих, должно быть. Нелегко же, переживи покушение на царя средь бела дня еще. Мария голову опускает ему на плечо. Пальцы рук сплетает вместе. Дышит почти в унисон. Пуля в сантиметрах пролетела. Повезло. — Все хорошо? — он волосы ей откидывает со лба второй рукой. — Мгм, — прижавшись к Саше. — А у тебя? — Прекрасно, — секунды не думая, отвечает заученно. Как еще у столицы все быть может, если не лучше всех? Марию не дела столицы далеко волнуют. — Ты спал хоть? — Да. — И когда последний раз? — Вот запрещу так спрашивать, — усмехается полусонно. — Когда надо, тогда и спал… наверное. Не давали. Конечно, чуть царя полоумный не застрелил какой-то, всех подняли на уши. Все канцелярии, следователей, жандармов. А царь все, небось, на столицу свалил, сам-то реформами занят с министрами. — Нельзя же так, — мягко. Не его воля, что ругаться. — Заработаться можно, а там и… — Да с радостью поспал бы, вот те крест! — дернулся, вспылил аж. — Но расследовать дело-то надо, это тебе не лавку обнести. Ну видано ли, в центре столицы, при всем народе, не скрывшись, в царя стрелять! — Вы же стрелка поймали? — в газетах писали еще! — Поймать поймали, куда денется, — махнув рукой. — Уже и дело составили, звать его Каракозов. Казним и все тут, что с ним делать. Вздох. Печально-удрученный, безнадежный даже. И неясно — что расследовать, если виновный пойман? Разве что… если… Если больше одного виновных. — Понимаешь, он… — голос дрогнул, ладонь сильнее сжалась. — Он не один же был. Вдруг не одни эти… смерти царю хотят? Рукой по лицу проводит, глаза прикрыв. Выдыхает шумно снова, на стенку откинувшись. — Вдруг их много таких? — все еще голос дрожащий. — Мы этого-то союзников все ловим, собрать никак не можем, а вдруг больше?! Кружки, течения начались уже?! Дернувшись, голову поднимает. Чтобы Марии смотреть в лицо, прямо в глаза, взгляда не отводя. В собственном взгляде его… паника. Неизбывный панический страх. За царя. За семью. За Россию. — Вдруг… Мария, вдруг опять решат? «И вдруг получится у них». Они могут. Если и не выйдет, не перестанут. Бессмысленно, беспощадно — но добиваться будут цели своей. Всех не переловишь — что-то точно сделают. А этого столица не может допустить. — Не могу сложа руки сидеть, — вздохнув опять. — Я всех виновных должен наказать. — Всех не сможешь. Тогда весь Петербург надо сразу наказывать, без разбору проще. Сегодня пять их, завтра двадцать, уследи, кто виноват да в чем. — Нет, смогу, — сжав пальцы до предела. — Спать стоя буду, но каждого найду. Найду и под суд тут же, нечего!.. Им реформы, а они в цареубийцы, требуют еще невозможного! Без того все на свете меняем, а эти террор устраивать! Они потому и террор устраивать, что реформы. Большего хотят, мало им крестьян свободных. Не видят, что больше невозможно, и подачки злят только их. А Саша не то чтобы реформ не принимал, но скажи теперь при нем — дай Боже, если будешь цел. Вон, до чего довели. — Может, всех и не переловишь, твоя правда тут, — громко выдохнув. — Но Россию им я не отдам. И царскую семью тоже ни в жизни. За каждую царапину дорого заставлю заплатить. Ах. Да как же забыть можно-то. Не может верная столица допустить такого. Не может верный сын ослушаться отца. Не позволит Санкт-Петербург беспредела террористам. Не позволит Саша Романов его родных лить кровь. А наконец взрослый, сильный парадиз — не даст губить империю. Сам, своей рукой задушит всех и каждого, кто только посягнет. — Не получат, — по лицу Марии ведет рукой свободной. Все еще в глаза глядя, но с решимостью, сталью теперь. И каплей нежности, щемящей в сердце нежности. — Ни страну, ни семью, ни тебя. И, к себе на колени подняв, прижимает покрепче к груди. До дрожи, до спертого дыхания, будто слиться с ней пытаясь. Никогда чтобы не разделяться, не потерять, никому не позволить больно сделать. Мария это чувство знает — и сама тесней жмется. Над ухом лихорадочный, сбивчивый стук сердца. Неправильный, взволнованный, как у перепуганной насмерть пташки. Потому что Саше страшно. Как столице, как наследнику, как человеку страшно. За то, что могут навредить тому, что дорого. Тому, что любишь больше жизни. Тому и тем, за кого не жалко жизнь. Первобытный, холодный, до кончиков пальцев пронзающий страх. Довести до паники может, до слез, до крика. И мало здесь помощи Бога. — Не будет в России террористов, я клянусь… — судорожно-сбивчиво. — Не клянись. Четко. Но мягко, ласково. Не по-божески будет это, не нужно. — Не надо клясться, Саша, мое счастье, успокойся, — ладонь высвободив, треплет ему кудри. — У тебя под контролем все, бояться тебе нечего. Бросать не надо, но и тревожиться тоже. Не бежит никто устраивать революцию, тише, родной… — А если?.. «А если да? А если прямо завтра?». — Нет. Ни сегодня, ни завтра. Бояться не за кого, незачем. И Россия, и Романовы в сохранности сейчас. — А ты? Ему так это важно? Так важно, как страна и семья? Так важна против сотен одна-единственная жизнь? — Что — я? — непринужденно. — Ничего со мной не будет. В Москве террористов нет, а за себя постоять смогу. В конце концов, всегда могла. Всегда. Без исключений. Даже когда сгорали все надежды до единой, а боль прожигала насквозь. Снова… значит снова. Об этом переживать незачем. — За меня не нужно волноваться. Я всем подряд не рассказываю, где гулять люблю, — про царя-то вся страна знает все. — Все в порядке будет, не… — Останься здесь. Что? — Не уезжай в Москву. Останься здесь со мной, — теплым дыханием обдав затылок. — Я не могу знать, что в Москве безопасно, когда под носом творится черт-те что. Здесь, может, ничуть не лучше… но здесь мы будем рядом. Как ребенка опекает, казалось бы. От себя не отпустит на сантиметр, еще в письма начнет, чего доброго, заглядывать. Но «останься» же не просто так. «Останься» же «со мной». И «рядом» буду не «я», а «мы». «Я тебя защищу, только не оставляй меня…». Он никогда не просил остаться с ним. До конца был готов стоять один, без страха и упрека. Не боялся. Только сейчас попробуй не бояться, страшно же. За родных — и за нее, Марию. За первую, последнюю любовь. И страшно оставаться одному. Один на один со страхами. — Я подумаю, — как на духу честно. — И ты подумай, Саш. У тебя время есть, достаточно его. Важней понять причину, разобраться с толком. Нельзя торопиться, хорошим не закончится. — Не торопиться, говоришь? — с сомнением. «Не буду торопиться, могу и не успеть». А будешь — только хуже станет. — Именно, — с нажимом, но без строгости. — Не торопиться, не бежать. Лечь спать сейчас, ты бледный же как смерть. Не будет пользы, если без сил свалишься. — Не надо мне нотаций, — сонно-обиженно. — Сам решу. — Решай. В канцелярии завтра, не ровен час, уснешь. Саша сопит недовольно. Но все-таки из объятий выпускает, встает с кровати. К столу подходит, подсвечник поднимает в руках. Комната вся озаряется светом — и стол, и бумаги, и полки. Книжки на них разные, экономика, политика, Пушкин… «Русский вестник» вон январский, февральский на столе. На открытой страничке — Достоевского новый роман, часть вторая. Заглавие простое у него, «Преступление и наказание». Очевидно, о последнем больше речь. И на ближней полке между книжек — деревянный трехмачтовый кораблик. Старый такой, паруса пожелтевшие. — Тебе свечу оставить? — ближе подносит к лицу. — Или без нее пойдем? А, да. По комнатам же расходиться собирались. Негоже в одной кровати спать, еще застанут, что не то подумают, не дай Бог, да разнесут. Но, руку на сердце положа… черт с ним! Пускай разносят! Много чего есть на свете важнее слухов. Мария встает — и вмиг задувает огонь. — Не знаю, как ты, — непонимающему Саше улыбаясь. — А я никуда не пойду. Его ладонь своей накрыв, подсвечник ставит. И почти за руку тянет к кровати. — Будешь со мной спать? — он не понимает все еще. — Ты против? — с улыбкой одеялом накрываясь. Саша, осознав, в ответ улыбается: — Нет, конечно, нет, — ложится рядом, чтобы лицом к лицу. Глаза прикрыв, ее приобнимает одной рукой, чтобы не сбежала точно никуда. И это важней всего, что с утра подумают. Намного, намного важней. Неизвестно никому, что потом, но сегодня не будешь один. Сегодня спокойно спи. В темноте вдвоем уютно, тепло, по-домашнему. Слышно дыхание, видно только напротив лицо. Нежное, юное, даже в чем-то детское… Кого Петр править вообще посадил, Саше же семнадцать еще всего. Мальчик совсем, на полках вон кораблики. Может, и не так оно благостно — родиться быть столицей. Без выбора, без шанса. Без юности и детства, наедине с империей. И обещанием ей не позволить умереть. Так юн и совсем один… — Я не один, — вслух, что ли, сказала? — Ты же со мной. С тобой. — Спокойной ночи. И будет спокойной ночь. — Добрых тебе снов. И никаких пожаров с криками. Только тишина. А завтра, хоть трава не расти, будут они с Сашей до обеда спать. И не случится завтра ничего. А если вдруг случится — найдут, кто виноват. …А смогут найти, что делать? Сможет ли Саша все верно разрешить? И какое «верно» выбрать? Он же такой юный, пылкий донельзя, вспыхнет вот как сейчас, и… — Ты так громко-то не думай, — притянув к себе, бурчит сонно. — Мы так ведь не выспимся. Точно. Спать. Выспаться. Ни о чем не прося и не думая, мысли отпустив. Все хорошо. И завтра будет так же. А дальше — только верить, все под Богом.